В «кто слышит» играют так.
Гасят всё. Один идёт от двери к дальнему окну и обратно, как хочет: можно медленно, можно ползком, можно стоять на месте и не идти вовсе. Остальные лежат и молчат. Когда он останавливается, тот, кто первым назвал, где он стоит, — угадал.
Врать нельзя: идущий потом скажет, где стоял, и все двадцать помнят, кто что кричал.
Играют долго, и играют почти каждую ночь, с тех пор как в спальню перевели наш круг.
Кир держит ставки на угадывающих и берёт половину.
— Ставлю на Уоррена.
— На Уоррена ставок нет.
— Почему?
— Потому что Уоррен разведчик, — сказал Кир. — На него ставить всё равно что ставить, что завтра рассветёт.
— И что, он всегда угадывает?
— Он не всегда угадывает. Он никогда не кричит первым. Он ждёт и говорит после трёх. И у него правильно, только это уже никому не надо.
Это была правда, и правду эту я про себя знал, и всё равно слышать её от Кира было неприятно.
В ту ночь шёл Барс.
Барс шёл громко. Он на середине зацепил чью-то койку, охнул, и все закричали одновременно, и все назвали середину, и все ошиблись.
Он стоял у двери.
— Ты как?
— Не знаю, — сказал Барс.
— Ты же зацепил койку.
— Я зацепил и вернулся.
— Зачем?
Барс подумал.
— А чтоб не там.
Кир половину седмицы не мог с этого собрать ставки: половина спальни считала, что так нельзя, а вторая половина считала, что можно.
Спорили три ночи.
Одни говорили, что уговор был идти к окну и обратно, а он до окна не дошёл, значит, не считается. Другие говорили, что уговора «дойти» не было, был уговор «идти как хочешь», а «стоять на месте» в правилах прямо разрешено, и вернуться от середины — это и есть «как хочешь».
К третьей ночи спор перестал быть про Барса и стал про то, кто что помнит из правил, а правил этих никто никогда не записывал: играют в это в школе лет двадцать.
Записал их я.
Не из благородства — мне надоело каждую ночь слушать одно и то же перед сном.
Я взял лист, за который сам заплатил два медных, и записал на нём девять строк, и прочёл их вслух, и спальня их поправила в трёх местах и приняла.
Лист повесили у двери на гвоздь.
Кир на другой день предложил мне за него четыре медяка, потому что теперь на игру ставили больше.
Я не взял, и не взял по причине, которую не смог себе объяснить: продавать его было незачем, и не продавать тоже.
Он так и висел на гвозде, и в конце месяца был весь в чужих пометках.
* * *
Пятым к нам пришёл Гунд.
Тот самый, с перебитым носом, за которым в пересборку приходили трижды и который остался в звене, закрывшем круг последним. Через две седмицы после этого его звено развалилось само: двое ушли в другие, одного не допустили до круга по бумагам.
Я подошёл к нему первым из троих свободных. Он был лучший из троих.
— Нам нужен пятый.
— Куда стоять?
— В нападение. Второе место.
— Мы возьмём, — сказал Гунд.
Он так говорит. Он про себя одного говорит «мы», и говорит это не для важности: он просто, кажется, не умеет иначе.
Корт разрешение дал и сказал, что это тот самый один раз, и записал.
* * *
Первое командное после Юны мы взяли через седмицу. Учебное гнездо, боковой ход, четыре органа.
План я собрал накануне и собрал его хорошо.
Шум на Лута. Раст и Гунд с боков, по шее. Ирса смотрит поле. Я впереди, читаю ходы и говорю, что идёт.
Я рассказал это вечером, и я успел дойти до третьей строки.
— Не выйдет, — сказала Ирса.
Она сказала это спокойно, при всех, и не подождала конца: ждать конца было незачем.
— Что не выйдет?
— Гунд с боков не пойдёт.
— Юна ходила.
— Юна ходила. Юна четыре круга ходит слева и делает это, не думая. Гунд стоял в звене, где нападающих было трое и они ходили по очереди. Он не умеет ходить с боку одновременно с кем-то, он умеет ходить вторым.
Я посмотрел на Гунда.
— Ты ходил слева?
— Мы ходили, — сказал Гунд. — Когда скажут.
— А если не скажут?
Гунд помолчал.
— Тогда мы стоим.
Ирса ждала.
— Если ты его поставишь слева и не будешь говорить каждый раз, он будет ждать. И ждать он будет ровно в том месте, где Раст рассчитывает, что уже двое.
Я разбирал, что она сейчас сделала, и разобрал это на два счёта.
Она нашла не ошибку в плане.
Она нашла, что план собран под человека, которого в звене нет.
Я собрал его под Юну — и не потому, что перепутал имена, а потому, что за полгода привык, что второе место закрывается само, и это стало у меня в голове свойством места, а не свойством человека.
— Хорошо. Тогда шум делаем на Лута и на Раста, вдвоём, а Гунд идёт за Растом, вторым. И я говорю каждый раз.
Ирса подумала.
— Так выйдет.
Вышло.
Мы взяли четыре и вышли не последними, и Гунд отработал ровно так, как она сказала: он шёл вторым и шёл хорошо, и один раз, когда я не сказал, он остановился и стоял, пока я не сказал.
Стоял он в шаге от зверя.
Он не отступил и не полез — он просто ждал, потому что ему не сказали, и ждал столько, сколько понадобилось, а понадобилось на два вдоха дольше, чем следовало.
Раст потом сказал ему, что так и надо.
Я не сказал ничего. Мне было нечего сказать: он сделал то, что я велел, и то, что я велел, было не совсем то, что было нужно.
Обратно шли два колокола, и я всю дорогу разбирал одно.
Ирса увидела это накануне, за столом, из моего же плана.
Я не увидел этого ни накануне, ни в ходе, и увидел бы, наверное, только в тот момент, когда Гунд встал бы не там и кто-нибудь лёг.
Она про людей знает то, что я про них считаю.
И вот тут я поймал себя на слове «считаю» и не смог его заменить.
* * *
Разошлись мы у кладовой. Там всегда расходятся.
Раст ушёл первым, он всегда уходит есть. Лут ушёл за ним. Гунд постоял, сказал «мы завтра на дворе будем» и тоже ушёл.
Ирса осталась.
Она села на приступок и стала перебирать ремни, которые надо было сдать, и сдавать их можно было утром, и утром их сдал бы дежурный.
Я сидел рядом и переписывал отчёт набело, потому что бумагу мне выдали одну и марать было нельзя.
Мы просидели так, наверное, полколокола.
Она ушла первой и сказала «до завтра», и я ответил «до завтра», и на этом всё.
* * *
Отчёт я дописал в спальне.
Отчёт пишется так: состав, места, что взято, что не сделано, кто на каком месте стоял и в какой момент был заменён.
Я дописал и перечитал, и на второй строке остановился.
Гунд — второе нападение, идёт вторым, не начинает сам.
Строка была правильная. Такие строки я пишу пятый год, и они всегда правильные, и на них можно строить.
Только это была строка про место.
Я взял связку и перечитал все пять дощечек подряд, с первой до последней, чего не делал ни разу.
На первой — про то, где что лежит и сколько стоит.
На второй — правила про то, как разговаривать, чтобы получить.
На третьей — про то, что сведения надо брать у того, кто был.
На четвёртой — «некоторые люди полезны — сведениями, местами, возможностями на потом».
На пятой — «польза покупает место рядом».
Двадцать с чем-то строк за четыре года, и в каждой, где есть человек, человек стоит там, где у меня стоят цены и расстояния.
Марн спросил меня об этом, когда мне было восемь.
Он спросил не про план и не про деньги. Он выслушал меня до конца, а потом сказал: ты ни разу не назвал ни одного человека, ты назвал их всех как дорогу.
Я тогда не ответил.
Я не ответил и на другой день, и через год, и вот сейчас, с пятью дощечками в руках, мне по-прежнему нечего было ему сказать.
* * *
И тогда я сделал вещь, которой не делал ни разу с тех пор, как оказался здесь.
Я не стал считать.
Я взял чистый лист и написал наверху одну строку, и написал её не как правило, а как то, что собираюсь сделать.
Подойти. Разговаривать. Не считать, что с этого будет.
Ниже я приписал срок, потому что без срока у меня ничего не работает.
Седмица.
Кого — я не написал, но я знал кого.
* * *
Седмица прошла так.
В первый день я подошёл у кладовой и спросил, как у них ход. Мелия сказала, что ход мокрый и что она третий раз выходит оттуда с полными сапогами. Мы поговорили про воду, которая течёт сверху, и про то, что её никто не отводит: гнездо не школьное, школе там нечего чинить, и про мокрецов, которые в таких ходах висят под потолком и которых смотрят до того, как ступят. Мелия сказала, что у них смотрят. Я сказал, что у нас в нижнем мокром за седмицу не смотрел никто.
Во второй я её не видел.
В третий она нашла меня сама: теперь у неё в звене Юна, а Юна знает, где я бываю. Мелия спросила, как Гунд. Я сказал, что стоит вторым и стоит хорошо. Она сказала: «Значит, ты его переставил», — и я сказал, что переставил, и она засмеялась и сказала, что все капитаны сначала переставляют людей, а потом планы, а надо наоборот.
В четвёртый мы стояли у ворот и говорили ни о чём, и это было первый раз в моей жизни, когда я стоял и говорил ни о чём и не считал, сколько это заняло.
В пятый она сказала про Нура.
Сказала между делом, в середине другого разговора, и сказала, что он теперь в мастерской у корыт, и что она об этом узнала не от него, и что она туда не пойдёт.
Я не стал говорить, что это посчитано и приемлемо.
Я спросил, знает ли она, где он живёт.
Она посмотрела на меня и сказала: «Нет». А потом, через вдох: «Узнать могу».
На шестой я вернулся с задания поздно и её не искал.
За эти шесть дней я узнал про неё три вещи, которых не знал.
Что она не спит перед спуском и не скрывает этого, и что её звено к этому привыкло и держит утром за неё её место в очереди за кашей.
Что она не читает. Совсем. Ей читает Юна, и Юна делает это между делом, без всякого значения, как отдают ложку.
И что она старше меня на год с небольшим, а я до этой седмицы был уверен, что на два, потому что она выше.
Ни одна из трёх мне ни для чего не была нужна.
Это я записал отдельно. Раньше у меня такого не бывало: всё, что я про людей собирал, я собирал зачем-то, и всегда мог сказать зачем.
А на седьмой я сел вечером на койку и стал подводить итог: срок кончался, а я всё делаю по сроку.
И вот тут оно и вышло.
* * *
Я стал подводить итог и обнаружил, что итог у меня уже подведён.
За эти шесть дней я вёл счёт.
Не нарочно. Просто он вёлся сам, как ведётся всё, что я делаю: первый день — тепла нет; второй — не виделись; третий — короткое, после того как она засмеялась; четвёртый — держалось долго, дошёл до корпуса; пятый — не пришло совсем, хотя разговор был самый длинный.
Всё это лежало у меня на отдельном листе, и лист был вложен между дощечками, и я его туда клал каждый вечер.
Я написал наверху «не считать, что с этого будет», и шесть дней вёл ведомость.
Я сидел с этим листом и разбирал, и разобралось быстро: разбирать было нечего.
Пока она мне нужна для тепла, ничего из того, что я написал наверху, не считается. Можно подходить, разговаривать и стоять у ворот — и всё равно каждый вечер класть строчку в столбец.
Чтобы перестать вести столбец, надо перестать нуждаться в том, что в него пишут.
А для этого надо знать, что́ там.
Я четыре года не знаю, что́ там, и не то что не знаю — я туда не хожу, и не хожу так давно, что перестал замечать, что не хожу. А в последнее время стал ходить, но ходить как ходят за водой: с ведром, на минуту, за нужным.
Я решил сходить без ведра.
Перед этим я честно посчитал, чем рискую. Не считать я не умею.
Считалось три вещи.
Первое: я могу не найти ничего. Это самое вероятное и самое дешёвое: тогда я просто просижу вечер, а вечера у меня уходят и на худшее.
Второе: я могу что-то найти, и оно окажется таким, из-за чего мне будет хуже работать. Тавра сказала одну вещь и сказала её между делом: у кого голова занята, у того не идёт. У меня и так не идёт третий месяц.
Третье я записывать не стал: записал бы неточно.
Если я туда дойду и там что-то есть, то может выйти, что оно перестанет отдавать тепло.
Это выглядит как глупость: с чего бы. Но я это откуда-то знал, знал точно, и знал так же, как знаю, что вода мокрая, — и, значит, знал не отсюда.
Я это пересчитал и всё равно решил идти.
Не потому, что перевесило. Ничего не перевесило: три довода против, за — одна строка на листе, написанная мной семь дней назад.
Просто, если я сейчас не пойду, я буду знать, что не пошёл, и знать это буду каждый вечер, когда сяду и возьму своё.
* * *
Я потушил свечу и сел.
Порядка дальше не было.
Есть комната, и в комнате не темно, а никак, и я подхожу, и знаю, что это ровно то место, куда я подхожу третий месяц с той стороны, и оттуда, с той стороны, всё получалось: подошёл, взял, вышло тепло, записал; а сейчас я подхожу и не беру, и от этого пропадает дорога — потому что дорогу мне всё это время показывало то, зачем я иду. Я стою и жду, что будет, если ничего не хотеть, и не понимаю, куда смотреть, потому что смотреть надо на то, чего я не помню, а не помню я не так, как не помнят имя или год: имя всплывает, если подождать, а тут ждать некуда; и я подхожу ещё раз, и ещё, и с каждым разом всё яснее одно — что там не заперто, что там нет ни двери, ни замка, ни стены, и что рука не доходит не потому, что коротка, а потому, что я её не тяну. И тогда я пробую потянуть нарочно, и в этот момент во мне поднимается такое, чему у меня нет ни названия, ни числа, ни причины, и я останавливаюсь. Не решаю остановиться. Останавливаюсь.
Я открыл глаза.
В девять лет было не так.
В девять оно поднялось до конца. Сегодня — до середины и стало.
Я не знаю, что изменилось за четыре года, и не знаю, в какую сторону.
В спальне было тихо. Кто-то дышал через раз. За окном шёл дождь, и рама была отжата, и по подоконнику натекло.
Тепла не было.
Ни капли, ни на сколько.
* * *
Я взял лист, на котором наверху была написана одна строка, и подержал его.
Стирать было нечего: он был на бумаге, а бумага стоит два медных.
Я сложил его вчетверо и убрал в мешок, туда, где лежит письмо из дома и лист с пятью строками про Крагмор, — к тому, что не выброшено и не сделано.
Потом сел заново.
Сел, как сажусь всегда, закрыл глаза и подошёл к тому же месту — но теперь как ходил последние три месяца.
С ведром.
Оно пришло на третьей попытке.
Из-под грудины, вверх и в руки, и держалось столько, сколько нужно.
Я встал, взял из-под койки сапоги и вышел во двор.
Дождь шёл ровно и без ветра. У столбов было пусто, и стойка с палками стояла у дальней стены, и я взял две.
Работал я, пока держалось.
Левой выходило хуже, чем правой, и выходило ровно, и я успел сделать две сотни с лишним, прежде чем оно ушло.