Глава 17. Семья.
Глава 58 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 17. Семья.

Глава 58

Глава 17. Семья.

Про «через шесть дней» я узнал на девятый.

Точнее — понял: сказали мне это раньше, а понял я только тогда, когда мать поставила на стол то, чего у нас не бывает по будням, и села не туда, где сидит.

Отец сел напротив.

Я посчитал дни от того вечера, когда он сказал у двери «через шесть дней», и вышло, что шесть дней прошли позавчера.

— Позавчера было.

— Позавчера, — согласился отец.

— И что было?

— Тебе четырнадцать, — сказал он.

* * *

Я знал, что мне четырнадцать.

Я это знал точнее всех в этой комнате: я веду счёт годам с рождения и ни разу не сбился, и в тот день, позавчера, я про это подумал утром и не подумал больше ни разу.

Я не знал, что это что-то значит для них.

— Второе семилетие, — сказала мать.

И вот тут у меня встало на место всё сразу, и встало так, что я минуту ничего не говорил.

Письмо пришло весной. В нём было три строки про деревню и одна отдельно, без всякого захода: приезжай в этом году, до четырнадцати.

Причины там не было.

Я восемь месяцев искал причину и разложил четыре версии, и четвёртую — про семилетие — я тогда сам же и отбросил, потому что она объясняла строку и не объясняла, почему в письме нет отряда.

Она и правда не объясняла.

Просто отряда в письме не было по другой причине, и эти две причины не были связаны никак, а я четыре года учусь тому, что всё связано.

— Вы поэтому звали.

— Поэтому, — сказала мать.

— А почему не написали?

Мать посмотрела на отца.

— Так пишут «приезжай», — сказал отец.

* * *

Первые семь лет — беззаботные.

Вторые семь — обучение.

Третьи — самостоятельная жизнь и семья.

Это я знал с семи лет и мог рассказать наизусть: мне это объяснял Марн на третий день после моего первого семилетия, и объяснял он это как то, что «заведено у людей».

Заведено оно так: в четырнадцать человек обязан уметь себя прокормить, и с этого дня он живёт сам.

Я живу сам с десяти.

Я четыре года плачу за себя всем, чем можно платить: временем, руками, годом отработки за каждый оплаченный год, — и должен при этом двести десять серебряных, и по дороге сюда убил человека, и мне это заверили на бумаге и вписали в опись нож за шесть медных.

Обряд опоздал на четыре года.

Я это подумал и не сказал.

* * *

Говорили за столом долго и говорили буднично.

Отец начал не с семьи. Он начал с того, что теперь мне решать самому: где стоять, к кому идти, брать ли то, что предлагают, и с этого дня они мне ничего не запретят и не разрешат.

— Это и раньше так было.

— Раньше было по-твоему, — сказал отец. — Теперь по правилу.

Разница между этим он объяснять не стал, и я потом весь вечер её искал и, кажется, нашёл: раньше я жил сам, потому что уехал. Теперь — потому что положено.

В первом случае это моя выдумка, во втором — общая.

Потом мать сказала про детей.

Сказала так же, как отец говорил про место: буднично, без нажима, как о работе.

— Тебе четырнадцать, — сказала она. — Дальше человек живёт сам и заводит своих. Не завтра. Но думать об этом теперь твоё дело, а не наше.

— В четырнадцать?

— В четырнадцать думать. Делают позже. Я — в двадцать три.

— А если...

Я не договорил: я не знал, что стоит после «если».

— Что «если»?

— Ничего.

— Тогда так. Тебе не надо ничего решать сейчас. Тебе надо знать, что это теперь стоит в твоём списке.

* * *

Дальше отец сказал ещё одну вещь и сказал её так коротко, что я сначала не понял, о чём он.

— Дом останется, — сказал он.

— Какой дом?

— Этот.

Он показал ложкой вокруг.

— Мы никуда не поедем. Что бы там ни было с гнездом. Если вернёшься — вернёшься сюда.

Мать на это ничего не сказала и не посмотрела на него.

Я знал, почему она не посмотрела: она один раз уже уходила из дома и знает, чего это стоит, и говорила мне это в девять лет.

Но сказал это он, а не она.

* * *

Я сидел за столом и пробовал положить всё это куда-нибудь.

Не получалось.

У меня четыре года всё, что мне давали или предлагали, ложилось в один из трёх столбцов.

Польза: даёт что-то, чего у меня нет, и это можно посчитать.

Расход: берёт что-то, что у меня есть, и это тоже можно посчитать.

Срок: не даёт и не берёт, но привязывает к дате.

То, что мне сказали за этим столом, не ложилось ни в один.

«Тебе четырнадцать, дальше живёшь сам» — это не польза: жить сам я и так живу. Это не расход: с меня ничего не берут. Это не срок: даты нет, есть только та, что уже прошла позавчера.

«Заведи своих» — тем более.

Я попробовал перевести это в деньги, и вышла глупость.

Я попробовал перевести это в годы, и вышло, что до третьего семилетия у меня семь лет, а отработки — тоже семь. Числа совпали, а края разошлись: семилетие приходит в двадцать один, долг закрывается в двадцать три — без тех четырёх месяцев, что у меня уже сняты справа, но четыре месяца в таком счёте не видно. Я это отложил: совпадали одни числа.

Я попробовал понять, чего они от меня хотят.

И вот тут получилось хуже всего: они ничего не хотели.

Меня не просили приехать раньше. Меня не просили писать чаще. Меня не просили не брать у деда, и не просили брать, и вообще не сказали за весь вечер ни одного «сделай».

Мне сообщили, что у меня теперь есть жизнь, и что она моя.

Это ничего не стоило и ничего не давало, и это было единственное за четыре года, чего я не смог разложить.

И вот тут у меня в первый раз за вечер поехало.

Потому что если это не польза, не расход и не срок, то это не считается никак; а если оно не считается никак, то у меня нет способа решить, что с ним делать, а решать я обязан, потому что мне только что сказали, что теперь решаю я; и я стал искать четвёртый столбец, и четвёртого столбца у меня нет и не было никогда, и я четыре года прожил, ни разу об этом не задумавшись, потому что всё, что со мной случалось, помещалось в три; и я сидел за столом, где мать говорила про детей так, как говорят про сев, и отец показывал ложкой вокруг, и оба они смотрели на меня и ждали чего-то, и я не знал, чего они ждут, и не мог спросить, потому что спрашивать «а что мне с этим делать» на такое, кажется, нельзя; и я тогда сделал то единственное, что умею, — стал считать хоть что-нибудь, — и посчитал, сколько тут сидит человек, и сколько мисок на столе, и сколько лет отцу, если ему было двадцать восемь, когда я родился, и на этом остановился, потому что понял, что считаю миски.

Я отложил.

Месяцем раньше я так же отложил лист с четырьмя строками в конторе у ворот: не смог назвать причину.

Между этими двумя случаями я не увидел ничего общего.

* * *

Мать в тот вечер сказала ещё одно, поздно, когда отец уже вышел.

— Ты сутулиться стал.

— Я не сутулюсь.

— Ты плечо вперёд ставишь. Правое.

Я вспомнил, что то же самое говорил мне Раст, и что я это записал и подчеркнул.

— Это от работы.

— Это от того, что ты одну сторону греешь, — сказала мать.

Она не стала объяснять, что значит «греешь», и я не спросил: подумал, что она про мышцы.

Про руки она сказала на другой день, и опять между делом.

Я брал кружку, и она посмотрела на мою руку.

— Хват другой.

— Какой был?

— Ты держал в горсть. Теперь тремя пальцами и большим, и мизинец у тебя не работает.

Я посмотрел на свою руку.

Она была права. Я так держу меч четвёртый год.

— Это плохо?

— Это видно.

* * *

К людям отца я попал на одиннадцатый день, и попал не сам.

Хад собирает их раз в седмицу — за стеной, у старого поля, где раньше учили молодых. Приходит человек шесть, иногда меньше. Колокол стоят, колокол работают, потом расходятся.

Отец сказал мне утром: «Пойдёшь».

Не спросил.

Пришли Хад, Вик, отец, Елена и двое, которых я не знал по имени, но помнил в лицо — оба из тех, кто в прилив стоял в заслоне.

Игни не пришла: она была с приезжими.

Хад посмотрел на меня и сказал:

— Ну, показывай.

* * *

Первым со мной встал Вик.

Вик — нападающий, у него шрам над правой бровью, он выше меня на голову и шире вдвое, и в девять лет я его боялся так, как боятся столба, в который можешь врезаться.

Он не стал бить всерьёз.

Первые три обмена он играл: делал широко, давал мне уйти, потом хвалил, потом опять давал.

На четвёртом я его достал.

Достал по-настоящему: ушёл влево, вошёл под руку и положил палку на рёбра, и, если бы это было железо, ему бы это стоило дороги домой.

Вик остановился.

— Ого, — сказал он.

Он засмеялся — он всегда смеётся, — и я услышал, что смех вышел на вдох позже, чем надо.

Дальше он играть перестал.

Он стал работать, и работал он тяжело и грубо, и я проиграл ему следующие два раза подряд: он весит вдвое больше, а удар, который я не могу принять, я могу только не встретить, а места там было мало.

На третий раз я его опять достал.

Не потому, что стал сильнее. Потому, что он бьёт с шагом и шаг у него читается, и я это увидел ещё в девять лет, только тогда не мог этим воспользоваться.

— Ну хватит, — сказал Хад.

* * *

Дальше я стоял с двумя из тех, кого не знал по имени.

Первый был из тех, кто держит: широкий, немолодой, встал так, будто у него в руках щит, хотя щита не было. Я его не достал ни разу за пять обменов, и он меня тоже не достал, потому что не собирался.

Со вторым вышло иначе.

Он был лёгкий, быстрый и злой, и он сразу пошёл всерьёз, как будто ему было что мне доказывать.

Я его прочёл на третьем обмене.

Он делает лишний шаг перед ударом — не переступ, как Хольд, а именно лишний шаг вперёд — привык бить с расстояния, которого у него нет. Я один раз это увидел, и после этого он меня не достал.

Потом я его достал дважды подряд.

После второго раза он остановился, опустил палку и сказал что-то вроде того, что в школе учат по-другому и что тут не школа.

Хад посмотрел на него один раз.

Он замолчал и встал в сторону, и больше в тот день не выходил.

Я разбирал, что это было, и разобрал не сразу.

Он не злился на меня.

Ему двадцать с чем-то, он ходил вниз до того, как всё встало, и он теперь четвёртый год без работы. А я приехал из города, где меня учат за деньги, которых он не видит, и обыграл его при своих.

Я четыре года считал, что если человек делает своё дело хорошо, это никому не мешает.

Оказалось, что мешает.

Потом Хад сказал отцу:

— Встань.

Отец встал.

Я знал, чем это кончится, и оно этим и кончилось: он взял меня на третьем обмене, и взял просто — принял мой уход на предплечье и достал сверху, и предплечье при этом не сломалось, потому что оно у него никогда не ломается.

Второй раз — то же самое.

Третий раз я не пошёл вбок, а отступил и стал ждать, и он подождал вместе со мной, и мы простояли, наверное, полсотни вдохов, и он не двинулся, и я не двинулся, и Вик сзади сказал, что так неинтересно.

— Хорошо, — сказал отец и опустил палку.

Это было первое «хорошо» за две мои жизни, которое я получил от него за то, как я дрался, а не за то, как я работал.

* * *

Стояли, разговаривали.

— Он тебя чуть не свалил, — сказал кто-то Вику.

— Не чуть, — сказал Вик. — Свалил бы. Я старый.

— Тебе тридцать четыре.

— Вот я и говорю.

Смеялись.

Потом Хад посмотрел на меня и сказал не мне, а всем:

— Через два года его брать будет некому.

Сказал он это ровно, как говорит всё, и все с этим согласились, и Вик что-то добавил, и опять смеялись.

Я стоял с палкой в руке и должен был, наверное, что-то почувствовать.

Я приехал сюда через четыре года после того, как ушёл отсюда мальчишкой, которого Рен обыгрывал десять раз из десяти. Я выиграл у Вика два раза из пяти. Я простоял против отца полсотни вдохов. Меня похвалил Хад, при своих, вслух.

Это ровно то, ради чего я четыре года не спал.

Мне не было хорошо.

Я стал разбирать, чего мне не хватает, и не нашёл, и стоял и слушал, как они смеются, и они смеялись про своё, и это было своё, которого у меня нет.

Потом сообразил одну вещь и на ней остановился.

Всё, что они сейчас сказали, они сказали про то, каким я стал.

Никто из них не спросил, как я живу.

Не потому, что им всё равно. Просто мы говорили на том языке, на котором я сам с ними заговорил, а на этом языке про такое не спрашивают.

* * *

Расходились в сумерках.

Вик догнал меня у поворота.

— Слушай.

— М.

— Ты того на дороге, — сказал Вик.

Он сказал это без всякого перехода, и я понял, что он готовил это весь вечер.

— Я.

— Как?

Я стал вспоминать и вспомнил, что вспоминать нечего: я и старшему обоза не смог сказать, как тот был одет.

— Он с топором пошёл. Я ушёл, потом ещё раз ушёл, потом вошёл под руку.

— И всё?

— И всё.

Вик покивал.

Он шёл рядом и молчал шагов двадцать, и это было для него очень долго.

— Я двоих. В прилив. Не людей, тварей.

— Я помню.

— Ты не помнишь, тебя там не было. — Вик поправил что-то на плече. — Я к тому, что ты не думай, что тут кто-то не понимает.

Я не понял, о чём он.

— Про что?

— Ни про что. Настя ждёт, я к вечеру домой хожу. Ты заходи, если что.

И пошёл.

Я разбирал эту фразу и разобрал её только за стеной.

Он не спросил, что я чувствую.

Он сказал, где его найти.

* * *

Я к нему зашёл.

Не потому, что мне было надо, — я зашёл проверить, что бывает, когда заходишь.

Настя открыла и посмотрела на меня, как смотрят на то, что не помещается в проём.

— Батюшки, — сказала она. — Это ты?

— Я.

— Ты был вот такой.

— Был.

— Ну проходи, что стоишь. — Она уступила дорогу. — Только тихо, у меня отвар.

Вик сидел и чинил что-то, чего чинить было не надо.

Мы просидели, наверное, полколокола, и за это время я сказал предложений двадцать, а они — двести.

Говорили они не про меня.

Они говорили друг с другом: про то, что крыша течёт над кладовкой и Вик третью седмицу собирается; про то, что Настя не может есть варёное и это пройдёт; про какого-то Оста, который взял у них котёл ещё летом.

Меня спрашивали трижды, и все три раза не про войну, деньги или город.

Спросили, ем ли я там нормально.

Спросили, холодно ли в спальне зимой.

И Настя один раз посмотрела на мою руку и спросила, где я ободрал костяшки, и я сказал, что о столб, и она сказала, чтобы я мазал, и назвала чем.

Я вышел от них в темноте и всю дорогу до дома разбирал, что это было и почему у меня от этого странное состояние.

Разобрал я только одно.

За полколокола мне не задали ни одного вопроса, на который надо было готовить ответ.

назадназад
1 ... 56 57 58 59 60
впередвперед