Второй круг начинался с того, что нас перестали считать по одному.
Нас поставили в звенья по пять.
Девятнадцать сдавших плюс те, кто остался со старых наборов, — вышло восемь звеньев, и в каждом было пять мест, и места назывались так же, как у взрослых: защитник, двое нападающих, полузащитник, задняя линия.
В моём звене нас оказалось пятеро, и я их до этого почти не знал.
Тевес — тот, что с мельницы, широкий, ему нравилось стоять со щитом, и он говорил об этом каждый раз, когда его ставили не туда. Двое из осеннего набора, которых я весь первый круг видел издалека. Я. И девочка.
Девочку звали Ирса, и в первый день я записал про неё только то, что она выше меня на полголовы и что стоит она правильнее всех нас.
Вёл второй круг человек по имени Верн.
Он был сухой, немолодой, с плохо сгибающейся левой рукой, и первое, что он сказал, было не про стойки.
— Место — это не то, что ты делаешь. Место — это то, чем ты платишь.
Он прошёл вдоль строя.
— Защитник платит первым. Всегда. Понятно, почему?
— Потому что он впереди, — сказал кто-то.
— Потому что он остаётся, когда все отходят. — Верн остановился. — Нападающий платит вторым, и платит реже, но дороже. Полузащитник платит за чужую ошибку. Задняя линия платит последней и за всех сразу, потому что если легла задняя линия, дальше некому вытаскивать.
Он поднял левую руку, которая не разгибалась до конца.
— Это второй круг. Здесь вы шесть седмиц стоите на каждом месте, чтобы к третьему знать, где вы дешевле всего.
* * *
Ротация выглядела так.
Шесть седмиц ты защитник. Потом шесть — нападающий. Потом полузащитник, потом задняя линия. Потом всё сначала, но с чужими звеньями.
Ни один человек не выбирает.
Я сразу посчитал, сколько это времени: почти вся зима и половина весны на местах, где я заведомо не буду стоять никогда.
Это было первое в моей жизни занятие, про которое я точно знал, что оно бесполезно.
Я даже стал прикидывать, нельзя ли выменять свои седмицы на чужие: Тевес взял бы мои шесть седмиц со щитом с радостью и отдал бы за них что угодно.
Верн выслушал моё предложение до конца.
— Нет.
— Почему? Ему нужно, мне не нужно.
— Потому что ты не знаешь, что тебе не нужно. Ты знаешь, что тебе не нравится.
Он отвернулся, и на этом разговор кончился.
* * *
Защитником я был шесть седмиц, и это были худшие шесть седмиц с приезда.
Щит учебный, из досок, с полосой железа по краю. Он весит столько, что через полчаса плечо перестаёт быть плечом.
Стоять надо не так, как удобно, а так, как сказано: левая нога вперёд, щит от подбородка до бедра, локоть прижат.
По щиту бьют.
Первый удар слышишь ухом, второй — зубами. К десятому кажется, что бьют не по доске, а по кости.
Меня сносило.
Не сбивало с ног — сносило, потому что во мне на тот момент было мало, а в том, кто бьёт, много.
Верн подходил и ставил меня обратно.
— Ноги.
— Я не удерживаю.
— Ноги, — говорил он. — Щит держат не руками. Щитом держат себя.
К третьей седмице я перестал сноситься с первого удара.
К пятой я держал десять.
К шестой у меня на левом плече была полоса, которая не сходила месяц, и я научился спать на правом боку, и это всё, что я вынес с места защитника.
Тевес держал двадцать.
Один раз на четвёртой седмице по мне попали не в щит.
Бил старший, из тех, кто на втором круге второй год, и бил он честно, а я опоздал локтем.
Дерево пришло в скулу.
Двор качнулся вбок. Я оказался на колене, и щит лежал сверху, и его край давил на грудь.
Гудело.
Я слышал, как Верн говорит что-то, и не разбирал слов, и хорошо помню, что первым делом попробовал встать не отпуская щита, потому что отпускать нельзя.
Меня подняли за шиворот.
— Сядь.
Я сел.
— Смотри на меня. Пальцы видишь?
— Три.
— Сиди до конца станции.
Я сидел у стены и смотрел, как звено работает без меня, и держал ладонь на скуле, и ладонь была мокрая.
К вечеру скула вздулась так, что глаз закрылся наполовину, и Настин корень тут не помогал ничем, потому что живот у меня был в порядке.
Три дня я жевал на одну сторону.
Ирса на второй день молча поменялась со мной местами в строю — встала туда, откуда бьют, — и на мой вопрос, зачем, ответила через такт:
— У тебя глаз не смотрит.
* * *
Нападающим быть оказалось легче и скучнее.
Ты идёшь вторым, ты работаешь по тому, кого держат, и почти вся твоя работа — не мешать защитнику.
Полузащитником я простоял шесть седмиц и не понял ничего, кроме того, что это место для человека, который видит всё поле сразу.
Я видел не всё поле. Я видел одного человека, а потом другого, а потом третьего, а поле в это время менялось.
Задняя линия оказалась самым понятным и самым неприятным.
Там надо стоять и ждать.
Ждать долго, ничего не делая, и всё это время смотреть на четверых спереди и знать, что если они посыплются — посыплются на тебя.
На четвёртой седмице я стоял в задней линии и поймал себя на том, что считаю, сколько шагов до стены.
Никто не сказал мне так делать. Я просто считал.
* * *
К середине зимы я стал разбирать своё звено по отдельности, потому что стоять с людьми каждый день и не знать их — неудобно.
Ирса была техничнее всех нас пятерых. Она делала любое движение так, как показали, и на третий раз лучше, чем показали.
Разговаривала она мало, и я долго не мог понять, что мне в этом мешает, а потом понял: она отвечает не сразу.
Спрашиваешь — пауза. Такт, иногда два. Потом ответ, и ответ всегда точный.
— Ты защитник по ротации или тебя ставят?
Пауза.
— Ставят.
— Почему?
Пауза.
— Отец в паке знамени. Он защитник.
— А ты хочешь?
Пауза длиннее.
— Я умею.
Вечером она уходила из школы, но уходила не с платниками.
Платники высыпали за ворота толпой, сразу после колокола, и их было слышно до самого поворота. Ирса выходила позже, одна, и шла в другую сторону — вниз, к третьей стене, где стоят дома знамени.
За неё платит знамя.
Я узнал это не от неё, а от Кира, который знает, кто чем платит, потому что это его ремесло.
— Знамённая, — сказал он. — Их тут четверо. Знамя своим за детей платит само, они ни гильдии не должны, ни отцу.
— Выходит, они как платники.
— Не как. — Кир даже перестал перебирать свои ремни. — Платник заплатил и ушёл. А за этими знамя платит, и знамя же потом их и заберёт. Им выбирать не из чего.
Я записал это себе как третью строку.
Раньше у меня в школе было два вида людей: те, за кого платят родители, и те, за кого платит гильдия.
Оказалось, есть третий: те, за кого платит тот, кому они потом достанутся.
Юна была из другого звена и знала всех.
Она разговаривала так, будто боялась не успеть.
— Ты Алекс да я знаю тебя Бирн хвалил а ты правда из деревни у нас никто не из деревни ну кроме Тевеса но он не считается он с мельницы. Слушай а у тебя правда почерк?
— Правда.
— Мне надо. Не сейчас. Потом. Слушай а ты знаешь что Ирса…
Дальше шло про Ирсу, потом про кого-то ещё, потом про то, что на кухне в третьи дни дают лучше, и всё это без единой точки.
Я стоял и не мог вставить слово, и через какое-то время обнаружил, что мне не надо.
Ей не нужен был собеседник. Ей нужно было, чтобы кто-то был рядом, пока она говорит.
Мелию я видел только на общем дворе, издалека.
Она была из соседнего звена, лучшая у себя, и вокруг неё всегда было двое-трое.
Один раз она прошла мимо нашей станции, когда я стоял с щитом, посмотрела и сказала:
— Тебе не тяжело?
Это был не вопрос. Она не остановилась и ответа не ждала.
Я записал её в те же списки, где у меня лежат остальные: лучшая в наборе, говорит вопросами, которые не вопросы, окружение постоянное.
Ничего больше про неё в тот год у меня не было.
* * *
Вечером в спальне зимой говорили в основном про места.
— Я буду нападающим.
— Ты будешь тем, кем поставят.
— Я буду нападающим. Мне Верн сказал, что у меня рука.
— Он всем говорит, что у них рука.
— Мне не всем сказал, мне сказал.
— А я в заднюю пойду.
— В заднюю никто не идёт, в заднюю берут.
— Ну и что. Там стоишь и всё.
— Ага, стоишь. Ты стой, стой.
— Слышь, а вот скажите. Кем лучше — защитником или полузащитником?
— Защитником.
— Полузащитником.
— Защитником, дурень. Защитника все знают.
— Защитника все знают, потому что он первый ложится.
— Ну и что, что первый.
— Ничего. Спи.
Про дальнюю станцию не сказал никто, и я это заметил и решил, что просто не зашёл разговор.
* * *
Разведческая станция стояла у дальней стены, и на неё ставили последней.
Она даже выглядела иначе.
Никакого строя. Полоса земли шагов в тридцать, за ней кусты, за кустами насыпь. С вечера там что-то меняли, а утром приходило звено, и человек говорил: смотрите.
Смотреть давали недолго. Потом уводили за стену и спрашивали.
Первый раз со мной пошли четверо из моего звена, и четверо ответили примерно одинаково: там кусты, там насыпь, слева камни, следов нет.
Меня спросили последним.
— Следы есть, — сказал я. — Через полосу прошли дважды. Один раз туда, один обратно, и обратно тяжелее — шаг короче и глубже. Значит, несли.
Верн молчал.
— Ещё там что-то оттащили от насыпи к кустам. Волоком. Полоса широкая, края мягкие — тащили не сегодня, вчера, потому что края успели осыпаться.
— Дальше.
— И птиц нет.
— Что?
— За стеной птицы есть, я слышал по дороге. Над полосой нет ни одной. Значит, там кто-то был недавно, и они ещё не вернулись.
Верн посмотрел на меня, потом на четверых.
— Вы четверо стояли там же.
Они молчали.
— Стояли там же, — повторил Верн. — Смотрели туда же.
* * *
Дальше было шесть седмиц, в которые я не проиграл ни разу.
Это надо объяснить, потому что со стороны выглядело, будто я умный.
Я не умный. Я вырос в пяти километрах от гнезда.
Мой отец больше десяти лет ходит вниз, и он два года водил меня в лес и спрашивал не «что видишь», а «что будет». Я снимал петли, я тащил косулю, я знаю, как выглядит наст, который держал вчера и не держит сегодня. Игни водила меня по кругу и показала борозду, которую я не увидел, стоя над ней.
А эти дети выросли за стеной.
Они видели гнёзда с улицы, чёрными пятнами на горе, и ни один из них ни разу не стоял в лесу утром и не слышал, как он замолкает.
Один раз со мной на полосу вывели чужое звено, и в нём был Сейт.
Смотрели все вместе, спрашивали по одному.
Я ответил первым и ответил длинно: где прошли, сколько раз, что оттащили, где земля мягче, чем была вчера.
Сейт ответил после меня и сказал втрое меньше.
— Тут кто-то ходил ночью. Двое. Один тяжелее. И вон там, у насыпи, я бы не полез.
— Почему? — спросил Верн.
— Не знаю. Не нравится.
Верн кивнул и сказал: «Хорошо».
Я стоял и разбирал, за что «хорошо».
Я назвал десять вещей, из которых семь можно проверить.
Он назвал три, из которых одна была «не нравится».
Потом я посмотрел на его звено. Они стояли и слушали его так, как слушают того, за кем пойдут. Когда говорил я, они смотрели на землю, куда я показывал. Когда говорил он — они смотрели на него.
Я записал это в непонятое.
* * *
На четвёртой седмице Верн стал давать мне задания отдельно от звена.
На пятой сказал одно слово: «Хорошо».
На шестой я поймал себя на том, что жду этих дней и что просыпаюсь до колокола сам.
Отец назвал мне это место, когда мне было восемь.
Он сказал: разведчик. Сказал буднично, как говорит про цену на верёвку, и я тогда записал это как решение, которое принял не я.
Полтора года я носил это как назначение.
И вот я стоял у дальней стены, и у меня получалось так, как не получалось ни у кого, и получалось не потому, что я старался, а потому, что я такой вырос.
Впервые с приезда в город я подумал, что отец, возможно, знал, что делал.
* * *
Знак был в тот же день, и я его не прочёл.
После станции я подошёл к Верну и спросил, можно ли брать разведческие седмицы чаще, чем по ротации.
— Тебе можно, — сказал он.
Он сказал это так, что «тебе» стояло отдельно.
— А другим?
— Другим тоже можно. — Он собирал колышки, которыми размечал полосу. — Только другие не просят.
Я не понял и переспросил.
— За четыре года, — сказал Верн, — просили трое. Ты третий.
Он сложил колышки в мешок и ушёл.
Я разобрал это на дороге к спальне и получил объяснение, которое меня устроило: работа кажется скучной. Стоишь, смотришь, ничего не делаешь, ни одного удара за шесть седмиц. Детям нужны удары.
Объяснение было хорошее, и я его записал.
Оно объясняло, почему не просят другие. Оно не объясняло, почему Верн сказал «тебе» отдельно.
* * *
Вечером Юна нашла меня во дворе, потому что ей понадобился почерк.
Она говорила про письмо, потом про сестру, потом про то, что на кухне обещали и не дали, и в середине этого спросила:
— А тебя правда Верн хвалил? На дальней?
— Правда.
— На дальней-то, — сказала Юна.
И засмеялась.
Она засмеялась не зло — она вообще смеялась легко, — но именно тем смехом, каким смеются над понятным.
— Что смешного?
— Ну как. — Она пожала плечами и сразу заговорила дальше, про кухню, и я перебил.
— Юна. Что смешного?
Она остановилась.
Посмотрела на меня и, кажется, первый раз за весь разговор увидела, что я жду ответа.
— Ты что, не знаешь?
— Не знаю.
— Ну, — сказала Юна. — На дальнюю у нас кого ставят-то.