Поручителя нельзя купить, и это оказалось единственное в городе, что нельзя.
Я перебрал это со всех сторон и получил одно.
Живого человека, который скажет «я за него отвечаю», надо где-то взять. Взять его можно только там, где живые люди делают со мной одно дело и видят, чего я стою, — а не там, где они выдают мне бумагу.
В школе таких людей четверо, и все четверо вычеркнуты.
Значит, надо туда, где их больше.
* * *
Зал гильдии я знал только с одной стороны.
Три года я входил в него через боковую дверь, шёл вдоль стены к столу, где сидит Тайса, брал стопку и уходил переписывать. Я знал этот зал как знают комнату, где работаешь: где скрипит доска, куда падает свет, в каком углу тянет.
Кого в нём знаю — я не знал.
В первый раз я пришёл туда не по школьному делу в конце лета, в середине дня, и встал у стены, и просто смотрел.
Столов пять.
Я всегда думал, что стол — это стол. Оказалось, что стол — это место, к которому идут с определённым делом, и у каждого свои люди. К первому идут те, кто сдаёт. Ко второму — те, кто берёт. К третьему — с бумагами и спорами. Четвёртый и пятый работают через раз, и я не понял, чем они заняты.
Взрослых вблизи я до этого видел мало.
В деревне я знал взрослых по одному: отец, Хад, Ворт, Марн. В городе я три года прожил среди тех, кому от десяти до шестнадцати.
Здесь их было сразу тридцать.
И первое, что я про них понял, — они не такие, как учителя.
Учитель стоит прямо и говорит, чтобы его услышали. Эти сидят как попало, разговаривают вполголоса и половину сказанного не договаривают: тому, с кем говорят, договаривать не надо.
У одного не было двух пальцев на левой, и он ими считал.
Второй сидел спиной к стене с закрытыми глазами, и его обходили молча.
Третий за весь колокол, что я стоял, не сказал ни слова и трижды вставал и переходил на другое место — каждый раз ближе к выходу.
Знакомые лица тоже были.
Я узнал двоих, которые ушли из школы: один со второго круга, второй с первого, оба долговые, обоих я помнил по спальне и не помнил по именам. Тот, что со второго, сидел за третьим столом с бумагой и вёл себя как человек, который тут свой. Он меня не узнал или сделал вид.
* * *
Слушать в зале можно всё.
Никто не понижает голоса: все считают, что говорят про своё и никому это не интересно.
— …восьмой день сидим. Восьмой.
— Так пиши, что не выйдешь.
— Напишу — снимут с довольствия.
— Ну сиди тогда.
За столом у окна сидели пятеро, и по тому, как они сидели, было видно, что они вместе не сегодня: один держал место для того, кто отошёл, и никто на это место не сел.
Я считал их и пересчитал дважды.
Пять.
Нам в школе с первого круга объясняют, что отряд — это восемь: защитник, двое или трое нападающих, полузащитник, задняя линия. Восемь. Об этом говорят так, как говорят про то, что в седмице семь дней.
Я подошёл к их столу и спросил.
Не про восемь — про место. Спросил, свободно ли, и мне сказали, что занято, и я сел за соседний, и оттуда уже спросил.
— А вы впятером ходите?
Тот, что постарше, поднял на меня глаза.
— Впятером.
— А почему не восемь?
Он подумал, стоит ли отвечать, и, видимо, решил, что дешевле ответить.
— Целитель в городе больше берёт и меньше ходит, — сказал он. — Ему тут работы на год вперёд, и его никто не режет. Снабжение мы носим сами: делить долю с тем, кто носит мешок, дорого. Третий нападающий — это ещё одна доля, а зверей от этого больше не становится.
— А если не хватит?
— Тогда не берём. Мы берём то, что вытянем впятером.
Он отвернулся, и разговор кончился.
Я сидел и переписывал у себя то, что три года считал устройством мира.
Восемь — это не отряд. Восемь — это то, что может себе позволить знамя. У знамени за спиной город, земли и реквизиции, и оно платит целителю за то, что тот просто есть.
Все остальные считают доли.
И тогда сходится ещё одна вещь, которую я четыре года держал отдельно: отряд Хада в Крагморе. Их шестеро, и я в девять лет отметил, что у них дыра в задней линии, и решил, что это недосмотр.
Это не дыра. Это цена лучника.
* * *
— …а как они вообще что-то оттуда достают?
Разговор шёл за спиной, и я его не видел, только слышал.
— Кто?
— Птицы. Из ущелья.
— Как-как. Своими.
— Своими. Я слышал, там с одной окраины одна тварь сотню положит. Одна. С окраины.
— Ну значит, не сотню.
— Мне человек говорил, который сам не ходил, но у него брат ходил.
— А, ну если брат.
Засмеялись, и разговор ушёл в сторону.
Я записал себе «ущелье» и то, что при этом сказали, и записал дословно. Дословное — единственное, что я могу сохранить, когда не понимаю.
Про ущелье на севере я слышал и раньше. Про него говорят как про место, а не как про задание: туда не ходят, оттуда возят, и у него нет числа на листе.
Числа нет ни у чего, что не для нас.
* * *
Про войну сказали один раз.
Сказал человек за первым столом, немолодой, сдававший что-то в мешке, и сказал не мне и не о войне.
— …да это же довоенное. Ты посмотри на клеймо.
— И что?
— И то, что таких не делают. Некому.
Тот, что принимал, повертел, посмотрел и назвал цену.
Больше про это не сказали ничего.
Я держал в голове одно слово.
Война была — я это знаю. Она кончилась лет за семьдесят до меня, и после неё был мир, и по этому миру приехала семья отца, и об этом написано во «Всезнании» на трёх страницах, из которых две про торговлю.
А тут её назвали не как событие, а как время: до неё и после. И «некому делать» сказали так, будто это и сейчас всех касается.
Я записал и это, и на этом у меня набралось два слова за один день, и оба — чужие.
* * *
Зверочеловек сидел за соседним столом, и я увидел его не сразу.
Сначала я увидел, что человек напротив него разговаривает как-то не туда — чуть выше, чем нужно.
Потом посмотрел.
Он был большой. Не толстый и не громоздкий — большой в кости, с широкими руками, и сидел он ссутулившись, потому что за нашими столами ему было низко.
Лицо у него было человеческое.
Вот это я и разбирал дольше всего: лицо было человеческое, и всё-таки нет, и разница была не в чертах. Челюсть шире и ниже, чем бывает. Уши стоят выше, чем у нас, и стоят по-другому, и одно из них шевельнулось само, когда сзади уронили скамью.
Шерсти не было. Была очень короткая тёмная поросль вдоль скул и по тыльной стороне кистей.
Он ел, разговаривал и считал деньги.
Никто в зале на него не обернулся.
Ни один человек.
Я сидел и держался, чтобы не смотреть, и посмотрел, наверное, раз восемь, и на восьмой он поймал мой взгляд и не сделал ничего — ни кивнул, ни отвернулся, — и вернулся к своим деньгам.
Я знал слово.
«Всезнание о Нергале», четыреста двенадцать страниц, четыре карты. Про земли за серой рекой там полторы строки: земли за серой рекой, где люди живут не по-людски.
Я прочёл эту книгу раз двадцать. Я знал в ней страницу, на которой это стоит.
И сейчас я сидел в шести шагах от человека, который эту строку опровергал одним тем, что считал медяки, и понимал, что четыре года читал не сведения.
Я читал чужое мнение.
Тот, кто это писал, там не был. Или был и решил, что этого хватит.
Спросить я не спросил.
Я перебрал, как это можно спросить, и все способы, которые придумал, были такими, после которых у меня спросили бы: а тебе зачем? — и мне пришлось бы ответить «просто так», а «просто так» тут не отвечают.
Зато я в первый раз за три года не стал делать вид, что понимаю.
Я сидел в комнате, где знал меньше всех, и не открывал рта, и это оказалось не унизительно, а удобно: когда молчишь, тебе говорят больше.
* * *
Ещё одно я заметил не сразу, а на третий приход, и заметил не ухом, а тем, что чего-то не хватало.
В зале никто не говорит «подземелье».
Ни один человек за три дня. Говорят «гнездо», «верхнее», «нижнее», «учебное», «на восьмом», «у входа», «на окраине». Слово «подземелье» тут просто не употребляется, как не употребляют слово, которого не знают.
Я его знаю с рождения. В Крагморе так говорят все: подземелье, спустились в подземелье, из подземелья лезет. Так говорил отец, так говорил Хад, так говорила мать.
Я приехал сюда в десять лет и услышал «гнездо» в первый же день, и записал его тогда как чужое слово, и держал его чужим три года.
А сегодня я сказал человеку за вторым столом «оно на окраине гнезда» — сказал не подумав и услышал себя уже после.
Разница между этими словами не в звуке.
«Подземелье» — это дыра в земле, откуда лезут. «Гнездо» — это место, где кто-то живёт, а живёт кто-то там, где ему есть чем.
Деревня говорит про дыру. Здесь говорят про жильё.
И никто здесь этой разницы не замечает: тут все говорят одинаково, а замечает её только тот, у кого дома говорят иначе.
Я не стал переучиваться обратно.
* * *
Кир нашёл меня у входа, когда я выходил.
Он тут бывает — он везде бывает.
— Тебе настойки нужны?
— У меня оплачены.
— У тебя оплачены те, что она даёт, — сказал Кир. — А есть те же самые, только из третьих рук. Десяток — два и семьдесят вместо трёх.
— Мне не нужно.
— Тебе не нужно сейчас. Через год у тебя кончится оплаченное, и тогда будет нужно, и тогда ты придёшь, и тогда будет уже не два семьдесят.
Он сказал это как человек, который знает, что предложение никуда не денется.
— Ты откуда их берёшь?
— Оттуда же, откуда все. Просто беру больше и беру раньше.
— Раньше чего?
— Раньше, чем подорожает.
Я остановился.
— Они дорожают ровно?
— Они дорожают. В конце зимы было два с половиной. Сейчас три. У третьих рук — два семьдесят, и в прошлом месяце было два шестьдесят.
— За сколько времени?
— Ты меня спрашиваешь так, как будто я знаю, что будет. Я не знаю, что будет. Я знаю, что было.
Он пожал плечами.
— Мне и хватает.
Я записал у себя вечером четыре числа в столбик и подписал сбоку месяцы.
Из четырёх чисел ничего не следует. Из четырёх чисел следует только то, что нужно пятое, а пятое будет через месяц.
Про то, откуда берутся настойки, я знал давно и точно: из органов. Из зеленоватых, самых дешёвых, тех, что идут четыре из пяти, — из тех самых, которые я две зимы чистил в Крагморе за шесть медных за вечер.
А теперь у меня в мешке лежала связка дощечек, и на листе внутри стояло: ноль в отгрузках знамени.
Я эти две вещи рядом не положил.
Не потому, что не хотел. Просто одно у меня записано на листе про деревню, а другое — в столбце расходов, а листы у меня разные, и я их никогда не смотрю вместе.
* * *
Задание я взял на четвёртый день.
Охрана мастерских в ночь переработки, у нижней стены. На пятерых. Ответственность ученика — школьное разрешение Корт подписал, прочитав вслух весь лист и добавив, что если меня привезут, привезут к нему.
Я был пятым и был младше остальных на десять лет.
Собрались у ворот засветло.
Старший — тот, что без двух пальцев на левой, — оглядел меня один раз и не сказал ничего. Спросил другое:
— Кричать умеешь?
— Умею.
— Вот это и делай.
Он объяснил дело один раз и коротко, и объяснил не мне, а всем сразу: четверо стоят по углам, пятый ходит между. Никто ни за кем не бежит. Увидел — свистнул, и стой, где стоишь.
— А если он с мешком уйдёт? — спросил кто-то.
— Уйдёт с мешком, — сказал старший. — Мешок хозяйский, а ты нет.
В ночь переработки в мастерских варят по сотне органов за раз, и всё это стоит столько, что двор запирают, а у ворот ставят людей.
Сидели потом у ворот и ждали темноты, и разговор шёл через одного и ни о чём: у кого что с ногой, у кого сколько берут за постой, кто где зимовал.
Меня спросили один раз, откуда я.
— Крагмор.
— Это где?
— Шесть дней. К предгорьям.
— А, — сказал спрашивавший. — Это где встало?
— Встало.
Он кивнул и больше не спрашивал, и я сидел и разбирал, что он сейчас сделал: он не знал, где моя деревня, и знал, что там встало гнездо.
Меня поставили у дальнего угла, за корытами.
За теми самыми корытами.
Я два года назад стоял тут по вечерам с тряпкой и снимал плёнку за четыре медяка, и мастер Одд считал нас по рукам и имён не спрашивал.
Ночью двор выглядел иначе, а пахло так же.
* * *
Дальше было так.
Три колокола ничего.
Потом свист от первых ворот.
Я пошёл вдоль стены. Темно, под ногами скользко, пар от корыт стоит и не даёт видеть на четыре шага.
Кто-то бежал справа.
Не зверь. Человек.
Я вышел ему наперерез и взял.
Взял правильно — так, как берут: под руку, разворотом, вниз.
Он не пошёл вниз.
Он был взрослый. Он весил столько, сколько весит взрослый мужчина, и всё, что я в него вложил, ушло в никуда, потому что мне нечего было в него вложить.
Он развернулся вместе со мной.
Я держал. Держал изо всех сил, и держал, наверное, три вдоха, и за эти три вдоха он протащил меня спиной до стены и оставил там.
Мешок он бросил.
Потом сзади крикнули, и мимо меня прошли двое наших, и дальше делали они, и я слышал, но не видел.
Я сидел у стены и дышал.
Ничего не сломано. Ничего не разорвано. Просто мне впервые в жизни объяснили телом, что взрослый человек — это не большой подросток.
* * *
Взяли двоих, третий ушёл.
В мешке было тридцать с чем-то органов, зеленоватых, и, пока их пересчитывали при фонаре, старший спросил, кто задержал у дальнего угла.
— Я.
Он посмотрел на меня и на мешок.
— Мешок он бросил, потому что ты в нём висел, — сказал старший. — Так тоже считается.
Он это записал.
Больше про меня в ту ночь не сказали ничего, и я понял, что это была первая строка обо мне, написанная взрослым человеком не из школы.
Одну строку я, кажется, получил.
Двадцать до неё было бы честнее.
* * *
Расплатились под утро, у ворот.
Ответственность была моя, значит, четверть: сто двадцать медных за ночь.
Сто двадцать — это три вечера у Тайсы, помноженные на восемь. Это больше, чем я зарабатывал в лучший свой месяц за три года.
Я держал их в кулаке и прикидывал, за что именно мне их дали, и получалось, что дали их не за работу.
Работал я в ту ночь четверть колокола. Остальные шесть колоколов я стоял в темноте у корыт и мёрз.
Дали мне их за то, что я согласился стоять там, где могло случиться то, что случилось, — и подписался внизу листа, что если случится, отвечаю я.
Вот это и продаётся.
Я это уже понимал головой с весны, когда Корт впервые показал мне две строчки и разницу между ними. Но головой — это одно, а держать эту разницу в кулаке под утро, со ссаженной спиной, — другое.
Я записал у себя вечером три строки.
Ночь у мастерских — 120.
Одиночное по квоте — 10.
Разница — не в работе.
И четвёртой, отдельно:
Взрослого я не удержал.
Первые три сходились между собой. Четвёртая стояла особняком и портила все три: из неё следовало, что за сто двадцать медных я продал то, чего у меня нет.
* * *
Под утро, когда открыли ворота, я подошёл к крайнему корыту и вымыл руки.
Вода там стоячая, с той же плёнкой поверху, что и два года назад, и мыть в ней руки бессмысленно — это знают все, кто там работал, и все всё равно моют.
Я вытер ладони о штаны и понюхал.
Пахло по-прежнему.