Глава 19. Условие.
Глава 60 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 19. Условие.

Глава 60

Глава 19. Условие.

В школе узнали раньше, чем я дошёл до койки.

Отчёт с дороги ушёл в гильдию, из гильдии в школу, и Корт прочёл его на дворе вслух целиком, как читает всё: нападение на обоз, шестеро, трое убиты, один из троих — охраной, охрана — ученик такой-то, свидетель Барк, трое раненых, лечение на месте.

Он дочитал, поднял голову и сказал:

— Уоррен, зайдёшь после.

И взял следующий лист.

* * *

До вечера ко мне подошли человек десять.

— Правда?

— Правда.

— Прямо насмерть?

— Насмерть.

— А тебя?

Вот это спрашивали все.

— Ничего, — говорил я.

— Совсем?

— Совсем.

— Покажи.

Показывать было нечего.

Он не достал меня ни разу. Топор прошёл дважды там, где я уже не стоял, и на третий раз я вошёл под руку, и на этом всё кончилось.

От всего, что там было, у меня не осталось ни шрама, ни синяка, ни следа — ничего, кроме ножа за шесть медных, который лежит в мешке сбоку: горловина занята.

— Ну и хорошо, — говорили мне.

И отходили.

Гунд подошёл последним, когда уже погасили.

Он постоял у моей койки.

— Мы бы не смогли, — сказал он и ушёл к себе.

* * *

Про то, каково это, меня не спросил никто.

Ни в спальне, ни на дворе, ни в гильдии, где заверяли отчёт, ни у доски, где я в тот же вечер снял два листа.

Тут этот вопрос закрыт до меня. Разбойник на дороге поставил себя вне; убить его — работа; отчёт сдан, свидетель есть, опись составлена, нож внесён.

Спрашивать про мою совесть некому, потому что она никого не касается.

Спросили другое, и спросили десять раз, и я десять раз ответил одним словом.

«А тебя?»

Вопрос был про меня, и он был единственный.

К такому у меня ответа не заготовлено. Мне не приходило в голову, что его надо готовить.

* * *

Корт вечером не сказал ничего нового.

Он спросил, ходил ли я к целителю, и я сказал, что не за чем. Он спросил, сплю ли. Я сказал, что сплю.

— Некоторые не спят, — сказал Корт. — Это проходит.

Он подождал.

— Что-нибудь ещё?

Я сказал, что ничего.

— Не сегодня, — сказал Корт и опустил голову к листам.

Я вышел и полдороги до корпуса разбирал, что означало это «не сегодня»: вопроса я не задавал.

Так и не разобрал.

* * *

Ночью я пошёл на двор.

Двор зимой пустой: снег с середины сметён к стенам, и остаётся полоса вдоль столбов, утоптанная до земли.

Я взял палку и стал работать.

На середине я поймал себя на том, что считаю не удары, а телеги: где стояла первая, сколько шагов от неё до зарослей у вырубки, с какой стороны стоял я, сколько прошло от того, как вышли двое, до того, как я услышал крик сзади.

Сходилось плохо: половины я не видел.

Я бросил телеги и отсчитал сто ударов в одну точку.

Легло шестьдесят один.

Осенью, перед дорогой, было семьдесят восемь.

Я постоял с палкой и объяснил разницу тем, что мерил в конце, на севшую руку, а осенью мерил на свежую.

Объяснение годилось.

* * *

В ту же ночь я достал дощечки.

Меня чуть не убили второй раз, и это надо было куда-то положить.

Первый был в девять лет, в проулке, между Тагдиной калиткой и поленницей. Там я сделал всё правильно, и всё правильно оказалось мало, и меня закрыл щитом человек, который потом умер.

Теперь второй.

На дороге я стоял в трёх шагах от телеги. Рядом было шесть человек охраны и шесть возчиков, и ни один мне не помог, и помочь не мог: у каждого в ту минуту был свой.

Я выжил не потому, что рядом стояли люди.

Я выжил потому, что успел уйти дважды и попал в единственное место, где он был открыт.

Значит, мне не хватило не людей.

Мне не хватило тела.

Будь у меня то, за что просят семьдесят серебряных в год, я бы не отступал к телеге спиной. Я бы взял его первым, и второго не понадобилось бы, и всё это заняло бы столько, сколько занимает у Раста.

Значит, тратить надо на это.

Пятая дощечка лежала сверху, и я написал на ней: на ней я пишу всё с осени.

Тело решает раньше, чем люди.

Четвёртую я вынул из стопки просто так, чтобы убрать её обратно вниз.

Она полная, и на ней стоят правила, выведенные в Крагморе, и третьей строкой стоит вот что.

Один не закрывает четыре стороны.

Я её перечитал.

Она верная. Она стоила мне четырёх лет, и за эти четыре года я получил школу, круги, звено и капитанство, и ни одного дня из них не жалею.

Я положил четвёртую вниз, под остальные, и лёг.

* * *

К Тавре я пошёл в свой день, по привычке, и зря.

— Зимой я не занимаюсь, — сказала она. — Ты это знал в первый день, вместе с ценой.

— Знал.

— И всё равно поднялся.

Она сидела на чурбаке и что-то делала с тетивой, и делала не глядя.

— Ладно. Раз поднялся — спрашивай. Деньги за тебя всё равно отданы.

Я спросил не то, что хотел, а то, что можно было спросить.

— Как понять, что началось?

— Никак не понять. Пойдёт — узнаешь.

— А если идёт не оттуда?

Тавра посмотрела на меня светлым глазом.

— Откуда «не оттуда»?

Я сказал: из-под грудины. Вверх и в руки. Приходит само, держится недолго, после него работается дольше.

Она отложила тетиву.

— Само, — повторила она.

— Само.

— Позвать можешь?

Я стал складывать ответ и сложил его честно: складывать нечестно тут не имело смысла.

— Нет. Я могу пойти туда, откуда оно берётся.

— Куда?

— В голову.

— Тогда это не жар. Жар не приходит. Жар гонят.

Она сказала это и взялась за тетиву.

— Что там у тебя идёт само — я не знаю, и знать мне про это незачем. Может, ты просто мальчишка и у тебя внутри всё бегает. У всех бегает.

— А если не пройдёт?

— Тогда будешь мальчишкой подольше, — сказала Тавра и взялась за тетиву обратно.

* * *

Догадку я снял в тот же вечер.

Она у меня стояла с осени и стояла так: жар гонят в орган, и получается умение; тепло идёт из-под грудины вверх и в руки; значит, у меня, может быть, уже началось, только не с той стороны и не туда.

Жар не приходит. Жар гонят.

А тепло я позвать не могу. Я могу пойти туда, откуда оно приходит, — и это разные вещи: позвать — это когда берёшь у себя, а тут я иду и беру не у себя.

Две проверки у меня к тому дню уже стояли.

Первая: если это начало умения, после него сидеть должно идти легче. Я мерил четырнадцать вечеров — семь после тепла, семь без. Разницы нет.

Вторая: если это жар, оно должно отзываться на то, на что отзывается жар. Тавра называет три вещи: дыхание, покой, настойка. Я брал тепло после настойки — приходит так же. После трёх дней без — так же.

Ни одной из трёх догадка не выдержала.

Я её вычеркнул.

На то, чтобы вычеркнуть отказ Кетта — то есть перестать держать, что он однажды передумает, — у меня ушло полтора года.

На эту — четырнадцать дней.

Я записал себе, что стал быстрее, и лёг довольный.

* * *

Вычеркнув, я не перестал этим пользоваться.

Наоборот.

Если это не умение — значит, это и не путь, и жалеть тут нечего, и осторожничать не с чем.

Это просто вещь, которая у меня есть.

А вещь оценивают по тому, что она даёт.

Даёт она вот что.

У столба я обычно выдерживаю сотни четыре, дальше рука садится и удары портятся. После тепла — семь-восемь сотен, и последняя сотня не хуже первой.

Не сильнее. Дольше.

Это как если бы у меня каждый вечер лежал в кармане лишний колокол.

Лишний колокол каждый вечер — триста колоколов в год.

Триста колоколов — это то, чего у меня нет и не будет ни за какие деньги, потому что деньгами покупают занятия, а колокола в сутках не продаются.

* * *

У стены кладовой к вечеру нагревается камень, и туда ходят те, кому больше некуда.

Мы ходим туда с осени, а зимой стали чаще: во дворе холодно, а в спальне играют.

В тот вечер собрались все пятеро.

Раст говорил про еду.

Он рассказывал, как их на прошлом задании кормили в доме, где хозяйка кладёт в кашу что-то жёлтое, и как он спросил что, и ему не сказали, и он всё равно съел две.

— И как?

— Не знаю, — сказал Раст. — Я две съел, а понять не успел.

Гунд засмеялся чуть позже остальных — тогда, когда уже слышно, что было смешно.

Лут сидел, вытянув ноги, и смотрел, как чистят снег.

Ирса чинила ремешок на наручи и один раз, не поднимая головы, сказала Расту, что дом был не в той деревне, а в соседней.

Раст сказал, что в той.

Ирса назвала, чья у ворот стояла лошадь.

Раст подумал и согласился.

Я сидел с краю и переписывал лист: сдавать его утром, а вечер у меня один.

Меня спросили дважды.

Первый раз — правда ли, что за убитого на дороге платят долю с описи. Я сказал, что платят, и сказал сколько.

Второй раз Ирса спросила, буду ли я брать командное до весны или квота закрыта.

— Закрыта.

— Тогда не бери, — сказала Ирса. — Нам не надо, а тебе не считается.

Я записал это сбоку на своём же листе. Она была права.

Потом дописал и встал.

До темноты оставалось ещё сколько-то, и я успевал подняться к третьей стене и сесть.

— Уже?

— Уже.

Они остались сидеть. Я слышал их до поворота: сначала всех, потом одного Раста, потом никого.

* * *

Ведомость я завёл через три дня после этого.

Учёт нужен, потому что вещь, которую не меряешь, кончается незаметно.

Брал я то же, что и осенью, когда искал, откуда у меня в голове взялась готовая фраза. Там всё разобрано, и разбирать заново незачем: комната, дорога, еда, тот год.

Новое было в другом.

Осенью я туда ходил, чтобы понять.

Теперь я хожу, чтобы взять, и мне надо знать, что берётся лучше.

Лист я разграфил на три: что брал · сколько держалось · сколько потом отработал.

Стол у окна. Коротко. Двести.

Дорога до места, где учат. Не пришло. —

Еда, которую там едят. Слабо. Триста.

Ночь, в которую снаружи светло. Долго. Семь сотен.

Тот год, целиком. Долго. Восемь сотен.

Тот год, но считать сроки, которые я тогда считал. Не пришло. —

Голос из другой комнаты. Коротко. Двести.

Чья-то спина впереди на дороге. Коротко. Двести.

Чашка на столе, тёплая, и никого. Долго. Шесть сотен.

За три седмицы набралось девятнадцать строк.

Ведомость вышла хорошая. Я разобрался в ней быстрее, чем в умениях за три года: вещи не работают, места работают, а лучше всего работает то, где кто-то есть рядом и его не видно.

* * *

Перечитал я её всю в конце третьей седмицы.

Потом перечитал ещё раз.

Девятнадцать строк, и во всех девятнадцати — я один.

Комната — я в ней один. Дорога — я иду один. Голос из другой комнаты — я по эту сторону. Спина впереди — я сзади. Чашка тёплая, и никого.

Ни одного лица. Ни одного имени. Ни одного разговора целиком.

Осенью я такое уже находил и нашёл в одном месте: в том году, где было усилие и не было того, ради чего оно.

Я тогда объяснил это тем, что мало с кем общался, и объяснение было верное.

Теперь у меня не одно место. У меня девятнадцать.

Дальше я сидел и перебирал, и перебирал, кажется, долго, потому что, когда поднял голову, свеча просела на палец; и выходило, что если бы дело было в том, что я мало общался, то давало бы редко, а не ни разу: у человека, у которого людей мало, в девятнадцати строках три-четыре были бы с людьми, — а тут не редко, тут ровно ноль, и ноль стоит по всем девятнадцати, хотя строки разные, и брались они в разные вечера, и брались с разных концов.

Мало и ноль — разные числа.

Я это уже говорил себе однажды — на обратной дороге, под телегой, про тот один год. Тогда строка была одна.

Значит, должен быть признак, по которому не всё.

Признака я не нашёл.

Тогда я зашёл прямо и попробовал вспомнить хоть одно лицо оттуда. Любое. Всё равно чьё.

Не смог.

И не смог не так, как не можешь вспомнить имя, — имя всплывает, если подождать.

Там нет никого.

Не «не помню». Пусто.

И вот тут я вспомнил про четвёртую дощечку.

Я вынул её из связки и нашёл то, что искал, не среди правил, а сбоку, у самого края, где я пишу то, чего не разобрал. Я эту строку не читал с тех пор, как написал.

Тепло из-под грудины, вечером, без причины. Вспоминал что-то и не вспомнил.

Девять лет. Зима. Дома.

Я сидел с этой дощечкой довольно долго.

«Вспоминал что-то» — значит, я тогда знал, что вспоминаю. Не «что-то было». Что-то определённое, и я к нему шёл.

А что именно, я не записал.

Я записываю всё, чего могу не удержать. Не записываю только то, что и так помню.

Я встал, вышел во двор и отработал двести ударов, и после двухсот всё это перестало быть важным.

* * *

Есть в ведомости ещё одно место, и оно не строка, а то, что в строке.

Самая сильная стоит четвёртой снизу и написана так:

Пробовал вспоминать. Всякий раз. Восемь сотен.

Первая графа у неё пустая.

Во всех остальных там стоит вещь: стол, дорога, еда, ночь. А тут не стоит ничего, потому что вписывать нечего: там нет ни времени, ни места, ни занятия, а в ведомость пишут то, что можно повторить.

Я посмотрел на пустую графу и перевернул лист.

* * *

Ходить я стал перед подъёмом к третьей стене.

Занятий до весны нет, но подниматься я всё равно поднимаюсь: у Тавры во дворе стоит чурбак, и она разрешила приходить сидеть: в спальне сидеть нельзя.

Подниматься полколокола, и на середине улица поворачивает, и там стоит глухая стена без окон.

Там никого не бывает.

Я стал останавливаться там.

Стоял, прикрывал глаза, брал и шёл дальше, и приходил полным — так, что мог просидеть весь свой колокол и не сбиваться от того, что затекли ноги.

Занимало это меньше сотни вдохов.

Через три седмицы я поймал себя на том, что если прохожу мимо, не остановившись, то возвращаюсь.

Возвращаюсь шагов на двадцать, чтобы встать именно там, у этой стены, — хотя всё то же самое можно сделать в любом месте и вообще без места.

Я решил, что мне так удобнее.

* * *

Настойки я стал брать у Кира.

По оплаченному мне идёт десяток в месяц — одна в три дня, и Тавра выдала зимнюю долю вперёд: зимой к ней не ходят.

Одна в три дня — мало.

— Два девяносто, — сказал Кир.

— Осенью было два семьдесят.

— Было.

Вечером я достал лист, который завёл ещё осенью, где стояли четыре числа и месяцы сбоку, и приписал пятое.

Тогда я решил, что из четырёх ничего не следует и нужно пятое.

Пятое легло ровно туда, куда я его ждал: они дорожают, дорожают ровно и будут дорожать дальше.

Я посмотрел на столбик и отметил, что предсказание сошлось.

Из верного предсказания не следовало ничего, что я мог бы сделать.

* * *

Пил я сначала через день, потом каждый день.

Считал я это так: настойка добавляет, а что я с добавленным сделаю — моё дело, и это она сама сказала.

— Второй за месяц, — сказал Кир, когда я пришёл в третий раз.

— Третий.

Кир помолчал.

Он не ошибается в счёте. Он держит ставки на всю школу и не ошибся при мне ни разу, и это значит, что «второй» он сказал для того, чтобы я поправил.

Я поправил.

— Тридцать в месяц — это по одной в день. Тавра тебе сколько ставит?

— Десять.

Он достал свёрток и отдал.

Больше он ничего не спросил. Он вообще никогда не спрашивает зачем — он спрашивает сколько.

— Тебе дальше на месяц или на два?

— На месяц.

— Восемь с половиной.

Восемь с половиной — это половина всего, что у меня было в тот день на руках.

Я отдал.

* * *

Работал я в те два месяца много и однообразно.

По школьной квоте — пять одиночных, три из них сверх нормы, и два командных, и на этом квота года закрылась вся. Гильдейских — двенадцать. Ночей у мастерских — четыре, по сто двадцать.

И одно на дальний хутор, с ночёвкой.

Спал я ни разу не больше пяти колоколов, и один раз посчитал за седмицу и вышло двадцать девять.

Двадцать девять за седмицу — это четыре с небольшим в сутки.

Я записал это в ведомость сна — её я веду с осени, с того дня, как понял, что сон тоже расход, — посмотрел и решил, что до весны потерплю.

* * *

Хутор был такой.

Секач ходил к загону и брал молодняк. Взять его и принести орган на опись.

Такое я делал четыре раза, и разница была одна: не полдня, а день пути, и потому с ночёвкой.

Накануне у меня была ночь у мастерских.

Я это знал, когда брал, и посчитал: сто двадцать плюс доля, а два дня подряд я выдержу.

Вышел затемно, пришёл, когда начало темнеть.

Хозяин показал загон, собаку и след.

Со следом зимой хорошо: он лежит и никуда не девается. Шёл он от балки к жердям и обратно и лежал в три слоя: ходили не первый раз и одним путём.

Я нашёл место выше по склону, за камнем, где ветер шёл на меня, и сел.

Ждать надо неподвижно, и зимой это вдвое хуже: неподвижно — значит мёрзнуть.

Я сидел и, чтобы не заснуть, достал ведомость.

* * *

Собака брехала ровно, как брешут всю ночь просто так.

Потом перестала.

Проснулся я не от этого.

Проснулся я оттого, что отнялась рука, на которой я лежал, и рука была не моя, и я сел и стал её растирать, и в это время внизу заорала скотина.

Лист съехал с колен в снег.

По луне выходило, что я спал около колокола.

* * *

До загона было полтораста шагов вниз, и по снегу я прошёл их дольше, чем прошёл бы по ровному.

Оно уже было внутри.

Жерди в одном месте разведены. Не сломаны — разведены.

Ростом с большую собаку. Спина в буграх. Задние выше передних. Молодняк метался у дальнего края, оно стояло к ним головой и ко мне боком.

Я такого не брал, но брал похожее.

Я вошёл сбоку и ударил.

Удар пошёл правильно и пришёл туда, куда я его вёл, — под лопатку, где у них тонко.

И не взял.

Взял на палец, скользнул и вышел.

Я почувствовал это рукой сразу — так же, как на дороге почувствовал, что вошло неглубоко, — и понял, чем оно отличается: там мне не хватило места, а тут не хватило руки.

Оно развернулось и пошло на меня.

Я ушёл вбок.

Ушёл вовремя, потому что уходить я умею, а бить, оказывается, в ту ночь уже не умел.

Второй раз я бил не так, как учили, а так, как выходило: сверху, всем весом, обеими руками, в шею.

Взяло.

* * *

Я сидел рядом с ним на снегу и ждал, пока перестанет трясти руку.

Трясло долго.

Хозяин пришёл с фонарём, посмотрел и сказал одно:

— Двух взял.

Молодняка было девять. Стало семь.

Орган я вырезал сам и вырезал плохо: два раза сорвался, потому что нож шёл криво, а криво он шёл потому, что рука.

Орган был зеленоватый, с ноготь, тёплый, и снег под ним не таял.

Я завернул его, переночевал в сарае и утром вышел обратно.

По дороге я это разобрал.

Заснул я потому, что накануне была ночь у мастерских. Это можно было предвидеть, и в следующий раз я не возьму такие два дня подряд.

Вывод правильный. Я его записал.

Про то, что первый удар не взял, записал отдельно, одной строкой: шкура плотнее, чем у тех. Учесть.

Про двух телят не записал ничего: в отчёте это не моё. Моё — принести орган, и орган я принёс.

Долю мне выдали полную.

* * *

Про то, что со мной что-то не так, мне сказали дважды.

Первый раз Гунд.

Мы стояли в паре на дворе, и я его достал, и он встал не так, и я сказал ему встать как надо, и он опять встал не так, и я сказал ещё раз, и на третий раз сказал:

— Ты вообще смотришь?

Он поправил стойку.

Мы отработали до конца занятия, и до конца занятия он не сказал ни слова, и после — тоже.

Через два дня я это вспомнил и стал искать, что тут было неверно, и не нашёл: стоял он и правда не так, сказал я коротко, кричать не кричал.

Всё правильно.

Через седмицу, на разборе, он сказал: «я встану слева».

Раньше он говорил «мы встанем». Он вообще всегда говорил «мы», с первого дня, и я полгода не мог разобрать зачем.

Я подумал, что он наконец научился отвечать за себя, и отметил это как хорошее.

* * *

Второй раз — Лут.

Он подошёл на дворе, посмотрел, как я работаю у столба, и постоял.

— Ты долго стоишь.

— Стою.

— Раньше меньше.

— Раньше и умел меньше.

Лут подумал.

— Ты бьёшь быстрее. И хуже.

И ушёл.

Я проверил.

Отсчитал сто ударов, глядя на след на столбе.

Легло шестьдесят один.

То же число, что в ночь после возвращения.

Значит, дело не в севшей руке: тогда я мерил в конце, а сейчас мерил в начале.

Я посмотрел на это число и объяснил его тем, что за зиму у меня переменился удар: я стал бить быстрее и оттого шире, и это выправится само, когда рука привыкнет к скорости.

Это тоже годилось.

Я пошёл ужинать и по дороге отметил, что надо будет померить ещё раз через седмицу.

* * *

Зима кончилась так.

Долг: двести десять. Оплачено сто пятьдесят. Возвращено десять — четыре месяца с конца.

Квота года: закрыта. Четыре командных из четырёх, одиннадцать одиночных из восьми.

Умение: ноль. Девятый месяц.

Сон: четыре с небольшим.

Настойки: шестьдесят. Шестнадцать серебряных — ровно столько, сколько я за зиму взял.

Столб: шестьдесят один из ста.

Я выписал это в один столбик и посмотрел.

Столбик мне не понравился, и я стал искать в нём ошибку, и нашёл сразу: не хватало строки.

Приписал её последней.

Колоколов сверх обычного — около трёхсот в год.

С этой строкой сошлось.

Я подержал лист над свечой, чтобы просох, и он просох, и я его сложил и убрал к остальным.

По дороге к койке я в первый раз за зиму заметил, что у меня дрожат руки.

Не сильно. Так, как дрожат к вечеру у тех, кто весь день работал.

Я посмотрел на них, подождал, пока пройдёт, и лёг.

назадназад
1 ... 58 59 60
в конецв конец