— Сорок первый, двенадцатый.
Двенадцатый был из тех, кто пришёл с деньгами и потому был сыт с рождения.
Солнце сбоку. Двор утоптан до камня. Пыль стояла с прошлой пары и не села.
Он пошёл сразу.
Я ушёл вбок.
Он ударил туда, где я стоял, и это ничего ему не дало.
Второй раз он не стал бить в меня. Он ударил вперёд и влево — туда, куда я ухожу.
Я вошёл прямо в дерево плечом.
Плечо погасло. Рука повисла.
Я перехватил левой и ткнул его снизу, куда достал, и он крякнул, и меня это обрадовало.
Он ударил сверху.
Я подставил.
Треснуло.
Деревяшка разошлась вдоль, от середины к рукояти, и повисла на щепе.
— Стой.
Бирн взял у меня обломок, посмотрел на слом и бросил его в короб у стены.
— Два медных.
— За что?
— За палку.
Он уже смотрел на следующую пару.
* * *
Плечо не поднималось до вечера.
Два медных я отдал в тот же день, потому что за долг школе идёт запись, а записи я решил не набирать.
Осталось три.
Шестьдесят медных, которые я оставил себе после того, как отнёс Тайсе четыре серебряных, разошлись за полтора месяца, и разошлись они на ничто.
Я вёл им счёт и могу перечислить.
Бумага — восемнадцать: девять листов, по два. Тратить Софиины на упражнения я не мог, а писать в школе заставляют каждый третий день.
Свеча — двенадцать. Одну дают, за вторую медяк, а без второй не успеваешь дописать.
Баня — шесть, три раза.
Нитки и подмётка — семь: сапоги после дороги разошлись по шву.
Хлеб — двенадцать, потому что каши в первый месяц не хватало и я докупал.
Плюс два за палку сегодня.
Ни одной вещи. Ни одного случая, когда я потратил бы медяк на то, чего можно не покупать.
Осталось три, и завтра их не становилось больше, потому что каша тут даётся, а больше не даётся ничего.
Я записал это себе так: с этого дня я в городе не живу, а расходуюсь.
* * *
Занятие называлось «основы» и шло раз в седмицу после полудня.
Нас туда сажали всех сразу, сорок человек в одну комнату, и вёл его человек, который смотрел в окно чаще, чем на нас.
— Записывать не надо, — сказал он в первый раз. — Всё равно не будете.
Он говорил ровно и негромко, и через каждые несколько фраз спрашивал «понятно?», не дожидаясь ответа.
В комнате при этом происходило вот что.
— …а он ей: я не брал. А она: у тебя в руке.
— Тише вы.
— Я тихо.
— Слышь, а после этого сразу ужин или ещё двор?
— Двор.
— Не, не двор. По третьим дням не двор.
— Сегодня четвёртый.
— Сегодня третий.
— Понятно? — говорил человек у окна.
— …я вчера считал, шестнадцать штук.
— Врёшь.
— Понятно?
Я сидел во втором ряду и слушал, потому что мне было интересно, а больше никому нет.
— Энергия в живом теле идёт с кровью, — сказал он. — Оседает там, где кровь стоит дольше: в органах. Поэтому орган и берут. Понятно?
Он подождал не дольше, чем нужно на вдох.
— Больше всего её в сердце, потому что через сердце кровь идёт вся. Сердце из зверя вынимают отдельно и обращают в камень. Камни в город приходят редко, вы их не увидите.
Кто-то сзади спросил, сколько стоит камень.
— Много, — сказал человек у окна. — Понятно?
Полтора года я чистил эти органы вечерами за шесть медных.
Полтора года я спрашивал, зачем они. Хад отвечал: «покупают». Толм отвечал: «а зачем тебе печень?». Гесс отвечал ценой. София честно сказала, что не знает и что, кажется, никто не спрашивал.
Здесь на этот вопрос ушло десять минут, и половина комнаты в это время выясняла, третий сегодня день или четвёртый.
Я сидел и ждал, что будет неприятно, и было не то чтобы неприятно.
Было пусто, как во дворе, когда я не смог сосчитать людей.
* * *
— Тварей в подземельях не бесконечно, — сказал я, когда он спросил, есть ли вопросы, и никто не поднял руки.
Человек у окна повернулся.
— Где?
— В подземельях. У нас в деревне подземелье, из него берут.
— Гнездо, — сказал он. — Не подземелье. Подземелье — это дыра в земле. А это гнездо.
И пошёл дальше, к тому, что орган нельзя держать у огня.
Всё занятие сорок человек шумели, и никто, включая меня, ничего не отметил.
Я нёс это слово во двор, на дежурство и в очередь за кашей, и вертел его так и сяк.
У дыры в земле нет хозяина. Дыра просто есть.
А гнездо — это чьё-то жильё, и в нём живут, и, значит, кто-то в нём завёлся, а раз завёлся, то когда-то не было.
Дальше начиналось место, где у меня не было ничего.
Я спросил на следующей седмице, откуда гнёзда берутся.
— Есть и есть, — сказал человек у окна. — Одни больше, другие меньше. В разных живут разные. Понятно?
Он не отвёл глаз, не задумался и не сменил тему.
Он просто не знал, что тут можно спросить.
* * *
Работу я стал искать на второй месяц, потому что три медных кончились, а потом кончились ещё пять, которые я выручил, переписав Киру что-то, чего он не умел.
Обошёл я семь мест.
В двух не открыли. В одном сказали приходить, когда вырастешь. В одном взяли и в тот же вечер не заплатили, а сказали приходить завтра, и завтра там оказался другой человек, который меня не помнил.
В пятом взяли по-настоящему.
Это была мастерская у нижней стены — та, где корыта, — и брали туда всех, потому что оттуда все уходили.
Мастера звали Одд, и он не спросил, как меня зовут.
— Сколько рук сегодня? — сказал он в сторону двора.
— Одиннадцать.
— Двенадцать, — сказал он, посмотрев на меня, и вытер руки о фартук. — Четыре медных за вечер. Плохо чистишь — два.
В Крагморе за это платили шесть, а за тонкую работу восемь.
Здесь это была самая низкая ставка в мастерской, и, как я выяснил через седмицу, ниже неё платили только детям, которых приводили на день.
Я год считал чистку своим ремеслом.
Ремесло оказалось тем, с чего начинают, чтобы поскорее перестать.
* * *
Работали так.
Корыто, вода, скребок в правой, орган в левой. Плёнку снять целиком, не порвав. Порвал — орган идёт в другой ящик и стоит меньше, и разницу вычтут не с тебя, а со ставки всей смены, поэтому рвать не советуют не мастера, а соседи.
Пар. Кислый запах, который к третьему дню перестаёшь слышать, а рубаха не перестаёт.
Руки к середине вечера белеют и морщатся.
Говорили там всё время.
— …я ей говорю: не пойду. Она: пойдёшь. Я говорю: не пойду!
— И пошёл?
— И пошёл.
— Слышь, малой, ты чего так держишь?
— Как?
— Как. Двумя. Одной держи, второй режь.
— Он не режет, он скребёт.
— Скребёт он. Я вижу, что он делает.
— А ты чего лезешь? Он второй день, пусть как хочет.
— Он второй день, у него к зиме пальцы встанут, вот я и лезу.
Мне поправили хват в первый же вечер, и я его поменял, и через две седмицы понял, что так действительно легче.
В деревне мне никто хват не правил.
В деревне я был единственный ребёнок у корыта и считался умелым.
* * *
Тёмный попался на девятый вечер.
Я вынул его из воды и подержал, потому что руки сами вспомнили: тёмный тяжелее, и он держит тепло дольше, чем должен.
— Одд.
Мастер подошёл, вытер руки.
— Ну.
— Он тёплый.
— И?
— Он тёплый дольше остальных. Это не от воды. Я такой зимой на снег клал, он снег топил.
— Клал он.
Одд взял орган, посмотрел на просвет, положил в третий ящик.
— В третий такие. Иди работай.
— А почему они тёплые?
— Потому что тёмные.
Он ушёл к другому корыту.
Я стоял и держал скребок.
У меня было полтора года наблюдений: как тёмные идут волнами, как их стало двадцать девять за месяц, когда всегда было три-четыре; как они трескаются и от кипятка, и от мороза; как остаются тёплыми на снегу.
Я вёз это сюда, в город, полагая, что здесь это чего-нибудь да стоит.
Здесь это стоило «в третий ящик».
Не потому, что я ошибался. Потому что человеку, который платит четыре медных за вечер, не нужно, чтобы я знал, откуда орган. Ему нужно, чтобы плёнка сходила целиком.
Я вернулся к корыту и стал работать быстрее, чем до этого.
К концу вечера получил свои четыре медных и уронил их в мешочек, где лежали ещё два.
* * *
На третью седмицу в мастерской обварило человека.
Работали в дальнем конце, где варят, и я туда не ходил, но услышали все.
Сначала звук — не крик, а такой, будто уронили что-то мокрое и тяжёлое.
Потом крик.
Все побежали. Я побежал со всеми.
В дальнем конце пар. Опрокинутая бадья. Мужик сидит на полу и держит руку на весу, не касаясь ничем.
Кожа с кисти сходит, как плёнка с органа.
— Воды!
— Не воды! Не лей!
— Полотно давай!
— Не трогай его.
— Держи, держи.
Кто-то держал ему плечи. Он мотал головой и говорил «ничего, ничего, ничего».
Меня оттеснили. Я стоял за спинами и смотрел на пол, где растекалось, и на его сапоги, которые ездили по мокрому.
Его унесли вчетвером.
Пар осел.
Одд посмотрел на бадью, потом на нас.
— Работаем.
И все пошли работать.
Я вернулся к корыту, взял скребок и понял, что руки трясутся — не сильно, но скребок пошёл криво, и я порвал плёнку на первом же.
Сосед справа глянул, ничего не сказал и поменял мне ящик со своим.
* * *
Мы доработали вечер до конца.
Двенадцать рук, потом одиннадцать.
По дороге к школе я думал не про руку.
Я думал, что за две седмицы в этой мастерской я узнал, зачем нужны магорганы, как их варят, чем они пахнут и сколько стоит вечер моей работы, и не узнал ни одного имени, кроме мастерова.
А человека, которого унесли, соседи звали «Хромой» — и я даже не знал, хромой он или это просто так говорят.
Ещё я думал, что Одд сказал «работаем» ровно тем голосом, каким Хад в приливную ночь говорил «по местам».
И что тогда, в приливную ночь, я решил, что это про мужество.
Сегодня это было похоже на что-то другое, и я не знал, на что.
* * *
В спальне уже спали.
Я сел на койку, развязал мешок и достал связку дощечек — те четыре, что вёз из дома.
На третьей у меня был крагморский счёт: тёмные по месяцам, полтора года, последняя строка — двадцать девять.
Я держал её и думал, что вёз сюда мусор.
Ни один человек в этом городе не спросил меня ни разу, что я видел в деревне. Здесь всё это знают лучше и дешевле, и то, что я считал знанием, оказалось привычкой.
Я поддел ногтем край воска, чтобы разгладить.
Потом убрал руку.
Перевязал связку, сунул обратно на дно мешка и лёг спать.
* * *
К Тайсе меня отправили из-за почерка.
Кир взял у меня переписать список починки, отнёс, куда просили, и через день меня позвали вниз.
— Ты писал?
— Я.
— Быстро пишешь?
— Быстро.
— Пять медных за вечер. Своё перо. Придёшь сегодня.
Она не спросила, откуда я умею, сколько мне лет и хочу ли я.
София, когда учила меня читать, спрашивала каждый раз, понял ли я, и один раз отдала мне свою бумагу, потому что у меня не было своей.
Тайса за первый вечер сказала мне двенадцать слов, из них шесть — цифры.
* * *
Работа была простая.
Она диктовала или подсовывала чужой лист, и я переносил набело, столбцами, в её разлиновку.
Половину я не понимал.
«Запрос знамени, третья роспись, тёмных сорок, срок — до листопада». «Отгружено на знамя: гнездо Тавр — двенадцать, гнездо Верхнее — семь, Крагмор — ноль». «Приданным довольствие через союз, не через город».
Я переписывал это, как переписывают на чужом языке: буквы знакомые, слова знакомые, а зачем они вместе — неизвестно.
Иногда я спрашивал.
— Что такое третья роспись?
— Роспись третья, — сказала Тайса и продолжила шептать себе цифры.
Больше я не спрашивал.
Я стал делать иначе: переписывал и запоминал, а вечером на койке доставал то, что запомнил, и складывал рядом.
Так через месяц у меня появилось то, чего не было ни у кого в наборе: я знал, какое гнездо сколько даёт.
Тавр давал много и ровно. Верхнее — мало и рывками. Ещё три гнезда, которых я не видел на карте, давали ровно столько, сколько заказывали, ни больше ни меньше, и это было странно, но объяснимо: заказывают по силам.
Крагмор в этих столбцах стоял с нулём.
Я посмотрел на этот ноль и объяснил его себе за минуту: после прилива вниз ходят реже, лишнего нет, отгружать нечего.
Объяснение было хорошее, и я его принял, и переписал строку дальше.
* * *
Про то, что в школе можно зарабатывать, я догадался не сразу, а когда догадался — удивился, что до этого не догадался никто.
Считалось так.
Нас в наборе шестьдесят. Из них тридцать четыре живут при школе, то есть из семей, где лишних денег нет. У таких семей грамотных мало: у нас в деревне на сто пятьдесят человек читали шестеро, и это ещё считалось много, потому что была София.
Значит, из тридцати четырёх писать домой умеют человек десять.
А хотят все.
Дальше я обошёл спальню и спросил у каждого одно и то же: пишешь ли ты домой и сколько раз в год.
Половина ответила «не пишу». На вопрос «почему» ответы были разные, и все сводились к одному: не умею, а просить неудобно.
Просить неудобно — это я понимал лучше всех в этом здании.
Я поставил цену: три медных за письмо, бумага заказчика; если бумаги нет — я достану, но тогда пять.
К концу первой седмицы у меня было девять заказов.
К концу второй ко мне пришли с описью из кладовой, потом с починочным листом, потом двое старших с чем-то, чего я не понял, но переписал.
К концу месяца я зарабатывал больше, чем платили в мастерской, и я ушёл из мастерской, и Одд, когда я сказал, кивнул и спросил в сторону двора:
— Сколько рук сегодня?
* * *
Писать чужие письма оказалось не тем, чем я думал.
Я думал, что буду записывать под диктовку.
Диктовать никто не умел.
— Ну ты напиши, что я тут. Что кормят.
— Так и написать?
— Ну да. И что я это. Ну.
— Что?
— Ну что я про них помню.
Первые три письма вышли одинаковые, и я это заметил и стал спрашивать сам: кто дома, кого зовут как, что там было, когда он уезжал. Через это я за месяц узнал про тридцать человек больше, чем за два месяца до этого.
Один просил приписать в конце, чтобы сестра не выходила за того, за кого собралась.
Другой три раза начинал и три раза говорил «сотри», и я стирал, и в четвёртый раз он сказал: «Напиши, что всё хорошо», — и я написал, и он смотрел на лист, будто там ещё что-то есть.
Третий заплатил вперёд и не пришёл диктовать вообще.
Я держал его три медных два дня, потом нашёл его сам и вернул, и он взял и сказал:
— Я потом.
Он так и не пришёл.
* * *
К этому времени двор стал получаться.
Не так, как в первый день. Иначе.
— Сорок первый, двое сразу. Двадцать восьмой, тридцать первый.
Двое — это не вдвое сложнее. Это другое.
Я отступал вправо, пока они не встали в линию, и тогда работал только с тем, кто ближе.
Ближним был двадцать восьмой, тот, который на проверке понял, куда я ухожу.
Он снова начал ждать меня.
Я не пошёл.
Я стоял и дышал, и он не выдержал первым.
Замах. Шаг.
Я ушёл под руку, коротко ткнул, отскочил.
Тридцать первый обходил слева, и я услышал его раньше, чем увидел, — по песку.
Развернулся.
Принял его удар не на дерево, а мимо, плечом в плечо, и он потерял равновесие, и я толкнул.
Он сел.
— Есть, — сказал Бирн. — Ещё раз, те же.
Второй раз меня достали за пять ударов.
Третий — за три.
Дерево бьёт по рёбрам не как палка по ноге. Оно бьёт коротко и глубоко, и потом две седмицы больно смеяться.
Но первый раз был мой, и его видели сорок человек.
* * *
Вечером Рен нашёл меня сам.
— Слушай, а ты знаешь, что Талл с той, с пятого круга?
— С какой?
— Ну с той. Которая рыжая, у неё ещё брат в знамени.
— Не знаю.
— Ну как не знаешь. Её все знают. — Рен сел рядом. — Так вот он ей носил её мешок с двора. Два раза. А вчера не понёс.
— И?
— Как «и»?! Не понёс!
Он объяснял мне это ещё долго, и я слушал, и половину не понимал, и не понимал даже, что именно я не понимаю: слова были простые, а из чего складывалось «важно» — нет.
Я записал это в тот же список, где у меня лежит «знамёна между собой в союзах».
Непонятое, наблюдать дальше.
* * *
Письмо домой я написал в конце второго месяца.
Взял свой лист — не из сорока двух, а купленный, два медных, потому что тратить Софиины на себя было нельзя, а объяснить почему я не мог.
Написал, что поступил и что доволен. Что кормят кашей и что каша хуже материной, но её много. Что нашёл работу и что за себя плачу. Что плечо было ушиблено и прошло.
Про шесть лет и шесть лет написал одной строкой, как факт.
Про ночь, точило и губу не написал.
Перечитал и понял, что письмо получилось ровно такое же, как те, что я пишу за три медных: «я тут, кормят, всё хорошо».
Я честно попробовал переписать иначе и не смог.
* * *
Ответ пришёл через два месяца, с обозом, и вручили мне его на дворе.
Писала мать.
Почерк у неё оказался мелкий и очень ровный — я никогда не видел, чтобы она писала, и полминуты просто смотрел на буквы, а не читал.
Она писала, что крышу над сенями перекрыли до дождей. Что соль в этот раз взяли дешевле. Что Мадис спрашивал, не жмут ли плечи. Что Настя велела передать, чтобы начинал с той руки, которая слабее, и что она, Нири, не поняла, но пишет как сказано.
В конце было две строки:
«Отец говорит, что зря ты не написал, что нужно. Написал бы, мы бы посмотрели».
Я перечитал их несколько раз.
Артур не мог этого сказать. Он за всю жизнь не сказал мне ни одной фразы, начинающейся с «зря».
Значит, это сказала она, а подписала им, потому что от него это весит больше.
Значит, они читали моё письмо не так, как я его писал.
Я сложил лист и убрал к сорока двум и до вечера ходил с ощущением, что должен что-то сделать, и не знал что.
К вечеру ощущение прошло.
* * *
В конце месяца Тайса дала мне переписать список долговых.
Тридцать четыре строки, все одинаковые: имя, откуда, сколько, год.
Я переписывал их набело, столбцами, в её разлиновку, и на двадцать первой строке рука дошла до знакомого.
Уоррен А., Крагмор, тридцать сер., год первый.
Я остановился.
Первое, что я сделал, — поискал глазами свои четыре серебряных.
Их в этом столбце не было. Их и не могло быть: этот лист про то, сколько за кого заплачено гильдией, а платежи она ведёт отдельно, в третьем столбце, и в тот лист я не заглядывал.
Здесь стояло тридцать.
Ровно столько же, сколько у тех, кто не приносил ничего.
Потом дописал строку до конца, потому что не дописать было нельзя: лист был чистовой, а перо мокрое.
Ниже шёл Тевес Р., откуда-то, тридцать, год первый. Ещё ниже Кир, второй год.
Я сидел с пером и смотрел на свою строку, и она была ровно такая же по ширине, как остальные тридцать три.
Тайса шептала свои цифры и не подняла головы.
Человек, который платит мне пять медных за вечер, и человек, который считает, сколько я должен, — это одна женщина, и делает она это одним и тем же пером, и я сам его для неё чиню.
* * *
Ночью я достал дощечку и подбил месяц.
Заработано: шестьдесят два медных. Из них потрачено двадцать: бумага, перо, два медных за палку, три отданы обратно тому, кто не пришёл диктовать.
Осталось сорок два.
Это было больше, чем у любого в наборе. Я знал точно, потому что писал их письма и видел, кто что вкладывает.
Дальше я написал вторую строку — ту, которую переписал сегодня набело, чужой разлиновкой, своим почерком.
Уоррен А., Крагмор, тридцать сер., год первый.
Обе строки были про меня.
Первую вёл я.
Вторую — не я.