Про «через шесть дней» я узнал на девятый.
Точнее — понял: сказали мне это раньше, а понял я только тогда, когда мать поставила на стол то, чего у нас не бывает по будням, и села не туда, где сидит.
Отец сел напротив.
Я посчитал дни от того вечера, когда он сказал у двери «через шесть дней», и вышло, что шесть дней прошли позавчера.
— Позавчера было.
— Позавчера, — согласился отец.
— И что было?
— Тебе четырнадцать, — сказал он.
* * *
Я знал, что мне четырнадцать.
Я это знал точнее всех в этой комнате: я веду счёт годам с рождения и ни разу не сбился, и в тот день, позавчера, я про это подумал утром и не подумал больше ни разу.
Я не знал, что это что-то значит для них.
— Второе семилетие, — сказала мать.
И вот тут у меня встало на место всё сразу, и встало так, что я минуту ничего не говорил.
Письмо пришло весной. В нём было три строки про деревню и одна отдельно, без всякого захода: приезжай в этом году, до четырнадцати.
Причины там не было.
Я восемь месяцев искал причину и разложил четыре версии, и четвёртую — про семилетие — я тогда сам же и отбросил, потому что она объясняла строку и не объясняла, почему в письме нет отряда.
Она и правда не объясняла.
Просто отряда в письме не было по другой причине, и эти две причины не были связаны никак, а я четыре года учусь тому, что всё связано.
— Вы поэтому звали.
— Поэтому, — сказала мать.
— А почему не написали?
Мать посмотрела на отца.
— Так пишут «приезжай», — сказал отец.
* * *
Первые семь лет — беззаботные.
Вторые семь — обучение.
Третьи — самостоятельная жизнь и семья.
Это я знал с семи лет и мог рассказать наизусть: мне это объяснял Марн на третий день после моего первого семилетия, и объяснял он это как то, что «заведено у людей».
Заведено оно так: в четырнадцать человек обязан уметь себя прокормить, и с этого дня он живёт сам.
Я живу сам с десяти.
Я четыре года плачу за себя всем, чем можно платить: временем, руками, годом отработки за каждый оплаченный год, — и должен при этом двести десять серебряных, и по дороге сюда убил человека, и мне это заверили на бумаге и вписали в опись нож за шесть медных.
Обряд опоздал на четыре года.
Я это подумал и не сказал.
* * *
Говорили за столом долго и говорили буднично.
Отец начал не с семьи. Он начал с того, что теперь мне решать самому: где стоять, к кому идти, брать ли то, что предлагают, и с этого дня они мне ничего не запретят и не разрешат.
— Это и раньше так было.
— Раньше было по-твоему, — сказал отец. — Теперь по правилу.
Разница между этим он объяснять не стал, и я потом весь вечер её искал и, кажется, нашёл: раньше я жил сам, потому что уехал. Теперь — потому что положено.
В первом случае это моя выдумка, во втором — общая.
Потом мать сказала про детей.
Сказала так же, как отец говорил про место: буднично, без нажима, как о работе.
— Тебе четырнадцать, — сказала она. — Дальше человек живёт сам и заводит своих. Не завтра. Но думать об этом теперь твоё дело, а не наше.
— В четырнадцать?
— В четырнадцать думать. Делают позже. Я — в двадцать три.
— А если...
Я не договорил: я не знал, что стоит после «если».
— Что «если»?
— Ничего.
— Тогда так. Тебе не надо ничего решать сейчас. Тебе надо знать, что это теперь стоит в твоём списке.
* * *
Дальше отец сказал ещё одну вещь и сказал её так коротко, что я сначала не понял, о чём он.
— Дом останется, — сказал он.
— Какой дом?
— Этот.
Он показал ложкой вокруг.
— Мы никуда не поедем. Что бы там ни было с гнездом. Если вернёшься — вернёшься сюда.
Мать на это ничего не сказала и не посмотрела на него.
Я знал, почему она не посмотрела: она один раз уже уходила из дома и знает, чего это стоит, и говорила мне это в девять лет.
Но сказал это он, а не она.
* * *
Я сидел за столом и пробовал положить всё это куда-нибудь.
Не получалось.
У меня четыре года всё, что мне давали или предлагали, ложилось в один из трёх столбцов.
Польза: даёт что-то, чего у меня нет, и это можно посчитать.
Расход: берёт что-то, что у меня есть, и это тоже можно посчитать.
Срок: не даёт и не берёт, но привязывает к дате.
То, что мне сказали за этим столом, не ложилось ни в один.
«Тебе четырнадцать, дальше живёшь сам» — это не польза: жить сам я и так живу. Это не расход: с меня ничего не берут. Это не срок: даты нет, есть только та, что уже прошла позавчера.
«Заведи своих» — тем более.
Я попробовал перевести это в деньги, и вышла глупость.
Я попробовал перевести это в годы, и вышло, что до третьего семилетия у меня семь лет, а отработки — тоже семь. Числа совпали, а края разошлись: семилетие приходит в двадцать один, долг закрывается в двадцать три — без тех четырёх месяцев, что у меня уже сняты справа, но четыре месяца в таком счёте не видно. Я это отложил: совпадали одни числа.
Я попробовал понять, чего они от меня хотят.
И вот тут получилось хуже всего: они ничего не хотели.
Меня не просили приехать раньше. Меня не просили писать чаще. Меня не просили не брать у деда, и не просили брать, и вообще не сказали за весь вечер ни одного «сделай».
Мне сообщили, что у меня теперь есть жизнь, и что она моя.
Это ничего не стоило и ничего не давало, и это было единственное за четыре года, чего я не смог разложить.
И вот тут у меня в первый раз за вечер поехало.
Потому что если это не польза, не расход и не срок, то это не считается никак; а если оно не считается никак, то у меня нет способа решить, что с ним делать, а решать я обязан, потому что мне только что сказали, что теперь решаю я; и я стал искать четвёртый столбец, и четвёртого столбца у меня нет и не было никогда, и я четыре года прожил, ни разу об этом не задумавшись, потому что всё, что со мной случалось, помещалось в три; и я сидел за столом, где мать говорила про детей так, как говорят про сев, и отец показывал ложкой вокруг, и оба они смотрели на меня и ждали чего-то, и я не знал, чего они ждут, и не мог спросить, потому что спрашивать «а что мне с этим делать» на такое, кажется, нельзя; и я тогда сделал то единственное, что умею, — стал считать хоть что-нибудь, — и посчитал, сколько тут сидит человек, и сколько мисок на столе, и сколько лет отцу, если ему было двадцать восемь, когда я родился, и на этом остановился, потому что понял, что считаю миски.
Я отложил.
Месяцем раньше я так же отложил лист с четырьмя строками в конторе у ворот: не смог назвать причину.
Между этими двумя случаями я не увидел ничего общего.
* * *
Мать в тот вечер сказала ещё одно, поздно, когда отец уже вышел.
— Ты сутулиться стал.
— Я не сутулюсь.
— Ты плечо вперёд ставишь. Правое.
Я вспомнил, что то же самое говорил мне Раст, и что я это записал и подчеркнул.
— Это от работы.
— Это от того, что ты одну сторону греешь, — сказала мать.
Она не стала объяснять, что значит «греешь», и я не спросил: подумал, что она про мышцы.
Про руки она сказала на другой день, и опять между делом.
Я брал кружку, и она посмотрела на мою руку.
— Хват другой.
— Какой был?
— Ты держал в горсть. Теперь тремя пальцами и большим, и мизинец у тебя не работает.
Я посмотрел на свою руку.
Она была права. Я так держу меч четвёртый год.
— Это плохо?
— Это видно.
* * *
К людям отца я попал на одиннадцатый день, и попал не сам.
Хад собирает их раз в седмицу — за стеной, у старого поля, где раньше учили молодых. Приходит человек шесть, иногда меньше. Колокол стоят, колокол работают, потом расходятся.
Отец сказал мне утром: «Пойдёшь».
Не спросил.
Пришли Хад, Вик, отец, Елена и двое, которых я не знал по имени, но помнил в лицо — оба из тех, кто в прилив стоял в заслоне.
Игни не пришла: она была с приезжими.
Хад посмотрел на меня и сказал:
— Ну, показывай.
* * *
Первым со мной встал Вик.
Вик — нападающий, у него шрам над правой бровью, он выше меня на голову и шире вдвое, и в девять лет я его боялся так, как боятся столба, в который можешь врезаться.
Он не стал бить всерьёз.
Первые три обмена он играл: делал широко, давал мне уйти, потом хвалил, потом опять давал.
На четвёртом я его достал.
Достал по-настоящему: ушёл влево, вошёл под руку и положил палку на рёбра, и, если бы это было железо, ему бы это стоило дороги домой.
Вик остановился.
— Ого, — сказал он.
Он засмеялся — он всегда смеётся, — и я услышал, что смех вышел на вдох позже, чем надо.
Дальше он играть перестал.
Он стал работать, и работал он тяжело и грубо, и я проиграл ему следующие два раза подряд: он весит вдвое больше, а удар, который я не могу принять, я могу только не встретить, а места там было мало.
На третий раз я его опять достал.
Не потому, что стал сильнее. Потому, что он бьёт с шагом и шаг у него читается, и я это увидел ещё в девять лет, только тогда не мог этим воспользоваться.
— Ну хватит, — сказал Хад.
* * *
Дальше я стоял с двумя из тех, кого не знал по имени.
Первый был из тех, кто держит: широкий, немолодой, встал так, будто у него в руках щит, хотя щита не было. Я его не достал ни разу за пять обменов, и он меня тоже не достал, потому что не собирался.
Со вторым вышло иначе.
Он был лёгкий, быстрый и злой, и он сразу пошёл всерьёз, как будто ему было что мне доказывать.
Я его прочёл на третьем обмене.
Он делает лишний шаг перед ударом — не переступ, как Хольд, а именно лишний шаг вперёд — привык бить с расстояния, которого у него нет. Я один раз это увидел, и после этого он меня не достал.
Потом я его достал дважды подряд.
После второго раза он остановился, опустил палку и сказал что-то вроде того, что в школе учат по-другому и что тут не школа.
Хад посмотрел на него один раз.
Он замолчал и встал в сторону, и больше в тот день не выходил.
Я разбирал, что это было, и разобрал не сразу.
Он не злился на меня.
Ему двадцать с чем-то, он ходил вниз до того, как всё встало, и он теперь четвёртый год без работы. А я приехал из города, где меня учат за деньги, которых он не видит, и обыграл его при своих.
Я четыре года считал, что если человек делает своё дело хорошо, это никому не мешает.
Оказалось, что мешает.
Потом Хад сказал отцу:
— Встань.
Отец встал.
Я знал, чем это кончится, и оно этим и кончилось: он взял меня на третьем обмене, и взял просто — принял мой уход на предплечье и достал сверху, и предплечье при этом не сломалось, потому что оно у него никогда не ломается.
Второй раз — то же самое.
Третий раз я не пошёл вбок, а отступил и стал ждать, и он подождал вместе со мной, и мы простояли, наверное, полсотни вдохов, и он не двинулся, и я не двинулся, и Вик сзади сказал, что так неинтересно.
— Хорошо, — сказал отец и опустил палку.
Это было первое «хорошо» за две мои жизни, которое я получил от него за то, как я дрался, а не за то, как я работал.
* * *
Стояли, разговаривали.
— Он тебя чуть не свалил, — сказал кто-то Вику.
— Не чуть, — сказал Вик. — Свалил бы. Я старый.
— Тебе тридцать четыре.
— Вот я и говорю.
Смеялись.
Потом Хад посмотрел на меня и сказал не мне, а всем:
— Через два года его брать будет некому.
Сказал он это ровно, как говорит всё, и все с этим согласились, и Вик что-то добавил, и опять смеялись.
Я стоял с палкой в руке и должен был, наверное, что-то почувствовать.
Я приехал сюда через четыре года после того, как ушёл отсюда мальчишкой, которого Рен обыгрывал десять раз из десяти. Я выиграл у Вика два раза из пяти. Я простоял против отца полсотни вдохов. Меня похвалил Хад, при своих, вслух.
Это ровно то, ради чего я четыре года не спал.
Мне не было хорошо.
Я стал разбирать, чего мне не хватает, и не нашёл, и стоял и слушал, как они смеются, и они смеялись про своё, и это было своё, которого у меня нет.
Потом сообразил одну вещь и на ней остановился.
Всё, что они сейчас сказали, они сказали про то, каким я стал.
Никто из них не спросил, как я живу.
Не потому, что им всё равно. Просто мы говорили на том языке, на котором я сам с ними заговорил, а на этом языке про такое не спрашивают.
* * *
Расходились в сумерках.
Вик догнал меня у поворота.
— Слушай.
— М.
— Ты того на дороге, — сказал Вик.
Он сказал это без всякого перехода, и я понял, что он готовил это весь вечер.
— Я.
— Как?
Я стал вспоминать и вспомнил, что вспоминать нечего: я и старшему обоза не смог сказать, как тот был одет.
— Он с топором пошёл. Я ушёл, потом ещё раз ушёл, потом вошёл под руку.
— И всё?
— И всё.
Вик покивал.
Он шёл рядом и молчал шагов двадцать, и это было для него очень долго.
— Я двоих. В прилив. Не людей, тварей.
— Я помню.
— Ты не помнишь, тебя там не было. — Вик поправил что-то на плече. — Я к тому, что ты не думай, что тут кто-то не понимает.
Я не понял, о чём он.
— Про что?
— Ни про что. Настя ждёт, я к вечеру домой хожу. Ты заходи, если что.
И пошёл.
Я разбирал эту фразу и разобрал её только за стеной.
Он не спросил, что я чувствую.
Он сказал, где его найти.
* * *
Я к нему зашёл.
Не потому, что мне было надо, — я зашёл проверить, что бывает, когда заходишь.
Настя открыла и посмотрела на меня, как смотрят на то, что не помещается в проём.
— Батюшки, — сказала она. — Это ты?
— Я.
— Ты был вот такой.
— Был.
— Ну проходи, что стоишь. — Она уступила дорогу. — Только тихо, у меня отвар.
Вик сидел и чинил что-то, чего чинить было не надо.
Мы просидели, наверное, полколокола, и за это время я сказал предложений двадцать, а они — двести.
Говорили они не про меня.
Они говорили друг с другом: про то, что крыша течёт над кладовкой и Вик третью седмицу собирается; про то, что Настя не может есть варёное и это пройдёт; про какого-то Оста, который взял у них котёл ещё летом.
Меня спрашивали трижды, и все три раза не про войну, деньги или город.
Спросили, ем ли я там нормально.
Спросили, холодно ли в спальне зимой.
И Настя один раз посмотрела на мою руку и спросила, где я ободрал костяшки, и я сказал, что о столб, и она сказала, чтобы я мазал, и назвала чем.
Я вышел от них в темноте и всю дорогу до дома разбирал, что это было и почему у меня от этого странное состояние.
Разобрал я только одно.
За полколокола мне не задали ни одного вопроса, на который надо было готовить ответ.