В школе узнали раньше, чем я дошёл до койки.
Отчёт с дороги ушёл в гильдию, из гильдии в школу, и Корт прочёл его на дворе вслух целиком, как читает всё: нападение на обоз, шестеро, трое убиты, один из троих — охраной, охрана — ученик такой-то, свидетель Барк, трое раненых, лечение на месте.
Он дочитал, поднял голову и сказал:
— Уоррен, зайдёшь после.
И взял следующий лист.
* * *
До вечера ко мне подошли человек десять.
— Правда?
— Правда.
— Прямо насмерть?
— Насмерть.
— А тебя?
Вот это спрашивали все.
— Ничего, — говорил я.
— Совсем?
— Совсем.
— Покажи.
Показывать было нечего.
Он не достал меня ни разу. Топор прошёл дважды там, где я уже не стоял, и на третий раз я вошёл под руку, и на этом всё кончилось.
От всего, что там было, у меня не осталось ни шрама, ни синяка, ни следа — ничего, кроме ножа за шесть медных, который лежит в мешке сбоку: горловина занята.
— Ну и хорошо, — говорили мне.
И отходили.
Гунд подошёл последним, когда уже погасили.
Он постоял у моей койки.
— Мы бы не смогли, — сказал он и ушёл к себе.
* * *
Про то, каково это, меня не спросил никто.
Ни в спальне, ни на дворе, ни в гильдии, где заверяли отчёт, ни у доски, где я в тот же вечер снял два листа.
Тут этот вопрос закрыт до меня. Разбойник на дороге поставил себя вне; убить его — работа; отчёт сдан, свидетель есть, опись составлена, нож внесён.
Спрашивать про мою совесть некому, потому что она никого не касается.
Спросили другое, и спросили десять раз, и я десять раз ответил одним словом.
«А тебя?»
Вопрос был про меня, и он был единственный.
К такому у меня ответа не заготовлено. Мне не приходило в голову, что его надо готовить.
* * *
Корт вечером не сказал ничего нового.
Он спросил, ходил ли я к целителю, и я сказал, что не за чем. Он спросил, сплю ли. Я сказал, что сплю.
— Некоторые не спят, — сказал Корт. — Это проходит.
Он подождал.
— Что-нибудь ещё?
Я сказал, что ничего.
— Не сегодня, — сказал Корт и опустил голову к листам.
Я вышел и полдороги до корпуса разбирал, что означало это «не сегодня»: вопроса я не задавал.
Так и не разобрал.
* * *
Ночью я пошёл на двор.
Двор зимой пустой: снег с середины сметён к стенам, и остаётся полоса вдоль столбов, утоптанная до земли.
Я взял палку и стал работать.
На середине я поймал себя на том, что считаю не удары, а телеги: где стояла первая, сколько шагов от неё до зарослей у вырубки, с какой стороны стоял я, сколько прошло от того, как вышли двое, до того, как я услышал крик сзади.
Сходилось плохо: половины я не видел.
Я бросил телеги и отсчитал сто ударов в одну точку.
Легло шестьдесят один.
Осенью, перед дорогой, было семьдесят восемь.
Я постоял с палкой и объяснил разницу тем, что мерил в конце, на севшую руку, а осенью мерил на свежую.
Объяснение годилось.
* * *
В ту же ночь я достал дощечки.
Меня чуть не убили второй раз, и это надо было куда-то положить.
Первый был в девять лет, в проулке, между Тагдиной калиткой и поленницей. Там я сделал всё правильно, и всё правильно оказалось мало, и меня закрыл щитом человек, который потом умер.
Теперь второй.
На дороге я стоял в трёх шагах от телеги. Рядом было шесть человек охраны и шесть возчиков, и ни один мне не помог, и помочь не мог: у каждого в ту минуту был свой.
Я выжил не потому, что рядом стояли люди.
Я выжил потому, что успел уйти дважды и попал в единственное место, где он был открыт.
Значит, мне не хватило не людей.
Мне не хватило тела.
Будь у меня то, за что просят семьдесят серебряных в год, я бы не отступал к телеге спиной. Я бы взял его первым, и второго не понадобилось бы, и всё это заняло бы столько, сколько занимает у Раста.
Значит, тратить надо на это.
Пятая дощечка лежала сверху, и я написал на ней: на ней я пишу всё с осени.
Тело решает раньше, чем люди.
Четвёртую я вынул из стопки просто так, чтобы убрать её обратно вниз.
Она полная, и на ней стоят правила, выведенные в Крагморе, и третьей строкой стоит вот что.
Один не закрывает четыре стороны.
Я её перечитал.
Она верная. Она стоила мне четырёх лет, и за эти четыре года я получил школу, круги, звено и капитанство, и ни одного дня из них не жалею.
Я положил четвёртую вниз, под остальные, и лёг.
* * *
К Тавре я пошёл в свой день, по привычке, и зря.
— Зимой я не занимаюсь, — сказала она. — Ты это знал в первый день, вместе с ценой.
— Знал.
— И всё равно поднялся.
Она сидела на чурбаке и что-то делала с тетивой, и делала не глядя.
— Ладно. Раз поднялся — спрашивай. Деньги за тебя всё равно отданы.
Я спросил не то, что хотел, а то, что можно было спросить.
— Как понять, что началось?
— Никак не понять. Пойдёт — узнаешь.
— А если идёт не оттуда?
Тавра посмотрела на меня светлым глазом.
— Откуда «не оттуда»?
Я сказал: из-под грудины. Вверх и в руки. Приходит само, держится недолго, после него работается дольше.
Она отложила тетиву.
— Само, — повторила она.
— Само.
— Позвать можешь?
Я стал складывать ответ и сложил его честно: складывать нечестно тут не имело смысла.
— Нет. Я могу пойти туда, откуда оно берётся.
— Куда?
— В голову.
— Тогда это не жар. Жар не приходит. Жар гонят.
Она сказала это и взялась за тетиву.
— Что там у тебя идёт само — я не знаю, и знать мне про это незачем. Может, ты просто мальчишка и у тебя внутри всё бегает. У всех бегает.
— А если не пройдёт?
— Тогда будешь мальчишкой подольше, — сказала Тавра и взялась за тетиву обратно.
* * *
Догадку я снял в тот же вечер.
Она у меня стояла с осени и стояла так: жар гонят в орган, и получается умение; тепло идёт из-под грудины вверх и в руки; значит, у меня, может быть, уже началось, только не с той стороны и не туда.
Жар не приходит. Жар гонят.
А тепло я позвать не могу. Я могу пойти туда, откуда оно приходит, — и это разные вещи: позвать — это когда берёшь у себя, а тут я иду и беру не у себя.
Две проверки у меня к тому дню уже стояли.
Первая: если это начало умения, после него сидеть должно идти легче. Я мерил четырнадцать вечеров — семь после тепла, семь без. Разницы нет.
Вторая: если это жар, оно должно отзываться на то, на что отзывается жар. Тавра называет три вещи: дыхание, покой, настойка. Я брал тепло после настойки — приходит так же. После трёх дней без — так же.
Ни одной из трёх догадка не выдержала.
Я её вычеркнул.
На то, чтобы вычеркнуть отказ Кетта — то есть перестать держать, что он однажды передумает, — у меня ушло полтора года.
На эту — четырнадцать дней.
Я записал себе, что стал быстрее, и лёг довольный.
* * *
Вычеркнув, я не перестал этим пользоваться.
Наоборот.
Если это не умение — значит, это и не путь, и жалеть тут нечего, и осторожничать не с чем.
Это просто вещь, которая у меня есть.
А вещь оценивают по тому, что она даёт.
Даёт она вот что.
У столба я обычно выдерживаю сотни четыре, дальше рука садится и удары портятся. После тепла — семь-восемь сотен, и последняя сотня не хуже первой.
Не сильнее. Дольше.
Это как если бы у меня каждый вечер лежал в кармане лишний колокол.
Лишний колокол каждый вечер — триста колоколов в год.
Триста колоколов — это то, чего у меня нет и не будет ни за какие деньги, потому что деньгами покупают занятия, а колокола в сутках не продаются.
* * *
У стены кладовой к вечеру нагревается камень, и туда ходят те, кому больше некуда.
Мы ходим туда с осени, а зимой стали чаще: во дворе холодно, а в спальне играют.
В тот вечер собрались все пятеро.
Раст говорил про еду.
Он рассказывал, как их на прошлом задании кормили в доме, где хозяйка кладёт в кашу что-то жёлтое, и как он спросил что, и ему не сказали, и он всё равно съел две.
— И как?
— Не знаю, — сказал Раст. — Я две съел, а понять не успел.
Гунд засмеялся чуть позже остальных — тогда, когда уже слышно, что было смешно.
Лут сидел, вытянув ноги, и смотрел, как чистят снег.
Ирса чинила ремешок на наручи и один раз, не поднимая головы, сказала Расту, что дом был не в той деревне, а в соседней.
Раст сказал, что в той.
Ирса назвала, чья у ворот стояла лошадь.
Раст подумал и согласился.
Я сидел с краю и переписывал лист: сдавать его утром, а вечер у меня один.
Меня спросили дважды.
Первый раз — правда ли, что за убитого на дороге платят долю с описи. Я сказал, что платят, и сказал сколько.
Второй раз Ирса спросила, буду ли я брать командное до весны или квота закрыта.
— Закрыта.
— Тогда не бери, — сказала Ирса. — Нам не надо, а тебе не считается.
Я записал это сбоку на своём же листе. Она была права.
Потом дописал и встал.
До темноты оставалось ещё сколько-то, и я успевал подняться к третьей стене и сесть.
— Уже?
— Уже.
Они остались сидеть. Я слышал их до поворота: сначала всех, потом одного Раста, потом никого.
* * *
Ведомость я завёл через три дня после этого.
Учёт нужен, потому что вещь, которую не меряешь, кончается незаметно.
Брал я то же, что и осенью, когда искал, откуда у меня в голове взялась готовая фраза. Там всё разобрано, и разбирать заново незачем: комната, дорога, еда, тот год.
Новое было в другом.
Осенью я туда ходил, чтобы понять.
Теперь я хожу, чтобы взять, и мне надо знать, что берётся лучше.
Лист я разграфил на три: что брал · сколько держалось · сколько потом отработал.
Стол у окна. Коротко. Двести.
Дорога до места, где учат. Не пришло. —
Еда, которую там едят. Слабо. Триста.
Ночь, в которую снаружи светло. Долго. Семь сотен.
Тот год, целиком. Долго. Восемь сотен.
Тот год, но считать сроки, которые я тогда считал. Не пришло. —
Голос из другой комнаты. Коротко. Двести.
Чья-то спина впереди на дороге. Коротко. Двести.
Чашка на столе, тёплая, и никого. Долго. Шесть сотен.
За три седмицы набралось девятнадцать строк.
Ведомость вышла хорошая. Я разобрался в ней быстрее, чем в умениях за три года: вещи не работают, места работают, а лучше всего работает то, где кто-то есть рядом и его не видно.
* * *
Перечитал я её всю в конце третьей седмицы.
Потом перечитал ещё раз.
Девятнадцать строк, и во всех девятнадцати — я один.
Комната — я в ней один. Дорога — я иду один. Голос из другой комнаты — я по эту сторону. Спина впереди — я сзади. Чашка тёплая, и никого.
Ни одного лица. Ни одного имени. Ни одного разговора целиком.
Осенью я такое уже находил и нашёл в одном месте: в том году, где было усилие и не было того, ради чего оно.
Я тогда объяснил это тем, что мало с кем общался, и объяснение было верное.
Теперь у меня не одно место. У меня девятнадцать.
Дальше я сидел и перебирал, и перебирал, кажется, долго, потому что, когда поднял голову, свеча просела на палец; и выходило, что если бы дело было в том, что я мало общался, то давало бы редко, а не ни разу: у человека, у которого людей мало, в девятнадцати строках три-четыре были бы с людьми, — а тут не редко, тут ровно ноль, и ноль стоит по всем девятнадцати, хотя строки разные, и брались они в разные вечера, и брались с разных концов.
Мало и ноль — разные числа.
Я это уже говорил себе однажды — на обратной дороге, под телегой, про тот один год. Тогда строка была одна.
Значит, должен быть признак, по которому не всё.
Признака я не нашёл.
Тогда я зашёл прямо и попробовал вспомнить хоть одно лицо оттуда. Любое. Всё равно чьё.
Не смог.
И не смог не так, как не можешь вспомнить имя, — имя всплывает, если подождать.
Там нет никого.
Не «не помню». Пусто.
И вот тут я вспомнил про четвёртую дощечку.
Я вынул её из связки и нашёл то, что искал, не среди правил, а сбоку, у самого края, где я пишу то, чего не разобрал. Я эту строку не читал с тех пор, как написал.
Тепло из-под грудины, вечером, без причины. Вспоминал что-то и не вспомнил.
Девять лет. Зима. Дома.
Я сидел с этой дощечкой довольно долго.
«Вспоминал что-то» — значит, я тогда знал, что вспоминаю. Не «что-то было». Что-то определённое, и я к нему шёл.
А что именно, я не записал.
Я записываю всё, чего могу не удержать. Не записываю только то, что и так помню.
Я встал, вышел во двор и отработал двести ударов, и после двухсот всё это перестало быть важным.
* * *
Есть в ведомости ещё одно место, и оно не строка, а то, что в строке.
Самая сильная стоит четвёртой снизу и написана так:
Пробовал вспоминать. Всякий раз. Восемь сотен.
Первая графа у неё пустая.
Во всех остальных там стоит вещь: стол, дорога, еда, ночь. А тут не стоит ничего, потому что вписывать нечего: там нет ни времени, ни места, ни занятия, а в ведомость пишут то, что можно повторить.
Я посмотрел на пустую графу и перевернул лист.
* * *
Ходить я стал перед подъёмом к третьей стене.
Занятий до весны нет, но подниматься я всё равно поднимаюсь: у Тавры во дворе стоит чурбак, и она разрешила приходить сидеть: в спальне сидеть нельзя.
Подниматься полколокола, и на середине улица поворачивает, и там стоит глухая стена без окон.
Там никого не бывает.
Я стал останавливаться там.
Стоял, прикрывал глаза, брал и шёл дальше, и приходил полным — так, что мог просидеть весь свой колокол и не сбиваться от того, что затекли ноги.
Занимало это меньше сотни вдохов.
Через три седмицы я поймал себя на том, что если прохожу мимо, не остановившись, то возвращаюсь.
Возвращаюсь шагов на двадцать, чтобы встать именно там, у этой стены, — хотя всё то же самое можно сделать в любом месте и вообще без места.
Я решил, что мне так удобнее.
* * *
Настойки я стал брать у Кира.
По оплаченному мне идёт десяток в месяц — одна в три дня, и Тавра выдала зимнюю долю вперёд: зимой к ней не ходят.
Одна в три дня — мало.
— Два девяносто, — сказал Кир.
— Осенью было два семьдесят.
— Было.
Вечером я достал лист, который завёл ещё осенью, где стояли четыре числа и месяцы сбоку, и приписал пятое.
Тогда я решил, что из четырёх ничего не следует и нужно пятое.
Пятое легло ровно туда, куда я его ждал: они дорожают, дорожают ровно и будут дорожать дальше.
Я посмотрел на столбик и отметил, что предсказание сошлось.
Из верного предсказания не следовало ничего, что я мог бы сделать.
* * *
Пил я сначала через день, потом каждый день.
Считал я это так: настойка добавляет, а что я с добавленным сделаю — моё дело, и это она сама сказала.
— Второй за месяц, — сказал Кир, когда я пришёл в третий раз.
— Третий.
Кир помолчал.
Он не ошибается в счёте. Он держит ставки на всю школу и не ошибся при мне ни разу, и это значит, что «второй» он сказал для того, чтобы я поправил.
Я поправил.
— Тридцать в месяц — это по одной в день. Тавра тебе сколько ставит?
— Десять.
Он достал свёрток и отдал.
Больше он ничего не спросил. Он вообще никогда не спрашивает зачем — он спрашивает сколько.
— Тебе дальше на месяц или на два?
— На месяц.
— Восемь с половиной.
Восемь с половиной — это половина всего, что у меня было в тот день на руках.
Я отдал.
* * *
Работал я в те два месяца много и однообразно.
По школьной квоте — пять одиночных, три из них сверх нормы, и два командных, и на этом квота года закрылась вся. Гильдейских — двенадцать. Ночей у мастерских — четыре, по сто двадцать.
И одно на дальний хутор, с ночёвкой.
Спал я ни разу не больше пяти колоколов, и один раз посчитал за седмицу и вышло двадцать девять.
Двадцать девять за седмицу — это четыре с небольшим в сутки.
Я записал это в ведомость сна — её я веду с осени, с того дня, как понял, что сон тоже расход, — посмотрел и решил, что до весны потерплю.
* * *
Хутор был такой.
Секач ходил к загону и брал молодняк. Взять его и принести орган на опись.
Такое я делал четыре раза, и разница была одна: не полдня, а день пути, и потому с ночёвкой.
Накануне у меня была ночь у мастерских.
Я это знал, когда брал, и посчитал: сто двадцать плюс доля, а два дня подряд я выдержу.
Вышел затемно, пришёл, когда начало темнеть.
Хозяин показал загон, собаку и след.
Со следом зимой хорошо: он лежит и никуда не девается. Шёл он от балки к жердям и обратно и лежал в три слоя: ходили не первый раз и одним путём.
Я нашёл место выше по склону, за камнем, где ветер шёл на меня, и сел.
Ждать надо неподвижно, и зимой это вдвое хуже: неподвижно — значит мёрзнуть.
Я сидел и, чтобы не заснуть, достал ведомость.
* * *
Собака брехала ровно, как брешут всю ночь просто так.
Потом перестала.
Проснулся я не от этого.
Проснулся я оттого, что отнялась рука, на которой я лежал, и рука была не моя, и я сел и стал её растирать, и в это время внизу заорала скотина.
Лист съехал с колен в снег.
По луне выходило, что я спал около колокола.
* * *
До загона было полтораста шагов вниз, и по снегу я прошёл их дольше, чем прошёл бы по ровному.
Оно уже было внутри.
Жерди в одном месте разведены. Не сломаны — разведены.
Ростом с большую собаку. Спина в буграх. Задние выше передних. Молодняк метался у дальнего края, оно стояло к ним головой и ко мне боком.
Я такого не брал, но брал похожее.
Я вошёл сбоку и ударил.
Удар пошёл правильно и пришёл туда, куда я его вёл, — под лопатку, где у них тонко.
И не взял.
Взял на палец, скользнул и вышел.
Я почувствовал это рукой сразу — так же, как на дороге почувствовал, что вошло неглубоко, — и понял, чем оно отличается: там мне не хватило места, а тут не хватило руки.
Оно развернулось и пошло на меня.
Я ушёл вбок.
Ушёл вовремя, потому что уходить я умею, а бить, оказывается, в ту ночь уже не умел.
Второй раз я бил не так, как учили, а так, как выходило: сверху, всем весом, обеими руками, в шею.
Взяло.
* * *
Я сидел рядом с ним на снегу и ждал, пока перестанет трясти руку.
Трясло долго.
Хозяин пришёл с фонарём, посмотрел и сказал одно:
— Двух взял.
Молодняка было девять. Стало семь.
Орган я вырезал сам и вырезал плохо: два раза сорвался, потому что нож шёл криво, а криво он шёл потому, что рука.
Орган был зеленоватый, с ноготь, тёплый, и снег под ним не таял.
Я завернул его, переночевал в сарае и утром вышел обратно.
По дороге я это разобрал.
Заснул я потому, что накануне была ночь у мастерских. Это можно было предвидеть, и в следующий раз я не возьму такие два дня подряд.
Вывод правильный. Я его записал.
Про то, что первый удар не взял, записал отдельно, одной строкой: шкура плотнее, чем у тех. Учесть.
Про двух телят не записал ничего: в отчёте это не моё. Моё — принести орган, и орган я принёс.
Долю мне выдали полную.
* * *
Про то, что со мной что-то не так, мне сказали дважды.
Первый раз Гунд.
Мы стояли в паре на дворе, и я его достал, и он встал не так, и я сказал ему встать как надо, и он опять встал не так, и я сказал ещё раз, и на третий раз сказал:
— Ты вообще смотришь?
Он поправил стойку.
Мы отработали до конца занятия, и до конца занятия он не сказал ни слова, и после — тоже.
Через два дня я это вспомнил и стал искать, что тут было неверно, и не нашёл: стоял он и правда не так, сказал я коротко, кричать не кричал.
Всё правильно.
Через седмицу, на разборе, он сказал: «я встану слева».
Раньше он говорил «мы встанем». Он вообще всегда говорил «мы», с первого дня, и я полгода не мог разобрать зачем.
Я подумал, что он наконец научился отвечать за себя, и отметил это как хорошее.
* * *
Второй раз — Лут.
Он подошёл на дворе, посмотрел, как я работаю у столба, и постоял.
— Ты долго стоишь.
— Стою.
— Раньше меньше.
— Раньше и умел меньше.
Лут подумал.
— Ты бьёшь быстрее. И хуже.
И ушёл.
Я проверил.
Отсчитал сто ударов, глядя на след на столбе.
Легло шестьдесят один.
То же число, что в ночь после возвращения.
Значит, дело не в севшей руке: тогда я мерил в конце, а сейчас мерил в начале.
Я посмотрел на это число и объяснил его тем, что за зиму у меня переменился удар: я стал бить быстрее и оттого шире, и это выправится само, когда рука привыкнет к скорости.
Это тоже годилось.
Я пошёл ужинать и по дороге отметил, что надо будет померить ещё раз через седмицу.
* * *
Зима кончилась так.
Долг: двести десять. Оплачено сто пятьдесят. Возвращено десять — четыре месяца с конца.
Квота года: закрыта. Четыре командных из четырёх, одиннадцать одиночных из восьми.
Умение: ноль. Девятый месяц.
Сон: четыре с небольшим.
Настойки: шестьдесят. Шестнадцать серебряных — ровно столько, сколько я за зиму взял.
Столб: шестьдесят один из ста.
Я выписал это в один столбик и посмотрел.
Столбик мне не понравился, и я стал искать в нём ошибку, и нашёл сразу: не хватало строки.
Приписал её последней.
Колоколов сверх обычного — около трёхсот в год.
С этой строкой сошлось.
Я подержал лист над свечой, чтобы просох, и он просох, и я его сложил и убрал к остальным.
По дороге к койке я в первый раз за зиму заметил, что у меня дрожат руки.
Не сильно. Так, как дрожат к вечеру у тех, кто весь день работал.
Я посмотрел на них, подождал, пока пройдёт, и лёг.