Их увидели с поля раньше, чем они дошли.
К полудню у околицы стояла половина деревни, и я стоял тоже, и первое, что я сделал, — посчитал.
Четыре повозки. Двадцать четыре человека пеших. Восемь верхом.
Второе, что я сделал, — посмотрел, как они идут.
Пешие шли колонной, ровно, шаг в шаг, и когда передние остановились у околицы, задние встали через два удара сердца, и никто не наткнулся на впередиидущего.
Наши так не ходят. Наши ходят как получится: Артур впереди, Вик сбоку, Елена отстаёт и догоняет.
Восемь верховых ехали отдельно.
Не впереди колонны и не позади — сбоку и вразнобой, кто по двое, кто один, и один из них остановился шагов за двести и стоял, глядя на деревню, пока остальные проезжали мимо.
Начальство.
Так я решил в первую минуту, и в первую минуту это было единственное, что укладывалось.
* * *
Первые два дня ушли на постой.
Селить тридцать два человека в деревне негде. Двадцать четыре развели по пустым сараям у выгона и по домам, и за это надо было платить, и вот тут началось.
— По три медных с человека в день, — говорил староста. — Так и в городе.
— В городе за три дают комнату и еду, — сказал один из пеших. — А тут крыша и место на полу.
Спорили долго. Сошлись на двух с половиной.
Восьмерых верховых поселили в гильдии, и о них не спорили вообще.
Я специально послушал у ратуши, кто и сколько платит, и понял только к концу второго дня.
За двадцать четыре платила деревня.
За восьмерых не платил никто.
* * *
Через седмицу цены в лавках поднялись ещё раз, потому что тридцать два взрослых человека едят.
Через две у колодца впервые сказали при мне: «Понаехали».
Через три я услышал у гильдии другое.
— Они не за нас пришли, — говорил мужик, которого я знал плохо. — Они за себя пришли.
— Как это?
— А так. Прорвётся к фермам — с кого спросят? С города. А город кто держит?
Я стоял с ящиками и слушал.
— Ну и что, — сказал второй. — Пришли же.
— Пришли, — согласился первый. — Только сначала за именем, а потом уже за нами.
Я записал это вечером как есть, без вывода, потому что вывода не было: оба довода были верными и не мешали друг другу.
* * *
Старшего у них зовут Веск.
Ему лет тридцать пять, он невысокий, разговаривает мало и всегда стоит так, чтобы видеть выход.
Хад с ним сошёлся сразу — не подружился, а сошёлся, как сходятся два человека, которым надо делать одно дело.
Я слышал их у гильдии на третий день, потому что стоял с ящиками и меня не замечали.
Хад разложил на стойке лист и говорил долго: где встают дозоры, где узко, где овраг, откуда за пятьдесят лет выходили дважды.
Веск слушал.
— Хорошо, — сказал он, когда Хад закончил. — Так и сделаем.
И всё.
Я стоял с ящиками и никак не мог понять, что мне здесь не нравится.
Он не спорил. Он не поправлял. Он согласился со всем сразу и не задал ни одного вопроса.
Я гонял это два дня и на третий сообразил.
Он ни о чём не спросил.
Хад говорил про место, где живёт пятьдесят лет. Про овраг, который знает он и не знает никто в этой деревне, кроме тех, кто там ходил. Человек, которому это правда нужно, переспросил бы. Хотя бы раз. Хотя бы про овраг.
Веск выслушал.
Так слушают не собеседника, а человека, которого нужно дать выговориться, чтобы он не мешал дальше.
Это была гипотеза, и проверить её было нечем, и я оставил её лежать.
Хад, кажется, ничего не заметил.
Это меня беспокоило больше самой гипотезы.
* * *
Ещё я слышал, как Веск говорил со своими. Один раз, коротко, во дворе.
— Через месяц они начнут пить, — сказал он. — Через два — задирать местных. Найди им работу. Лучше тяжёлую.
— Какую?
— Любую. Дорогу к посту размыло.
Он говорил про двадцать четыре, а не про восьмерых.
Он назвал срок, за который скучающий человек портится, как называют известную величину — вроде того, за сколько сохнет кожа.
Он это не придумал. Это где-то посчитано.
* * *
Тренировались они на выгоне, по утрам, и на это ходили смотреть все дети деревни.
Первые дни — все. Потом стало скучно, и осталось пятеро.
Через две седмицы нас было двое.
Рен приходил раньше меня и садился на изгородь всегда в одном месте, с той стороны, откуда видно ноги.
Двадцать четыре занимались муштрой.
Одно и то же движение, вшестером, по счёту, и человек сбоку считал вслух, и на третьем счёте кто-то сбивался, и всё начинали заново. Потом строились и шли: трое вперёд, трое смыкались за ними. Потом наоборот.
Потом снова с самого начала.
— Скучно, — сказал Рен на четвёртый день.
— Ага.
Мы просидели ещё два часа.
Восьмерых на выгоне не было.
Они выходили не каждое утро, и не в общее время, и не туда — на дальний конец, за изгородью, где земля похуже.
Я стал ходить туда.
* * *
Первое, что я понял: они не занимаются.
То, что делали двадцать четыре, было понятно с первого взгляда, потому что было похоже на то, что делаю я. Повторяешь, пока не станет само.
Восемь не повторяли ничего.
Они расставлялись.
Кто-то говорил слово, они расходились по местам, стояли, потом сходились обратно и начинали снова с другого слова. Иногда это занимало пять ударов сердца. Иногда они просто стояли и смотрели на пустое поле, и один показывал рукой, а другие кивали.
Я смотрел на это шесть дней и не понимал ни одного движения.
На седьмой я перестал смотреть на всех и стал смотреть на одного.
* * *
Я пронумеровал их, потому что имён не знал.
Первый — самый крупный, в тяжёлом. Всегда впереди всех. Когда сходятся, он идёт первым и встаёт, и дальше почти не двигается.
Я три дня ждал, когда он ударит.
Он не ударил ни разу.
Он выставлял щит, поворачивался, делал полшага вбок — и всё. Один раз, когда двое пошли на него с двух сторон, он развернулся так, чтобы оба оказались с одной, и на этом всё кончилось, потому что они остановились и стали что-то обсуждать.
Он не для того, чтобы бить.
Он для того, чтобы били в него. И чтобы били туда, куда он захочет.
Это заняло у меня три дня.
Второй и третий — те, кто бьёт. Они всегда за Первым и всегда с разных сторон от него, и когда Первый разворачивается, они переходят вместе с ним, будто привязанные.
Четвёртый ходит.
Вот с ним я мучился дольше всего. Он не стоял впереди и не стоял сзади. Он оказывался то у Первого сбоку, то далеко позади, у тех двоих, кто не дерётся, и я две седмицы не мог понять, чем он вообще занят.
Понял на пятнадцатый день.
Он оказывался там, где становилось пусто.
Не по своему месту — по чужому. Когда Первый уходил вбок, дыру между ним и задними закрывал Четвёртый. Когда сзади оставались одни, туда шёл он же.
У него был короткий меч.
Я посмотрел на этот короткий меч и почему-то первым делом подумал не про него.
Пятый — с луком. На сходках он всегда позади всех и первым делом отходит ещё дальше. Он же чаще всех уходит из деревни — я видел его на дороге и у поста больше, чем на выгоне.
Шестая — женщина, которая не дерётся вообще.
Она стоит сзади и смотрит. У неё нет ни щита, ни лука, и один раз я видел, как после занятий она взяла за руку одного из бьющих, подержала и что-то сказала, и он покрутил кистью и кивнул.
Целительница.
Седьмой почти не появлялся на поле — он был при повозках, при мешках, и с ним ругался наш лавочник.
Восьмой — Веск.
Он стоял впереди слева от Первого, в таком же тяжёлом, и делал то же, что Первый, только меньше двигался и больше говорил.
Я долго считал, что он просто начальство и потому впереди.
Потом понял, что он не «потому». Он такой же, как Первый, — их двое, и они стоят по краям, и линия начинается там, где встанут они.
Он не при отряде. Он его часть.
Это было первое, что перевернуло мне всю картинку.
Начальство у нас стоит сбоку и смотрит. Здесь начальство стоит впереди, и именно поэтому оно решает, где встанет линия: оно этой линией и является.
* * *
Слова я купил у костра, и вышли они мне дёшево.
С двадцатью четырьмя было просто. Они скучали, а я подкладывал ветки и не задавал вопросов; вопрос я задавал один за вечер, и то когда разговор сам подходил близко.
— А почему тот, большой, никогда не бьёт?
Тот, что с шилом, посмотрел на меня как на дурачка.
— Так он защитник.
— Кто?
— За-щит-ник, — сказал он и засмеялся. — Он держит. Бьют другие.
Так я узнал слова, и оказалось, что их немного и что они у всех одни и те же.
Защитник — держит. Нападающие — бьют, обычно двое или трое. Задняя линия — те, кто не в свалке: лекарь, снабжение, стрелок. Между ними — полузащитник, который «затыкает».
— Затыкает что?
— Дырки. Он ходит.
Я сидел и складывал это со своими номерами, и всё совпало, кроме одного.
— А третий нападающий у вас есть?
— Есть. Который с кинжалом ходит.
— Он на выгоне не бывает.
— Он на дороге. Он у них ещё и глаза.
Я запомнил, что человек может занимать два места сразу, и что это, судя по всему, нормально.
* * *
Восьмерых зовут паком.
Это слово я услышал в тот же вечер и переспросил, и мне объяснили охотно и с обидой, из которой я узнал больше, чем из объяснения.
— Пак — это пак. Восемь человек, и каждый на своём месте. Их набирают знаешь как?
— Как?
— Долго.
Он поворошил угли.
— Мы вот — не пак. Мы приданные. Нас к ним цепляют, чтоб мы стояли, где скажут, и не мешались.
— А вы кто тогда?
— А мы, малый, те, у кого не получилось.
Он сказал это без всякой драмы, как говорят про погоду, и вот от этого мне стало неуютно сильнее, чем от всего остального.
— У знамени пять паков, — сказал он. — Прислали один. Ну и нас до кучи.
— Знамя?
— Знамя. Которое город держит.
Дальше я не понял почти ничего.
Он говорил про то, что знамёна между собой в союзах, и что их знамя с каким-то ещё, а с третьим — нет, и что в столице своё знамя, королевское, и потому она столица.
Я не стал переспрашивать.
Я просто запомнил слово в слово и записал дома, как записывал полтора года назад про магвери, — не понимая ни одного слова, но зная, что понадобится.
Город держит знамя. У знамени пять паков. Прислали один.
Полтора года я думал, что город — это место, где больше книг.
Оказалось, город — это место, которое кто-то держит.
* * *
Маг у них был.
Точнее, не был.
Я услышал это у ратуши: наша женщина спросила у одного из приданных, есть ли с ними маг, и спросила так, как спрашивают, когда очень хотят «да».
— Нет.
— Совсем?
— Совсем. У нас на весь город два, и оба при знамени сидят.
Он пожал плечами.
— Мы люди умений. Все.
Женщина отошла разочарованная, а я стоял и заново пересчитывал то, что знал.
За полтора года в деревне не появилось ни одного мага. Я решил, что это потому, что деревня маленькая.
Оказалось, их и в городе два.
Значит, женщина в серой мантии, которая на моём семилетии подняла над столом посуду и сделала из тьмы двух коней, — это не «редкость».
Это что-то другое, и слова для этого у меня пока нет.
Я добавил в список и не стал думать дальше.
* * *
Домой я принёс слова и в первый же вечер приложил их к тому, что было под рукой.
Получилось быстро, и мне это не понравилось.
Ворт всегда идёт первым. Он самый широкий из наших и единственный, кто носит щит, и полтора года назад его принесли из подземелья с распоротым боком, а Настя сказала, что плетуны берут спереди.
Защитник.
Артур и Вик бьют. Артур продавливает, Вик достаёт первым с длинной руки. Их двое.
Нападающие.
У Хада короткий меч, и он входит вплотную туда, где длинный уже не работает, и в отряде он старший, и при этом никогда не идёт первым.
Полузащитник. Тот, кто ходит.
Елена считает припасы и второй год спорит об этом со всеми.
Снабжение.
Игни ниже всех, уходит вперёд одна и возвращается рассказывать. Полтора года назад её ранили в том же рейде, что и Ворта, — и я тогда не понял, почему двоих, если тварей было мало.
Теперь понял.
Разведчик встречает опасность до того, как отряд успевает встать. Защитник встречает её первым, когда отряд уже встал.
Из шести человек тогда ранили ровно тех двоих, чьи места стоят первыми в очереди.
Я сидел за столом и держал это в голове, и это было неприятно совсем не так, как бывает неприятно от чисел.
У них та же схема. Просто никто не произносит слов.
Артур полтора года объясняет мне, как бить. Он ни разу не сказал, где я буду стоять.
Может, потому что рано.
А может, потому что у нас это и не называют — просто каждый годами занимает своё место, и однажды становится тем, кто идёт первым.
* * *
Одна вещь не сошлась.
У наших нет задней линии.
Нет стрелка. Нет никого, кто стоял бы позади и доставал бы то, до чего не дотянуться мечом.
Я пересчитал весь отряд дважды и все другие отряды, какие знал, и вспомнил, кто и с чем уходит к подземелью, и не вспомнил ни одного лука.
В деревне охотников, где половина мужчин били зверя, никто не ходит вниз с луком.
Я сидел с этим довольно долго.
Потом встал, вышел во двор и остановился у сарая.
Внутри, слева от двери, на отдельном стенде стоит белый лук с тремя красными камнями. Ни царапины, ни пылинки. Он стоит там всю мою жизнь.
Я постоял, посмотрел на дверь сарая и не стал заходить.
Не сейчас.
Я не знал, почему не сейчас. Обычно я знаю.
* * *
Вик подошёл ко мне сам, у сарая, и это было странно, потому что Вик обычно не подходит, а окликает с двадцати шагов.
— Слушай, боец. Дело есть.
— Какое?
— Мелкое.
Он потоптался.
— Узнай, когда отец Насти в город собирается.
Я подождал продолжения.
Продолжения не было.
— И всё?
— И всё. Только у неё не спрашивай.
Он вытащил два медяка и протянул мне.
— И это, — он показал пальцем куда-то в сторону, — не надо никому.
Я взял и сделал.
Это заняло полтора дня и три вопроса, ни один из которых не был про город: сначала я спросил у Толма, кто идёт с обозом обратно, потом посмотрел у гильдии, кому выписывают дорожное, а потом просто постоял у их забора и услышал, как старик говорит соседу, что «в конце седмицы, если не развезёт».
— В конце седмицы, — сказал я Вику. — Если дорогу не развезёт.
Вик просиял.
Он ничего не объяснил и ушёл, а я стоял с двумя медяками и разбирал, что сейчас произошло.
Он мог узнать сам. Вопрос пустой: любой в гильдии знает, кто идёт с обозом.
Значит, дело не в том, что он не мог узнать. Дело в том, что он не мог спросить — потому что тогда стало бы видно, что ему это зачем-то нужно.
Я вспомнил, как он сел рядом с Настей на моём семилетии и как реагировал на её слова.
Всё сошлось.
И, сойдясь, дало вещь, которую я записал в тот же вечер и потом долго на неё смотрел.
Вик заплатил не за сведения.
Он заплатил за то, что спрошу я. Ребёнка, который ходит везде, никто ни в чём не подозревает, и мой вопрос ничего не значит, а его вопрос значил бы.
Меня не замечают.
Полтора года я считал это условием — чем-то, что просто есть, как погода.
Оказалось, за это платят.
* * *
Обоз пришёл на исходе второго месяца, и торговец был в нём.
Я узнал повозки со ста шагов.
Он стоял у ратуши и препирался с человеком из охраны, и он был тот же самый: широкий, в хорошей куртке и с лицом человека, который всё утро чем-то умеренно недоволен.
Я подошёл и встал так, чтобы он меня увидел.
Он увидел и не узнал.
— Здравствуйте, — сказал я. — Вы осенью были. С книгами.
Торговец посмотрел на меня внимательнее.
— Читать умеешь, — вспомнил он.
— Умею. «Всезнание о Нергале». Пятнадцать серебряных. Она с вами?
Он помолчал.
— С нами.
— Я хочу её купить.
Торговец засмеялся — коротко, один раз, как тогда.
— И сколько у тебя?
— Двенадцать серебряных и четыре медных.
Он перестал смеяться.
Я видел, как он это пересчитывает: не деньги — время. Сколько ребёнок в деревне должен собирать двенадцать серебряных.
— Не хватает трёх, — сказал он.
— Не хватает.
— Цену я не роняю. Я тебе объяснял.
— Я помню, — сказал я. — Уроните один раз — дальше придётся всегда.
Он поднял брови.
— Поэтому я не прошу ронять цену. Цена пятнадцать. Я заплачу пятнадцать.
— А три откуда?
— Вы мне их заплатите.
Вот здесь он посмотрел на меня по-настоящему.
— За что?
Я говорил это ровно и по порядку, потому что готовил три дня, с того утра, как узнал, что обоз вышел.
— Вы стоите два дня, а раньше стояли пять. Сейчас тревожно, вы хотите продать и уйти. Половина деревни возьмёт у вас одно и то же — соль, нитки, наконечники. Но у вас в повозке есть вещи, которые тут возьмут по хорошей цене, а вы про них не знаете, потому что не знаете, кто здесь чего ждёт.
— А ты знаешь.
— Знаю. Насте нужны травы, которые здесь не растут, — она берёт всю зиму и переплачивает. Мадису нужны шило и толстая нить, он ждёт их с весны. В деревне тридцать два чужих, у них рвётся снаряжение, и ремней им негде взять. Тагда греет воду на всю деревню и жжёт дрова, потому что у неё треснул котёл.
Я перевёл дыхание.
— Я год работаю в гильдии по вечерам и знаю, у кого что кончилось. Я обойду с вами дворы и скажу, куда идти. Вы продадите за день то, на что уходит три, и уйдёте с обозом.
Торговец молчал.
Потом достал из кошеля медный и стал вертеть его в пальцах.
— Кто тебя научил?
— Вы.
— Я?
— Вы сказали: торговаться можно, когда есть чем.
Он перестал вертеть монету.
— Я это сказал?
— Осенью. У повозки. Вы сказали, что у меня всё равно нет пятнадцати серебряных, ни одного.
Торговец постоял.
Потом сел на борт повозки, чтобы оказаться со мной вровень, и посмотрел на меня уже без всякого веселья, и от этого мне впервые за разговор стало не по себе.
— Два серебряных, — сказал он. — Не три.
— Три.
— Три. И ты грузишь с моими до темноты оба дня.
Я посчитал.
— Хорошо.
Он протянул руку, и я подал свою, и рука у него была как доска.
— Гесс, — сказал он.
— Что?
— Зовут меня Гесс. Раз уж торгуемся — знай, с кем.
* * *
Работали мы два дня.
В первый я обошёл с ним одиннадцать дворов и гильдию, и он продал больше, чем рассчитывал, потому что я знал не только кому что нужно, но и в каком порядке заходить: сначала к тем, кто платит сразу, чтобы у остальных было видно, что берут.
Этому меня не учил никто. Это просто было очевидно.
Во второй я таскал.
К вечеру второго дня я перестал чувствовать спину, и Гесс отсчитал мне триста медных, и я тут же вернул ему полторы тысячи, потому что у меня было ровно тысяча пятьсот четыре.
Он развернул тряпицу и стал считать.
Считал долго — там были в основном медяки.
— Ты понимаешь, что она столько не стоит? — спросил он, не поднимая головы.
— Понимаю.
— Ей красная цена — восемь. В городе.
— Мы не в городе.
Гесс хмыкнул и досчитал.
Потом залез в повозку и вынес книгу, обёрнутую в мешковину, и держал он её двумя руками, хотя мог бы одной.
— На.
Она была тяжелее, чем я думал.
Я стоял посреди улицы, держал её обеими руками и не знал, что положено делать дальше.
— Открывай уже, — сказал Гесс. — Теперь можно.
* * *
Открыл я её дома, ночью, при свече.
Первое, что я сделал, — нашёл карты.
Их было четыре. Первая — королевство целиком, вторая — восток, третья — запад с полуостровом Федерации, четвёртая — столица и вокруг.
Я взял вторую, потому что мы на востоке.
Тарн там был.
Он стоял на пересечении двух линий и был обозначен кружком с точкой внутри, и таких кружков на карте было восемь, а городов поменьше, без точки, — штук тридцать.
Я стал искать нас.
Искал, наверное, полчаса. Сначала вокруг Тарна, потом дальше, потом по всей карте подряд, квадрат за квадратом, потому что не мог поверить.
Крагмора на карте не было.
Не было и подземелья, хотя оно есть в пяти километрах отсюда и кормит сто пятьдесят человек уже пятьдесят лет.
Я сидел с картой и свечой, и мне понадобилось время, чтобы понять, что я чувствую, потому что чувствовал я это первый раз.
Не обиду.
Мы слишком маленькие, чтобы нас рисовать.
Год назад я стоял у повозки и думал, что за этой обложкой лежат ответы, которых нет в деревне.
Ответы там были. Первый я получил, не прочитав ни строчки.
* * *
Читать я начал с начала и к рассвету был на семнадцатой странице.
Королевство Ролан. Столица. Восемь больших городов. Федерация на полуострове, с которой воевали и с которой теперь торгуют. Море на востоке, за которым что-то есть, но про это полторы строчки: «земли за морем, о коих сведения ненадёжны».
Про подземелья — глава, и в ней двадцать раз повторяется слово «издревле».
Про то, откуда берутся твари, — ни слова.
Про знамёна — четыре строки, и все про то, какое знамя какой город держит, и ни одной про то, как знамя становится знаменем.
Я закрыл книгу и погасил свечу.
Она стоила мне полтора года, и в ней не было того единственного, ради чего я её хотел, и я почему-то совсем не расстроился.
Потому что теперь я знал, где смотреть дальше.
И знал, что «дальше» — это не полка. Это место, до которого шесть дней с обозом.
* * *
Утром я пересчитал то, что осталось.
Четыре медных.
Мадису я должен полтораста.
Я разложил четыре монеты на подоконнике, посмотрел на них и засмеялся — вслух, один, чего в этой жизни со мной не случалось ни разу.
Полтора года назад у меня было одиннадцать, и я считал, что мне до цели тридцать четыре года.
Теперь у меня четыре, книга и долг.
Я взял воск и стёр строчку, которая стояла дольше всех.
Шестьдесят три. Нужно тысяча пятьсот.
На её место записал новое, по порядку, потому что порядок теперь был:
Мадису — 150.
Доспех — доделать.
Тарн. Шесть дней с обозом.
Потом подумал и добавил ниже, отдельно:
Люди платят за то, чего у них нет.
У Вика не было того, кто может спросить. У Гесса не было того, кто знает дворы. Ни то ни другое не сила и не знание.
Полезным можно быть без того и без другого.
Я посмотрел на эту строчку и приписал ещё одну, потому что честность в записях мне пока ничего не стоила:
Проверено дважды. Работает.
А в самом низу, отдельно от всего, — то, что не относилось ни к деньгам, ни к людям:
Защитник. Нападающие. Полузащитник. Задняя линия.
Спросить у отца, где буду стоять я.
* * *
На выгоне в то утро двадцать четыре отрабатывали смыкание.
Я сел на изгородь рядом с Реном, и мы просидели два часа, и я почти всё время смотрел на дальний конец поля, где восемь человек в очередной раз расходились по местам и стояли.
— Брат пишет, у них так же, — сказал Рен.
— Муштра?
— Не. Он пишет, у них в школе сразу спрашивают, куда встанешь.
Рен подумал.
— Он на четвёртом теперь. Говорит, его в защитники ставят.
— А ты кем хочешь?
Он посмотрел на меня так, будто я спросил что-то невозможное.
— Не знаю. Я ещё не там.
Веск стоял на своём краю, впереди слева, и смотрел на пустое поле, и его люди ждали, пока он скажет слово.
Они были здесь третий месяц.
Деревня платила за двадцать четыре и не платила за восемь, и прилив не приходил, и никто уже не спрашивал когда.