Глава 1. Неудобно.
Глава 42 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 1. Неудобно.

Глава 42

Глава 1. Неудобно.

Хольд пошёл первым, и я ушёл влево.

Ушёл хорошо. Не назад, а вбок и чуть вперёд — туда, где палка уже прошла и где у него между мной и собственным плечом ничего не остаётся.

Так я делаю четвёртый год.

Он и провалился, как проваливаются все: на полшага дальше, чем собирался, боком ко мне, с рукой, которую уже не вернуть.

Дальше надо было просто достать.

Я достал и не дотянулся.

Не потому, что он ушёл. Он никуда не уходил, он стоял, где стоял. Это я оказался ближе, чем нужно. Палка легла ему в живот плашмя, серединой, без веса; он повёл локтем и ссадил меня по плечу.

— Раз, — сказал Тобб. — И это было бы по ключице.

Считал Тобб, потому что его поставили считать, и считал он честно, хотя мы с ним три года спим через две койки.

Я отошёл на два шага и стал разбирать.

Разбиралось плохо. Утро, двор ещё в тени, руки не отошли, а тот, кто напротив, ждать не собирается.

Он и не стал.

Второй раз он пошёл прямо, коротко, без замаха — так бьют, когда решили, что противник думает.

Я принял на палку и отвёл.

Отвёл на ладонь дальше, чем надо, и опять оказался слишком близко: его локоть прошёл у меня перед лицом, и я почувствовал ветер.

— Стой ровно.

— Я ровно.

— Ты валишься.

Я не валился. Я приходил не туда.

И вот тогда я понял, в чём дело, и понял не головой, а ногой: шаг стал длиннее, чем я его помню.

Всю зиму я мерил расстояние одним и тем же шагом и всю зиму попадал. За зиму шаг сделался другой. На сколько — не знаю, этого никто не меряет; знаю только, что на три года моих расстояний теперь рассчитывать нельзя.

Хольд поставил ноги.

Он ставил их дважды: сначала левую, потом переступал правой и утаптывал пяткой, будто проверял, не поедет ли под ним земля.

За первые два обмена он сделал так два раза, и оба раза после этого шёл всерьёз. Когда он ложно тянулся палкой, ног он не переставлял вовсе.

Значит, у меня было чем работать.

Он поставил ноги, утоптал, и я не стал ждать удара. Я ушёл вбок раньше, чем он начал, — на укороченный шаг, на полстопы меньше, чем хотелось, — и достал его по запястью.

— Один — один. Кисть. Он бы палку выронил.

Хольд посмотрел на свою руку и растёр её.

Третий обмен он начал так же и опять утоптал, и я опять ушёл и опять достал — по рёбрам, снизу, где под рубахой ничего нет.

— Два — один.

А на четвёртый раз он ног не поставил.

Он ударил с места, из положения, в котором стоял, — без переступа, без утаптывания, и ударил хорошо: у меня не было ни ухода, ни времени его придумать. Я закрылся палкой, палку снесло, и удар пришёл в предплечье.

Больно было так, что на счёт «два» рука перестала быть моей.

— Два — два, — сказал Тобб и добавил: — Кость.

Я держал руку.

Приём кончился. У приёмов есть срок, нам это говорили ещё на проверке при поступлении, и я это знал, и всё равно успел удивиться. Два раза — вот и весь срок. На третий он посмотрел, что я делаю, и перестал ставить ноги.

Значит, дальше без него.

На пятый обмен он пошёл так же, с места, и я не стал угадывать, ложь это или всерьёз.

Я просто пропустил его мимо.

Ушёл вбок на тот самый короткий шаг, которым уже дважды попал, — не разгибая ноги до конца, — и, когда он прошёл, положил палку ему на шею сзади и оставил её там.

Он остановился сам.

— Три — два.

Хольд выпрямился, отвёл палку с шеи ладонью и постоял.

— Неудобно.

И пошёл к стене, где стояли остальные.

* * *

Слово было не новое.

Его сказал Рен, когда нам было по девять и мы били друг друга палками у сарая: «Ты бьёшь как отец. Ты не он». И потом, отдельно, — «неудобно».

Он тоже сказал это не в похвалу.

Я стоял с палкой в правой руке — левая ещё не работала — и думал, что за четыре года и в двух местах, между которыми шесть дней дороги, про меня сказали одно и то же слово. Больше про меня одинаково не говорили ничего.

Это, наверное, что-то значило.

Что именно — я не понял.

— Ты его первые два раза как читал? — спросил Тобб.

— Он ноги переставлял.

— Все переставляют.

— Он дважды.

Тобб подумал.

— А потом перестал.

— Потом перестал.

— Ну вот, — сказал Тобб с удовлетворением, будто это он придумал. — Значит, всё честно.

Он был в этом прав, и я это принял, а разбирать при нём не стал.

За зиму я вырос, и вырос не только я. Хольд стал шире и тяжелее, и то, что он теперь бьёт с места, а не с переступа, — это не хитрость, это вес. Ему больше не нужно ставить ноги, чтобы вложиться.

Он вырос и получил за это удар, которого у него раньше не было.

Я вырос и получил за это сломанное расстояние.

Ни то ни другое мы не выбирали.

Предплечье к полудню налилось и стало горячим, и рукав пришлось отвернуть.

* * *

Мне тринадцать. Четвёртый год в школе меча Тарна.

Я долговой: за меня платит гильдия, тридцать серебряных за год, и я отдам ей год за год, начиная с шестнадцати. Долговые спят при школе. Платники уходят вечером домой, знамённые живут в квартале у третьей стены, и их на всю школу четверо.

Третий круг я закрыл первым в списке, и звено сдало экзамен полным составом — все пятеро, а так бывает редко.

С тех пор со мной здороваются.

Считать я начал на второй день из трёх свободных, которые нам дали после спуска, — не нарочно, просто цифра сама полезла в глаза. За тот день со мной поздоровались одиннадцать раз. По имени я знал четверых.

На третий день — четырнадцать. Знал пятерых, и один из пятерых был Тобб, который здоровается со мной с первого года и не считается.

Я попробовал перевести это во что-нибудь, что умею считать.

За грамоту я знаю, сколько дают: пять медных за вечер у Тайсы, три за письмо на заказ. За чистку магорганов знаю: четыре медных за вечер, а порвал плёнку — вычтут со ставки всей смены. За место в звене знаю, чего оно стоило: полтора года дежурств и один потерянный год.

А за то, что четырнадцать человек говорят тебе «здравствуй» и семь из них ты не знаешь, — не знаю.

У меня нет ни одной цены, к которой это можно приложить.

Я это отложил.

* * *

Пары на дворе ставили по списку, а список шёл по спальням, поэтому мне и достался Хольд.

Хольд поступал вместе со мной и, как и я, потерял год — только он на третьем круге, а я на втором. Он старше меня года на полтора, выше на полголовы и шире в плечах. В первый раз, когда мы стояли рядом — на проверке при поступлении, в очереди на бег, — он был выше меня на голову.

Полголовы за три года, и не в его пользу.

После схваток нас построили и сказали, что вещи надо перенести до вечера, потому что с четвёртого круга живут в другом корпусе.

— Всё своё. Ничего чужого, — сказал преподаватель. — Найду чужое — верну хозяину и запишу.

Кто-то сзади спросил, что считается чужим.

— То, за что ты не платил.

На этом построение кончилось.

* * *

Вещей у меня немного, и я знаю сколько. Я складываю их в мешок в одном и том же порядке четвёртый год.

Доспех. Кожаный, шитый в Крагморе в девять лет на вырост. Вырост кончился прошлым летом.

Наручи с перешитым ремнём.

«Всезнание о Нергале», четыреста двенадцать страниц, четыре карты.

Книга стоек Хада, на дно.

Нож с печатью деда — тот, которым режут письма и которым я ни разу ничего не резал.

Связка дощечек, четыре штуки, стянутые шнурком. В горловину мешка они входят впритык.

И лист, сложенный вчетверо, — тот, на котором пять строк про Крагмор. Он лежит между дощечками и книгой, чтобы не мялся. Прятать в спальне бессмысленно: у нас все всё знают друг про друга, кроме того, чего не спрашивают.

Мешок вышел один.

От двери я обернулся.

На моей койке уже сидел мальчик из младших — их переводили сюда на наше место, — сидел на голых досках, держал свой мешок на коленях и не разбирал его. Ждал, когда скажут, что можно.

Я три года спал на этих досках и знаю про них две вещи: третья от стены скрипит, и от окна в первый месяц холодно, а потом привыкаешь.

Я ему ничего не сказал и вышел.

Новый корпус стоит выше, ближе ко второй стене, и от старого до него сто восемьдесят шагов. Я посчитал по дороге: руки были заняты, голове было нечем заняться.

Внутри пахло иначе.

В нашей спальне пахло сырой шерстью и лампадным маслом. Здесь — тем же, но поверх лежал ещё один запах, который я знаю по мастерской Одда и по лечебнице: запах человека, которого много.

Коек двадцать шесть. Занятых — двадцать одна.

Свободные стояли у окна, и я взял ту, что дальше от двери. Окно не закрывалось до конца — раму повело, и между створками оставалась щель в палец. Из щели тянуло.

Я положил мешок и лёг проверить.

Койка была та же, что в старом корпусе: их делают по одному образцу, я такие видел двести раз.

Ноги упирались.

Койка не изменилась.

* * *

Кашу здесь раздают по кругам.

Сначала шестой, потом пятый, потом мы. В старом корпусе такого не было: там становились как пришли, и, кто пришёл со двора последним, ел последним.

Я встал, где положено, — в хвост своего круга.

Передо мной стояли двое из пятого, задержавшиеся с разговором, и один из них оглянулся, увидел меня и сделал полшага в сторону.

Не сказал ничего. Просто освободил место и стал смотреть на котёл.

Я постоял.

Уступить очередь стоит ровно столько, сколько стоит время, которое ты за это отдаёшь: у котла это два-три человека, то есть ничего. Но он мне ничего не был должен, и я ему ничего не давал, и просить я не просил.

Я шагнул вперёд. Стоять и не шагать было бы заметнее.

Мне налили, и я отошёл.

— Уоррен, — сказал повар мне в спину, не поднимая головы. — Вторую в конце.

Вторую порцию дают, если попросить в конце, когда все прошли, и об этом знают все, и обычно этого не говорят вслух: если ты здесь четвёртый год, ты и так знаешь.

Я сказал спасибо и сел к стене.

Каша была та же самая. Её варят из одного и того же и в одном и том же котле, и котёл я узнал — он ходит между корпусами, у него вмятина на боку, и я видел эту вмятину три года.

Я съел и стал считать, что сегодня со мной сделали такого, чего раньше не делали.

Насчитал три вещи.

Ни за одну из трёх я не платил.

* * *

К вечеру пришли все.

Я сидел на своей койке спиной к стене, распускал шнурок на мешке — затянул его слишком туго — и слушал.

Слушать здесь было что.

— …и вот он мне: «а ты хоть раз держал». Я говорю: держал. Он: «сколько». Я говорю: одного. Он говорит: одного не считается.

— А сколько считается?

— Он не сказал.

— Он и не знает.

— Он знает. Он просто смотрел на тебя и решал, стоишь ты разговора или нет.

Тот, кто это сказал, лежал у двери на спине, положив ноги на спинку койки, и говорил в потолок.

Ойс сел и хотел ответить, и вышло не то, что он хотел.

У Ойса за зиму сломался голос.

Он начал ровно, на середине слова сорвался вверх, потом ушёл вниз, и получилось два разных человека в одной фразе.

Спальня легла.

— Ещё, — попросили из угла.

— Да идите вы…

— Нет, ты скажи ещё раз. Про «одного не считается».

Ойс сказал ещё раз, нарочно, и опять сорвался, и опять легли, и он смеялся вместе со всеми, а потом перестал и лёг лицом в тюфяк.

— Всё, — сказал тот, что лежал у двери. — Хватит с него.

И спальня перестала.

Не сразу, но перестала — за то время, за какое человек договаривает начатое.

Я на это посмотрел.

Он был не самый крупный. Он был не самый громкий: за весь вечер ни разу не повысил голоса и вообще говорил в потолок, а не в комнату. Он не был капитаном ничьего звена — капитанов я в лицо знаю почти всех.

Я стал раскладывать спальню так, как раскладываю всегда.

Те, кто говорит, чтобы их услышали. Те, кто говорит, чтобы не молчать. Те, кто молчит, потому что есть что терять. Те, кто молчит, потому что не понял.

Здесь был ещё кто-то.

Тот, что у двери, сидит в пятом круге второй год — я услышал это в разговоре, между делом, и услышал ещё, что он его не сдал и остаётся. Человек, который остался на второй год, бывает злым или бывает незаметным. Я знаю. Я сам оставался.

Этот был ни то ни другое.

Он показал двоим новым, где брать воду после отбоя, и сказал третьему, чтобы тот не клал сапоги под окно, потому что оттуда тянет и утром в них не влезешь.

Его называли по фамилии, фамилию я не расслышал ни разу, а переспрашивать не стал.

У окна кто-то скоблил щёку ножом на сухую, шипел и продолжал.

— Ты чего делаешь.

— А ты не видишь.

— Там нечего скоблить.

— Есть чего.

— Там три волоса.

— Четыре.

Кир пришёл последним и с полным мешком, хотя своего у него не бывает.

Кир — из наших, долговой, и своего у него действительно ничего нет. Он находит того, у кого лишнее, находит того, кому нужно, и берёт разницу. Он знает цены всей школы наизусть, включая ту, которую платят за вторую свечу, и ту, которую вычитают за сломанную палку.

Он обошёл койки, посмотрел, кто где лёг, и сел на свободную у прохода.

— Так, — сказал он в комнату. — Ставлю: из восьми звеньев два подадутся неполными. Кто против?

— Три, — сказали от окна.

— Три — это уже другая ставка. Три идут отдельно.

— А если ни одного?

— Если ни одного, я вам всем должен, и вы будете счастливы, а я пойду чистить магорганы. Ставим?

Ставили долго и мелко, по медяку, и я в этом не участвовал: медяков у меня было ровно столько, чтобы не быть должным.

— …четвёртый — это когда тебя ставят не туда, — говорили тем временем в середине комнаты. — Спускаешься, а тебе на входе: у тебя защитника нет. И всё, дальше сами.

— Врёшь.

— Не вру. У нас в прошлом году так и было.

— Врёшь, потому что не «нет защитника», а «защитник встал и стоит». Он живой, он просто стоит и ничего не делает. И ты за него.

— Какая разница?

— Такая, что мёртвого можно бросить, а этого нельзя.

Это сказал кто-то, кого я не видел, и после этого замолчали оба.

Я сидел и смотрел на распущенный шнурок.

Четвёртый круг я знал по названию: замена. Знал и что экзамен — спуск со сломанным составом. Из чего он сломан и кем — не знал, и теперь у меня было две версии, обе из чужих ртов, и обе я получил за один вечер.

Одна из них неверная.

Проверить я мог только одним способом: дождаться.

* * *

Колокол на отбой у нас бьёт один раз, и здесь его слышно хуже, чем в старом корпусе, — дальше и через стену.

Городской бьёт иначе: он считает.

Он стоит на башне у второй стены, его слышно всюду, и он отбивает столько раз, сколько прошло: в полдень двенадцать, в полночь двенадцать. Промежуток между двумя ударами тоже зовут колоколом, и по нему тут меряют всё — работу, постой, дорогу и то, за сколько ты дошёл.

Я это выучил в первую седмицу. За опоздание вычитают.

Перед отбоем в дверь вошёл Корт.

Корта я до этого видел трижды и говорил с ним ноль раз. Инструктор четвёртого круга, немолодой, из бывших авантюристов; руки держит за спиной так, будто они у него заняты, даже когда пустые.

Он не поздоровался.

— Читаю, — сказал он и стал читать с листа.

Читал всё подряд.

Прочёл, что звенья четвёртого круга пересобираются, потому что круг новый и состав заявляется заново. Прочёл, что списки подаются в три дня. Прочёл, что в звене пять человек и что звено, поданное неполным, не заявляется. Прочёл, что состав, не поданный в срок, распределяет школа. Прочёл, что менять состав внутри круга можно один раз и только решением инструктора.

Потом прочёл строку про то, что подпись под списком ставит капитан, а если капитан не назван — старший по кругу в звене.

Потом прочёл дату.

— Мы знаем, — сказали от окна.

Корт дочитал дату.

— …и по счёту дней с завтрашнего, — закончил он, свернул лист и убрал за спину.

Постоял.

— Кто в звене второй год, тем напоминаю: слаженность в списке не пишется. Её, кроме вас, никто не считает.

И вышел.

Спальня заговорила сразу и вся.

Я не участвовал: мне пока нечего было сказать. И потому досмотрел до конца, как это устроено.

Устроено было так: комната разделилась не на разговоры, а на пары. Двое сели рядом и стали считать вслух, кто у них есть и кого не хватает. Кто-то пошёл через всю спальню к чужой койке и сел на край, не спросив. Кир сложил ноги и молчал, и это было единственное, чего он за вечер не сделал, — он не сказал ни слова.

Через четверть колокола в комнате не осталось ни одного человека, который сидел бы один.

Кроме двоих.

Ойса, который лежал лицом в тюфяк.

И меня.

Я стал завязывать мешок.

Нас пятеро, мы сдали полным составом, и менять в этом нечего. Списки подают три дня. Звеньев в круге восемь.

— Уоррен.

Я обернулся.

Он стоял у прохода — кто-то из четвёртого круга, кого я не знал ни в лицо, ни по имени, — и не подходил, а просто повернул голову от своей койки.

Спросил он без всякого захода, как спрашивают про решённое:

— Ты кого берёшь?

назадназад
1 ... 40 41 42 43 44 ... 60
впередвперед