Глава 43. Край.
Глава 41 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 43. Край.

Глава 41

Глава 43. Край.

Третий круг закрыли все пятеро, и нам дали три свободных дня.

Такого в школе не бывает: между кругами обычно два дня на переучёт, и всё. Тут дали три, и объяснили это тем, что после спуска людям надо отойти.

Я эти три дня проспал почти целиком.

Просыпался, ел, ходил на двор, смотрел, как занимаются младшие, возвращался и спал опять. На второй день заметил, что не думаю ни о чём вообще, и решил, что это, наверное, и есть «отойти».

На третий вечер я достал дощечки и сел считать.

Это заняло у меня больше времени, чем должно было, и не потому, что счёт был сложный.

Просто я давно этого не делал.

* * *

Считалось так.

Мне тринадцать. Я в школе четвёртый год.

Школы осталось три года: четвёртый круг, пятый, шестой. До шестого доходят немногие, но считать надо по полному, потому что если не дойду — отработка всё равно за то, что оплачено.

Оплачено за четыре года: тридцать серебряных в год, сто двадцать. Плюс тот год, который я сидел на втором круге второй раз, — он тоже оплачен, и он в этих ста двадцати.

Отработка — год за год. Значит, если доучусь до конца: семь оплаченных лет и семь отработки.

Первый день, который будет мой, приходит в двадцать четыре.

Я посмотрел на это число и не почувствовал ничего особенного.

Год назад я смотрел на «двадцать четыре» и не мог отвести глаз, и приписывал сбоку «меньше не будет».

Теперь я посмотрел, отметил, что счёт сходится, и перешёл к следующей строке.

И вот на следующей строке я остановился.

Из дома в этом году прислали дважды: четыре серебряных сорок весной и три с половиной осенью. Отец с обозом ходит всю зиму, мать пишет, что ставка вернулась и что у них лишнее.

Три с половиной серебряных — это чуть больше месяца моей отработки.

Раньше я бы посчитал именно так: сколько это месяцев.

В этот раз я поймал себя на том, что не считал этого ни разу с осени.

Я считал другое: сколько занятий с умениями это даст, сколько стоит доспех, сколько остаётся на бумагу и починку.

Долг никуда не делся. Он лежал там же, где лежал, и был он ровно тот же самый.

Просто я перестал каждый вечер прикидывать, на сколько дней я приблизился к двадцати трём.

Не решил перестать. Перестал.

* * *

Письмо из дома пришло на второй день после экзамена.

Мать писала коротко, потому что писала между делом: у них сев.

Про приезжих было в середине, между тем, что Лиза теперь сама принимает в лечебнице, когда Насти нет, и тем, что Вик наконец женился и что об этом надо будет рассказать отдельно.

«Те двое так и живут у старосты. К ним весной приехали ещё трое, привезли ящики. Хад говорит, чтобы не спрашивали, а мы и не спрашиваем».

Всё.

Дальше — про свадьбу Вика.

Я перечитал эти три строки несколько раз.

Двое остались. К ним приехали ещё трое. Привезли ящики.

Хад говорит не спрашивать — а Хад не тот человек, который говорит «не спрашивай» просто так; за полтора года у корыта я слышал от него только «покупают» и «а зачем тебе печень», и оба раза это значило, что он сам не знает.

Значит, ему сказали не спрашивать.

Я достал лист, на котором собирал всё, что знаю про это, и вписал строку — пятую.

Двадцать девять тёмных за месяц. Двадцать второй месяц вместо второго. Ноль в отгрузках знамени. Одиннадцать дней и закрытый вход. Двое остались, приехали ещё трое, ящики.

Строки по-прежнему не складывались.

Но теперь их было пять, и все пять были про одно место.

Я убрал лист обратно.

Спросить по-прежнему некого, поехать по-прежнему нельзя, а Крагмор от меня в шести днях, и в этих шести днях помещается вся моя жизнь до десяти лет.

* * *

В те же три дня звено собралось само, без задания.

Юна притащила откуда-то мёду — не сказала откуда, — и мы сидели у стены, где солнце, вчетвером, потому что Ирса ушла домой.

— Он на меня пошёл, — рассказывал Раст. — Я стою, а он идёт. А Алекс орёт: замри! Я думаю: как замри, он же идёт!

— И ты замер.

— Я замер!

— Ты стоял, как этот, — Юна показала как, — вот так, с палкой.

— Я тактически стоял.

Лут засмеялся.

Он смеялся беззвучно, одними плечами, и я на это уставился, потому что до этого не видел, чтобы он вообще смеялся.

— Слушай, — сказала Юна мне. — А ты откуда знал, что он на топот пойдёт?

— Нам это говорили. На подготовке.

— Нам? — Юна подумала. — А, ну да. Говорили.

Она сказала это без всякого смущения, и я понял, что она это слышала и не запомнила, и что Раст, скорее всего, тоже.

Я собрался объяснить, а потом не стал.

Вместо этого просидел с ними до темноты и почти ничего не говорил, и меня никто не гнал, и это оказалось нормально.

* * *

С Мелией за зиму и весну я говорил семь раз.

Я знаю точно, потому что считал.

Считал я не из-за неё — из-за проверки, которую сам себе поставил осенью: если тепло приходит рядом с ней, значит, надо смотреть, при каких условиях приходит, а при каких нет.

Условия я собрал.

Приходит не каждый раз. Приходит, когда она смеётся, и не приходит, когда она говорит по делу. Приходит чаще, когда она стоит близко, но один раз пришло, когда она была в двадцати шагах и я её только услышал.

Проверку я, в общем, провалил: я собрал условия и не получил из них ничего, кроме того, что дело в ней.

Зато за семь разговоров я собрал другое.

Она резкая. Она говорит вещи, которые все думают и никто не произносит, и делает это первой, и ей за это ничего не бывает.

Она умная и знает об этом, и ей нравится, когда это заметно.

Она не любит, когда её жалеют. Один раз при мне ей сказали что-то доброе не вовремя, и она ответила так, что человек отошёл.

И ещё одно, которое я заметил только к седьмому разу: она никогда не говорит первой о том, что ей важно. Она подводит разговор к этому и ждёт, спросишь ты или нет.

Седьмой разговор случился в те же три свободных дня, и он был не такой, как шесть предыдущих.

Она нашла меня сама, у кладовой, с деловым поводом: её звено брало у нашего два ремня перед спуском, и она пришла их отдать.

— Держи. Один порвался, я новый положила.

— Он не рвался.

— Он порвался у меня. — Мелия сунула ремни мне в руки. — Считай, что тебе повезло: новый лучше.

Я взял.

Дальше она не ушла.

Она села на приступок у кладовой, хотя стоять было где, вытянула ноги и стала смотреть во двор, где младшие бегали круги.

— Смешные, — сказала она. — Мы тоже так бегали?

— Так же.

— Не может быть. Мы бегали лучше.

Она сказала это ровно с тем выражением, с каким говорит всё, и я решил, что разговор кончился, и он не кончился.

— Вы под второй отметкой ходили? — спросила она.

— Ходили.

— И как там?

— Тесно. И мокро с левой стороны, там где-то сверху течёт.

— Течёт, — сказала Мелия. — Вот и у нас текло.

Она помолчала.

— Нура на этом и подловило. Он поскользнулся, а там узко, и он рукой в стену — и как раз туда, где он копал.

Я не сразу понял, о ком она.

Потом понял.

Тот, кого вынесли. Двадцать шестой номер с первой проверки, мальчик, который стоял передо мной в очереди на бег и щурился на солнце, и которому перебило кисть.

Нур.

— Он из вашего звена?

— Из моего. — Она подобрала щепку и стала её ломать, как ломала в прошлый раз, и в этом не было ничего особенного, потому что она всегда что-нибудь ломает. — Он у нас в задней линии стоял. Ему туда и надо было, он спокойный.

— Что с ним теперь?

— Домой поедет. — Щепка хрустнула. — У него отец кузнец, представляешь? Кузнец, и сын с одной рукой.

Она засмеялась.

Смех вышел короткий и не туда, куда обычно, и она сама это услышала и замолчала.

Я подумал и сказал то, что было правдой:

— На спусках калечит четверых-пятерых в год. Нам говорили перед первым.

— Я знаю, что говорили. Я тоже там сидела.

— Я не к тому, что это ничего.

— А к чему?

Я не нашёл, к чему, и промолчал.

— Вот и не надо, — сказала Мелия. — Ты сейчас скажешь, что это посчитано и что это приемлемо. Мне это уже сказали двое. Я обоим ответила так, что они больше не подходят.

Она бросила остатки щепки.

— Я его в ту пару и поставила.

И замолчала.

Я стоял с ремнями в руках и ждал, что она скажет дальше, — а она не говорила.

Она смотрела во двор, на бегущих, и ждала.

И вот тогда я понял, что она делает.

Она не сказала мне «мне плохо». Она не сказала «я виновата». Она положила это на стол, как кладут вещь, — и ждала, спрошу я или нет.

Если бы я не спросил, она бы встала и ушла, и через день говорила бы со мной ровно так же, как говорила все шесть раз до этого.

— Ты его поставила туда, куда он и так стоял? — спросил я. — Или туда, где он не стоит?

Мелия повернулась ко мне.

— Куда и так, — сказала она. — В заднюю.

— Тогда ты его никуда не ставила.

— Я капитан.

— Ты капитан. И он стоял на своём месте, и его подловило на воде, которая течёт сверху. — Я сказал это и остановился, потому что дальше начиналось то, чего я не знал. — Я не могу сказать, что ты сделала правильно. Я там не был. Я могу сказать только, что «поставила в пару» и «сделала так, что человек лёг» — это разные вещи, и ты сейчас считаешь их одной.

Она смотрела на меня довольно долго.

— Складно говоришь, — сказала она наконец. — Прямо как взрослый.

Это было ровно то, чем она отвечает, когда ей нечего сказать, — я видел, как она делала это дважды с другими.

Я не стал ничего добавлять.

Она встала, отряхнула ладони и пошла, и уже отойдя, обернулась.

— Ремень новый лучше, — сказала она. — Я не вру.

И ушла.

* * *

Я стоял с ремнями и разбирал, что сейчас было.

Она пришла отдать два ремня, из которых один был цел.

Она осталась, хотя ей было незачем оставаться. Она сама завела разговор про вторую отметку, чтобы дойти до воды, которая течёт сверху, чтобы дойти до Нура.

Она положила на стол самое тяжёлое, что у неё было, — и не сказала про это ни одного слова прямо.

И когда я спросил, она ответила, а когда я ответил ей — закрылась шуткой, потому что ответ подошёл слишком близко.

И вот тут во мне поднялось узнавание.

Не «похоже».

Узнавание, как с Растом за поленницей: когда вещь уже знаешь и просто видишь её в чужих руках.

Я это уже видел.

Не здесь. Не в этой жизни.

* * *

Вечером я сел и попробовал достать.

Я умею доставать. У меня хорошая память, и я знаю, как с ней работать: берёшь край, тянешь, не дёргаешь, и оно идёт.

Здесь края не было.

Я подходил с разных сторон. Через то, как она стоит. Через то, как отвечает. Через смех.

Каждый раз я доходил до одного и того же места и упирался.

Это было похоже на дверь, за которой что-то есть, и дверь не заперта — она просто такая, что рука до неё не доходит.

И тогда со мной случилось то, чего не случалось ни разу с приезда в город.

Пришло тепло.

Из-под грудины, вверх, и на этот раз не коротко.

Оно держалось долго, и вместе с ним пришло то, что я помню по девятому году: неудобство, от которого хочется встать и что-то сделать, всё равно что.

Я сидел на койке и держал себя на месте, как держал в узком ходе, и разбирал.

Первое: рядом её нет. Она в другом крыле, вечер, отбой был.

Значит, дело не в том, что она рядом.

Дело в том, о чём я думаю.

Второе: я думаю не о ней. Я думаю о том, кого она мне напоминает.

Третье — и вот на нём я остановился совсем.

Я четыре года веду записи и разбираю всё, что вижу. Я разобрал прилив, деньги, школу, отказ Кетта, собственный провал в узком ходе.

А сюда я за четыре года не заходил ни разу.

Ни разу.

У меня в голове есть место, к которому я не подхожу, и я не подхожу к нему так давно, что перестал замечать, что не подхожу.

Я это записал.

Потом посмотрел на запись и стёр.

Потом написал заново, короче:

я чего-то не помню, и это не потому, что забыл.

И оставил.

назадназад
1 ... 39 40 41 42 43 ... 60
впередвперед