Трава начала кончаться на пятой неделе.
Не вся сразу. Сначала пропал кровяник — на склоне за бродом остались одни стебли, жёсткие и пустые, и Лиза сказала, что теперь до весны.
— А что вместо?
— Ничего вместо.
Она сказала это спокойно, как говорят про дождь.
— Осенью корни берут. Но корни Настя принимает не всякие, и копать долго.
Мы всё равно сходили за корнями. Дважды.
Первый раз — шесть медных на человека за полный день. Второй — четыре, потому что зарядило и половина ушла на то, чтобы просто дойти.
Я сложил всё, что у меня было, вечером после второго раза.
Шестьдесят три.
За два с лишним месяца.
Я разложил их по десяткам на подоконнике, посмотрел на шесть кучек и одну неполную и попробовал честно посчитать, что будет к весне.
Получалось, что к весне будет примерно сто.
Из тысячи пятисот.
Я собрал монеты обратно в тряпицу.
Значит, не так.
Не «мало собрал». Не «надо стараться». Я старался — я ходил за вырубку каждый раз, когда звали, и один раз пошёл в дождь, когда не звали, и промок насквозь ради четырёх медяков.
Способ упирался в потолок, и потолок был низкий: столько, сколько может унести ребёнок, помноженное на столько раз, сколько трава успевает вырасти.
Ни то ни другое от моих усилий не зависело.
Я подумал об этом ещё немного и убрал тряпицу под доску.
Нужен другой источник.
Куда именно смотреть, я пока не знал.
* * *
Про дыхание я услышал во дворе.
Вик пришёл с ночного поста — прямо оттуда, не заходя домой, с серым лицом и в мокрой от росы куртке, — и сел на лавку возле входа.
— Слышал сегодня, — сказал он.
Артур как раз убирал меч.
— Что?
— То самое. Про которое Игни трепала.
Артур остановился.
— И?
— И ничего. Стоишь, всё тихо. Потом оттуда — фух. Тёплым. В лицо.
Вик показал рукой, как будто отодвигал занавеску.
— Постоял. Ещё раз. Не ветер, Артур. Ветра там нет вообще, там камень со всех сторон.
— Часто?
— Три раза за ночь. Через равное. Я считал.
— Ровно через равное?
— Не совсем, — Вик поморщился. — Но близко.
Он потёр лицо ладонями.
— Как дышит кто-то.
Артур поставил меч в угол.
Потом посмотрел на меня — я стоял у поленницы, где стоял всё это время, — и ничего не сказал.
Просто посмотрел.
Вик тоже обернулся.
— О. Здорово, боец.
— Здравствуйте.
— Перчатки-то как?
— Протёрлись на левой.
— Значит, правильно машешь, — сказал Вик и засмеялся, и смех у него вышел совсем как обычно.
Мужчины ушли в дом.
Я остался во дворе и повторил про себя всё, что услышал, слово в слово, пока оно не улеглось.
Тёплое. Три раза. Через примерно равное.
* * *
К вечеру следующего дня об этом говорила половина деревни.
Я специально послушал в трёх местах, потому что мне стало интересно не что говорят, а как.
У колодца женщина рассказывала, что из подземелья идёт горячий воздух и стоять там уже нельзя.
У лавки — что дозорные слышали снизу шум, «будто там кто-то большой».
У гильдии двое спорили о том, сколько раз за ночь: один говорил «раз пять», второй — «да всю ночь напролёт».
Я стоял и слушал, и меня разбирало странное чувство.
Я знаю точнее, чем они все.
Не потому, что умнее. Потому что стоял в трёх шагах от человека, который там был, и слышал, как он сам это описал, ещё до того, как это кому-то пересказали.
Три раза. Тёплым. Не горячим — тёплым. Через примерно равное, но не ровно.
К вечеру от этого осталось «всю ночь» и «стоять нельзя».
Одна передача — и цифра сломалась. Две — и появилось «кто-то большой», которого Вик не говорил вообще.
Я шёл домой и перебирал это.
Сведения в деревне не хранятся. Они ходят по рукам и портятся при каждой передаче, как трава, которую свалили в мешок кучей.
Значит, есть разница между тем, чтобы знать, и тем, чтобы услышать.
Бери у того, кто был. Или у того, кто записал.
Записанного здесь полторы полки.
Я снова уперся в ту же стену, что и с деньгами, и это начинало меня раздражать.
Артура я всё-таки спросил. Прямо, за ужином.
— Пап, а что там дышит?
Он ел.
— Ничего.
— Вик сказал — тёплым.
— Вик много говорит.
Он положил ложку.
— Внизу камень тёплый. Всегда был. Иногда тянет, иногда нет.
— А почему через равное?
— Не через равное.
— Он считал.
Он посмотрел на меня.
Долго.
Потом взял ложку обратно.
— Ешь.
Я поел.
Ответ был плохой, и я это понимал, и он, кажется, тоже понимал, что я это понимаю.
Но настаивать смысла не было: человек, который не хочет отвечать, от третьего вопроса не начинает.
* * *
Счёт София начала на неделе после.
— С буквами ты меня обогнал, — сказала она и высыпала на скамью горсть бобов. — Посмотрим на цифрах.
Она разложила бобы на две кучки.
— Здесь три. Здесь четыре. Сколько вместе?
— Семь.
— А если отсюда забрать два?
— Пять.
София отсчитала ещё горсть.
Я сидел и смотрел, как её пальцы двигают бобы, и постепенно понимал, что со мной происходит что-то, чего в этой жизни ещё не было.
Мне было скучно.
Не тяжело, не неприятно — именно скучно. Ощущение оказалось настолько давно забытым, что я не сразу его узнал: тело сидит, лицо работает, а внутри пусто и медленно, и хочется, чтобы это кончилось.
За полгода тут не было ни одной скучной минуты. Всё было или новым, или больным.
Дошёл до первого места, где мне нечего брать.
Я досидел до конца занятия и ничего не сказал.
Поправлять человека, который тебя учит, — плохая сделка: выигрываешь минуту, теряешь учителя.
Полезное началось на третий день, и я чуть не пропустил его, потому что уже привык не слушать.
София вывела на доске знак.
— Это пять, — сказала она. — А это пятьдесят. Видишь разницу?
Я посмотрел.
Разница была: тот же знак, но с чёрточкой сбоку, и рядом стоял ещё один знак, которого я не знал вовсе.
Вот это было новым.
Считать я умел. Записывать здешними знаками — нет.
Я выпрямился, и София это заметила, потому что тут же перешла к следующему.
Дальше мы просидели два занятия подряд, и они мне не были скучны ни минуты.
Знаки от одного до девяти. Как складывают из них десятки, сотни, тысячи. Как пишут ноль — он тут не круглый, а вроде запятой набок, и я дважды спутал его с чем-то другим.
— Ну вот, — сказала София, — теперь можешь записать что угодно до тысячи.
— А больше тысячи?
— Десять тысяч. Сто тысяч.
Она подумала.
— Дальше не помню. Дальше здесь не считают.
— А где считают?
— В столице, наверное. В казне.
Она сказала это между делом и стала стирать доску.
Я записал и это тоже — не на воске.
Числа тут кончаются раньше, чем у меня.
Ещё в тот день я спросил, сколько в году седмиц.
— Пятьдесят две, — сказала София. — А что?
— Ничего. Не знал.
Она не переспросила.
* * *
Посчитал я через два дня, по дороге от гильдии.
Не за столом и не на воске. Просто шёл и складывал, потому что после разговоров у колодца мне надоело, что все вокруг говорят «много» и «всю ночь», а числа при этом ни у кого нет.
Числа у меня были. Все — чужие, услышанные, но свои же я собирал полгода.
Отрядов из деревни ходит пять. Я видел четыре и слышал про шесть; взял пять.
Раньше выходили чаще, теперь укоротили. Взял два раза в седмицу.
Сколько тварей за выход — тут разброс был самый широкий: у Вика «десяток набрали», у Елены «пусто сходили». Взял пять.
Одна тварь — один магорган. Это я выяснил у Артура ещё летом, за два вопроса.
Пятьдесят в седмицу. Две тысячи шестьсот в год. Деревне пятьдесят лет.
Сто тридцать тысяч.
Я дошёл до угла ратуши и остановился.
Не из-за числа. Числа как числа — я нарочно брал самое малое из всего, что слышал, и настоящее было бы втрое больше.
Остановился я из-за другого.
Это заняло у меня две строки.
Даже не две. Одну и половину, и обе — на ходу, без воска, между гильдией и ратушей.
Деревне пятьдесят лет. В ней гильдия, в гильдии доска с записями, в ратуше ещё какие-то. Здесь живут люди, которые ходят вниз через день и продают то, что оттуда приносят.
И никто из них не потратил на это полторы строки.
Иначе кто-нибудь давно ходил бы по деревне с готовым вопросом.
Я пошёл дальше и всю дорогу проверял, не ошибся ли, — и не находил, где.
* * *
Вопрос я держал при себе два дня.
Не из осторожности. Мне надо было сначала попробовать самому.
Я перебрал всё, что мог перебрать один: что я знаю, что видел, что слышал от Артура про низ. Каждый ответ, который у меня получался, разваливался о какой-нибудь факт, который я и так знал, — и это было хуже всего.
Мне не хватало не соображения.
Мне не хватало сведений.
Своих у меня больше не было. Всё, что можно было выжать из семи лет наблюдения за одним двором, я выжал.
Надо идти.
Я взял дощечку и вечером выписал расчёт целиком — новыми знаками, в столбик, аккуратно.
Считать мне это было не нужно.
Нужно было, чтобы это можно было положить перед человеком.
Число, которое лежит у меня в голове, ничего не весит. Ровно так же весит «много» у женщин от колодца.
* * *
София взяла дощечку и села с ней к окну.
Я видел, как она беззвучно шевелит губами на разрядах.
— Откуда ты взял, что по пять?
— Ниоткуда. Взял меньше, чем говорят. Если брать, как говорят, будет втрое больше.
— А отрядов пять?
— Видел четыре. Слышал про шесть.
Она провела пальцем ниже.
— Сто тридцать тысяч.
— Да.
София подняла голову.
— Ты это заранее написал.
— Да.
— Зачем?
— Чтобы вы не тратили время на проверку. И чтобы не спорить про то, посчитал я или придумал.
Она смотрела на меня, держа дощечку на весу.
— Так вот зачем ты спрашивал про седмицы.
— Да.
— Три дня назад.
— Четыре.
София поставила дощечку на колени.
— Ладно, — сказала она. — Спрашивай уже.
Я спросил.
— Их убивают каждый день. Пятьдесят лет. Больше ста тысяч.
Я поднял на неё глаза.
— Откуда они берутся?
София открыла рот.
И не сказала ничего.
* * *
Тишина была недолгой — она справилась быстро.
— Плодятся, наверное, — сказала София. — Как звери.
— Тогда должны быть детёныши.
— Ну... наверное, есть.
— Отец за семь лет ни одного не видел. Я спрашивал про других тварей, он рассказывал подробно — какая с чем, где стоять, куда бить. Про маленьких не было ни разу.
Я подумал и добавил:
— И их бы приносили. За детёныша магорган меньше, но это всё равно магорган.
София отошла к доске.
— Они приходят снизу.
— Снизу — это с нижних этажей?
— Да.
— А на нижних они откуда?
— С ещё более нижних.
— А сколько всего этажей?
София остановилась.
— Не знаю.
— Кто-нибудь знает?
— Не знаю, — повторила она. — Хад, может.
Она обернулась.
— Слушай. Их же не бесконечно. Просто внизу их много, и они лезут наверх, потому что мы верхних выбиваем и там становится... свободно.
Это был хороший ответ.
Я даже сначала принял его.
— Тогда за пятьдесят лет должно стать меньше, — сказал я. — Если их не бесконечно, а мы берём по сто тридцать тысяч, то с каждым годом внизу их остаётся меньше. И прилив был бы каждый раз слабее предыдущего.
— И?
— А в деревне говорят наоборот. Чем дольше не идёт, тем сильнее будет.
София открыла рот.
Закрыла.
Она стояла у доски, держа тряпицу, и я видел, как она перебирает — то же самое, что перебирал я, только быстрее, потому что знала больше.
— Магорганы, — сказала она вдруг. — Их же добывают. Значит, кто-то считал, сколько добыли за год. У Хада в гильдии есть записи.
— Есть, — согласился я. — Я видел доску.
— Значит, можно посмотреть, стало меньше или больше.
— Можно.
Она села на скамью напротив меня.
Не сбоку и не на своё место у доски. Напротив.
Я это отметил.
— Пятьдесят лет, — сказала София. — Тут живут люди, которые ходят вниз через день. Гильдия. Скупщики. Ратуша.
Она смотрела мимо меня, куда-то в стену.
— И никто ни разу...
Она не договорила.
— Я не знаю, — сказала она наконец. — Правда не знаю. И, кажется, никто не спрашивал.
* * *
Дальше был перерыв, которого в занятиях не бывает.
София ушла в другую комнату и вернулась с водой в двух кружках, одну поставила передо мной, и это было странно — она никогда не поила меня водой.
— Спрашивай, — сказала она.
— Что?
— Что хочешь. Ты всё равно спросишь, а я всё равно отвечу.
Я спросил.
Про этажи — не знает. Про то, есть ли другие подземелья, — есть, много, по всему королевству и не только. Про то, кто их изучает — «наверное, в академии». Про то, почему деревню построили именно здесь — потому что подземелье, а не наоборот.
Про то, что было на этом месте до подземелья, — не знает.
Про то, было ли подземелье всегда, — не знает.
Про то, кто их вообще сделал.
— Сделал? — переспросила София.
— Ну. Этажи. Лестницы вниз.
Она подняла брови.
— С чего ты взял, что там лестницы?
— Отец говорит «спустились на третий». Не «прошли», не «пролезли». Спустились.
София медленно поставила кружку.
— Знаешь, — сказала она, — я третий год учу детей и до сегодняшнего дня не думала, что подземелье кто-то мог сделать.
Она сказала это без обиды.
Скорее с удивлением на саму себя.
— А почему? — спросил я.
— Потому что оно всегда там было.
Она усмехнулась.
— Для меня — всегда. Я тут родилась.
Я обдумывал это долго — дольше, чем следовало бы за столом у учителя.
Она не глупая.
Она умнее почти всех, кого я тут видел, и у неё двадцать три книги, и она умеет считать столбиком.
И она не задавала этого вопроса, потому что для неё подземелье — это как для меня было электричество. Оно есть. Оно всегда было. Оно включается, и ты не думаешь, откуда оно берётся, пока не отключат.
Я всю прошлую жизнь прожил рядом с вещами, устройства которых не понимал, и это не мешало мне считать себя человеком, который во всём разбирается.
Мысль была неприятная.
Я всё равно её записал.
* * *
— Алекс.
София собрала кружки, но не встала.
— Я скажу тебе честно, хотя, наверное, учителю так говорить не полагается.
Она подбирала слова, и это тоже было ново — обычно она говорила сразу.
— Я могу научить тебя читать. Писать. Считать — уже, считай, научила, ты меня к весне обгонишь. Я знаю, какие в королевстве города, кто у нас король и почему у Ротто на печати кони с крыльями.
Она развела руками.
— А то, что ты сейчас спросил, я не знаю. И в деревне никто не знает. И не потому, что все дураки, а потому что тут это никому не нужно: люди спускаются, бьют тварей, продают магорганы и кормят семьи. Пятьдесят лет работает — значит, работает.
— А где знают?
— В городе, — сказала София. — В академии. В книгах, которых здесь нет.
Она посмотрела на меня.
— Вот это — весь мой ответ. Больше у меня ничего нет.
Я сидел и держал в голове три слова.
Город. Академия. Книги, которых здесь нет.
— Спасибо, — сказал я.
София моргнула.
— За что?
— За то, что не придумали ответ.
Она отвернулась к доске и какое-то время протирала уже чистое.
— Иди, — сказала она. — И приходи послезавтра, я посмотрю в бумагах, что там про подземелья. Вдруг что-то есть.
Послезавтра в бумагах ничего не нашлось.
Но она посмотрела.
* * *
Хада я поймал у гильдии через два дня.
Он разбирал ящики у стены и на меня не обернулся.
— Дядя Хад.
— М.
— Магорганов за год стало больше или меньше? Чем раньше.
Он поставил ящик.
Обернулся.
— Кто спрашивает?
— Я.
— Зачем?
Я подумал и сказал правду. С Хадом другое, кажется, не работало.
— Я посчитал, сколько тварей убили за пятьдесят лет. Вышло очень много. Если их не бесконечно, то должно становиться меньше.
Хад смотрел на меня сверху вниз.
Он умеет молчать так, что становится тихо вокруг, — я это заметил ещё на празднике.
— В книгах записано с тридцать восьмого года, — сказал он наконец. — Раньше не вели.
— И?
— Ровно.
— Совсем ровно?
— По-разному от года к году. Но ровно.
Он поднял ящик.
— Двенадцать лет назад брали столько же, сколько прошлой весной.
— Получается, их не становится меньше.
— Не становится.
— А как так?
Хад поставил ящик на другой.
— Не знаю, — сказал он. — И знаешь что? Мне не надо.
Он повернулся ко мне.
— Пока они лезут — у деревни есть работа и есть хлеб. Кончатся — деревни не будет. Считай, что я в этом смысле надеюсь, что они не кончатся.
Я стоял и укладывал это.
Это был первый ответ, который меня не разочаровал.
Он не отмахнулся и не сочинил. Он честно сказал, что вопрос ему невыгоден.
Люди не задают вопросов, ответы на которые им не нужны.
Или — хуже — ответы на которые им не нужны, потому что уже устроились.
Я поблагодарил и ушёл, а Хад сказал мне в спину:
— Отцу скажи, пусть зайдёт.
* * *
К Марну я пришёл сам, чего раньше не делал ни разу.
Он сидел на скамье во дворе храма и что-то чинил — деревянный держатель для свечей, который развалился надвое.
— О, — сказал он. — Садись.
Я сел и молчал, пока он не закончил примерять половинки друг к другу.
— Ну?
— Я задал Софии вопрос, на который она не смогла ответить.
— Бывает.
— Она сказала, что его никто никогда не задавал.
Марн отложил держатель.
— Какой вопрос?
Я рассказал. Про сто тридцать тысяч, про детёнышей, про то, что меньше не становится.
Марн выслушал до конца, ни разу не перебив.
Потом сказал:
— Хороший вопрос.
— Вы знаете ответ?
— Нет.
Он сказал это без всякого смущения, и я в очередной раз отметил, как легко тут взрослые говорят «не знаю». В прошлой жизни это давалось людям куда тяжелее.
— Но мне интереснее другое, — сказал Марн.
Он взял две половинки держателя и сложил их.
— Пятьдесят лет. Тысячи людей. И ты говоришь, что никто не спрашивал.
— София так сказала.
— Тогда вопрос не в том, откуда берутся твари.
Он посмотрел на меня.
— Вопрос в том, почему за пятьдесят лет никому не понадобилось это знать.
Я открыл рот и обнаружил, что мне нечего сказать.
— Подумай до следующего раза, — сказал Марн и вернулся к держателю. — Только не отвечай сразу. Ты быстро отвечаешь. Это не всегда хорошо.
* * *
Дома я достал тряпицу и пересчитал.
Шестьдесят три.
Ничего не изменилось за седмицу, потому что трава кончилась и ходить было некуда.
Я разложил монеты и долго на них смотрел.
Что-то в них поменялось, хотя число было то же.
Ещё месяц назад книга была вещью, которую хочется. Толстая, с картами, с золотыми буквами на корешке. Я хотел её примерно так же, как в той жизни хотел новую игру: потому что интересно, потому что скучно, потому что можно.
Теперь я знал, что стоит за той стеной.
Не «интересное». Там лежат ответы на вопросы, которых здесь никто не задаёт, — и не потому, что люди глупые, а потому что им не надо, а мне надо.
И у меня нет ни одного другого способа их достать.
Ни спросить, ни выменять, ни доработаться.
Только купить. И только у человека, который приедет по весне и увезёт книгу обратно, если у меня не будет пятнадцати серебряных.
Выходит, это не покупка.
Это единственная дверь, до которой я могу дотянуться отсюда.
Я собрал монеты в тряпицу, завязал узел и убрал под доску.
Потом взял воск и записал сверху, над всеми одиннадцатью точками до брода:
Город. Академия. Книги, которых здесь нет.
И ниже, отдельной строкой:
Шестьдесят три. Нужно тысяча пятьсот. Осталось полгода.
За окном было темно.
Я лёг и какое-то время думал про тёплое, которое идёт снизу три раза за ночь.
Через примерно равное.
Но не ровно.