Второй круг закрывался в конце весны, и закрывался он двумя днями.
Первый день — звеньями. Пять на пять, до трёх падений, и падением считается всё, после чего ты не встал сразу.
Мы встали в своё: Тевес со щитом, Барт и Ойс по бокам, Ирса полузащитником, я в задней линии, потому что в задней линии стоял тот, кому Верн доверял смотреть.
Пыль поднялась с первого шага.
Чужое звено пошло клином, и Тевес принял, и я услышал, как он крякнул.
— Слева!
Барт не успел.
Их второй обошёл щит и достал Ойса в бедро, и Ойс сел, и стало нас четверо.
Я вышел вперёд, потому что задняя линия выходит, когда линии больше нет.
Ткнул под руку тому, кто ближе. Ушёл. Он развернулся и ударил туда, где я стоял, и меня там не было.
Ирса приняла его на себя и не отступила.
Я обошёл сзади и толкнул под колено.
Он упал.
Дальше было коротко и грязно: четверо на четверых, все устали, никто не помнил стоек. Тевес свалил их защитника весом. Меня достали в спину, и я упал, и встал, и это не засчитали, потому что я встал.
Мы выиграли три падения к двум.
Второй день был по одному, и я взял свои три касания у двоих из трёх.
Верн смотрел, ничего не говорил и делал отметки.
Вечером объявили, что второй круг закрыли одиннадцать человек из восемнадцати.
Меня назвали вторым.
* * *
Спальня не спала до второго колокола и после него.
— …а он мне: нападение. Я говорю: я же полузащитник. А он: нападение.
— Радуйся.
— Я и радуюсь.
— Он радуется, вы слышали? Он радуется.
— Слышь, а к Кетту одного взяли?
— Одного. Сейта.
— Одного?! А зачем ему один?
— А он больше не берёт. Он всегда одного берёт.
— Врёшь.
— Не вру. У него в прошлом году вообще ни одного не было.
Кто-то присвистнул.
— А чего так?
— А чего ты у меня спрашиваешь, я тебе Кетт, что ли.
Потом заговорили про то, кому теперь где вставать, потом про кухню, потом голоса стали реже.
Я лежал у двери, из щели тянуло, как тянуло весь год, и слушал, как в дальнем конце двое обсуждают, дадут ли им новые щиты.
Про меня не сказали ничего.
Обо мне ещё не объявили.
* * *
Меня вызвали к Верну на другой день, в комнату, где стоял стол и не было стула для второго.
— Ты закрыл круг вторым, — сказал он. — Тебя берут в нападение. К Бирну.
— Я просился в разведку.
— Знаю.
— Наставник Кетт мне отказал.
— Тоже знаю.
Он сказал это ровно, как говорят о том, что и так известно обоим.
— Почему?
— Это не мне решать и не тебе спрашивать.
Я стоял.
— Есть другой наставник разведки?
— В школе один.
— В городе?
— В городе три другие школы, и в них ты не поступишь: за тебя заплачено здесь. — Верн двинул бумаги на столе. — Уходишь — платишь всё сразу.
Я это знал. Я это читал сам, в договоре, полтора года назад, мелкой строкой, и тогда посчитал, во сколько мне обойдётся уйти на четвёртом году.
Тогда это была цифра.
— Есть другой вариант, — сказал Верн.
— Какой?
— Остаться на второй круг ещё на год. Через год Кетт набирает снова.
— И тогда он меня возьмёт?
— Тогда ты у него спросишь.
Он отодвинул бумаги и посмотрел на меня как следует, чего до этого не делал.
— Теперь слушай, что я тебе скажу, потому что второй раз говорить не буду.
Я слушал.
— Тебе десять. Ты закрыл круг вторым из восемнадцати, и ты закрыл его телом, которое у тебя было не самое лучшее. Это редко. Бирн тебя возьмёт и будет тобой доволен.
— Я не хочу в нападение.
— Ты не хочешь в нападение, — согласился Верн. — А знаешь, чего хотел я в твои годы? Я хотел в заднюю линию, потому что там стрелки, а стрелки красиво стоят.
Он поднял левую руку, которая не разгибалась.
— Меня поставили в защиту. Двадцать два года я в защите. Три раза меня из-под чужого щита вытаскивали, и вот это, — он шевельнул рукой, — я получил на второй год. Я не любил своё место ни одного дня и не жалею ни об одном из этих лет.
— Почему?
— Потому что место — не награда. Место — работа, которую надо делать. Кто её делает, того и уважают, а не того, кто выбрал красиво.
Он опустил руку.
— Год стоит тридцать серебряных и год отработки. За этот год ты не станешь ни сильнее, ни умнее, ты просто просидишь ещё раз то, что уже сдал. И в конце тебе могут отказать второй раз, и тогда ты будешь стоять здесь же и слушать то же самое, только тебе будет одиннадцать.
Он замолчал.
— Скажешь завтра. Вслух и мне в лицо, а не через кого-нибудь.
* * *
Первым меня поймал Рен, потому что в школе всё известно к вечеру.
— Ты чего, дурак?
— Я ещё ничего не сказал.
— Ты уже думаешь, я по лицу вижу! — Он схватил меня за рукав и потащил к стене, где потише. — Слушай. Нападение — это нормально. Я в нападении. Ты со мной будешь.
— Я знаю.
— Ты знаешь. — Он отпустил рукав. — Ты знаешь, а сам сидишь и считаешь свои палочки. Год! Целый год! Мы уйдём на третий, а ты останешься с малявками.
— Год — это тридцать серебряных.
— Да при чём тут серебряные! — Рен даже задохнулся. — Я не про деньги. Я про то, что ты тут один останешься. Понимаешь ты это или нет?
Я подумал.
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь, — сказал Рен и ушёл, и это было первый раз, когда он от меня ушёл сам.
* * *
Кир нашёл меня в спальне и сел на соседнюю койку, чего никогда не делал: он всегда разговаривал стоя, потому что стоя удобнее уходить.
— Ты правда думаешь остаться?
— Думаю.
— Тогда считай со мной. — Он загнул палец. — Тридцать серебряных за год. Это раз. Год отработки — это ещё раз, но он потом, ты его сейчас не чувствуешь. А теперь третье, про которое никто не думает.
— Какое?
— Ты у Тайсы два вечера, писем берёшь сколько дадут. Это сколько за месяц?
— Шестьдесят.
— За год — семь серебряных. — Кир смотрел на меня внимательно, и это было редкое для него выражение, потому что обычно он смотрел на вещи, а не на людей. — Ты этот год не просто просидишь. Ты его отработаешь и всё равно останешься должен тридцать. Ты будешь работать целый год в минус.
Я стал считать и получил то же самое.
— И это если ничего не сломается, — сказал Кир. — А что-нибудь сломается.
Он встал.
— Слушай, я не отговариваю. Мне-то что. Просто ты считаешь по одной стороне, а я по обеим. Это моё ремесло.
* * *
Сейта я нашёл сам, и это было самое неприятное из трёх.
Он сидел у стены, где солнце, и чинил ремень, и не стал делать вид, что не знает.
— Тебе Кетт отказал, — сказал он.
— Отказал.
— А мне не отказал.
— Я знаю.
— И ты хочешь ждать год.
— Хочу.
Сейт подумал.
— Я бы не ждал, — сказал он. — Я бы пошёл в нападение и через два года попросился снова. Тебя бы взяли: у него в звене всегда кого-то не хватает.
— Ты уверен?
— Нет. — Он пожал плечами. — Я вообще ни в чём про него не уверен. Я с ним месяц как хожу и до сих пор не понимаю, за что он меня взял.
Он посмотрел на ремень, потом на меня.
— Тебе, наверное, обидно, что я.
— Нет.
— Ну и хорошо, — сказал Сейт, и было видно, что он правда так думает, и это было хуже всего.
* * *
Ирса сказала мне одну фразу, и сказала её на дворе, между делом.
Я не спрашивал её мнения. Она просто проходила мимо, когда я стоял и смотрел, как первый круг бегает по кругу, и остановилась.
Пауза.
— Ты останешься?
— Ещё не решил.
Пауза длиннее обычного.
— Мне выбирать не давали, — сказала Ирса. — А тебе дали.
И пошла дальше.
* * *
Вечером я пошёл на дальний двор и стал бить по столбу.
Сто правой, сто левой — так, как делают все и как я делал каждый день второй год подряд.
На третьей сотне разошлась старая мозоль на левой ладони, я обмотал тряпкой и продолжил.
Считалось у меня плохо. Я сбивался и начинал заново, и в конце концов перестал считать и просто бил.
Голова в это время работала сама.
Кир прав: год будет в минус, и это не спорится.
Верн прав: место — работа, а не награда, и человек, который двадцать два года стоит там, куда его поставили, имеет право так говорить.
Рен прав: я останусь один.
Сейт прав: можно пойти в нападение и попроситься потом.
Я перебрал все четыре и не нашёл, что возразить ни одному, и от этого стало только хуже, потому что если все правы, то оставаться незачем.
Тогда я остановился и попробовал сделать то, чему меня научил отец на петлях: не считать, а прикинуть, что будет.
Я представил себя через три года в нападении.
Получилось легко. Я вижу, как это работает: идёшь вторым, работаешь по тому, кого держат, не мешаешь защитнику. У меня будет получаться — у меня и сейчас получается.
Потом я представил, как через три года выхожу вперёд, один, в лёгком, смотреть на то, чего никто не видел.
И понял, что стою и держу столб рукой, и что дышу так, будто пробежал круг.
Вот это и был ответ, и он мне не понравился, потому что он был не из числа.
Я разбил вторую ладонь и пошёл спать.
* * *
Утром я сказал Верну вслух и в лицо:
— Я остаюсь.
Он не удивился.
— Хорошо.
— Вы говорили, что не будете повторять.
— Не буду. — Он взял перо. — Я тебе вчера всё сказал, и я тебе сказал правду. Ты её выслушал и решил иначе. Это твоё право, и с этого дня это твоя цена.
Он записал что-то в бумаге и, не поднимая головы, добавил:
— Отец знает?
— Нет.
— Напиши.
Я вышел и не написал.
Не в тот день и не на той седмице.
Я составил письмо в голове раз пять и каждый раз упирался в одно место: сообщить надо, что я остался на второй год, а дальше надо объяснить почему — и объяснение у меня было одно: мне отказали, и я не знаю за что.
Мать прочтёт это и будет думать два месяца.
Отец прочтёт и не скажет ничего, и я даже знаю, как именно он не скажет: дочитает, положит письмо и вернётся к тому, что делал.
Я написал им через месяц, и в письме стояло, что я закрыл круг вторым из восемнадцати.
Это была правда.
Это была вся правда, которая туда попала.
* * *
Дальше я стал искать обход, потому что не искать обход я не умею.
За одиннадцать дней я проверил четыре двери и все четыре оказались одной стеной.
Сдать раньше срока нельзя: круг закрывается по времени. Верн ответил на этот вопрос одним словом и не поднял головы.
Перевестись в другую школу нельзя: Тайса сказала «плати сто восемьдесят» и вернулась к столбцам.
Учиться на стороне нельзя: один берёт по два серебряных за занятие, второй посмотрел на меня и спросил, кто за меня отвечает, и на ответ «школа» сказал: «Тогда пусть школа и просит».
Выкупить отработку можно, и я сел считать.
Месяц отработки стоит двести пятьдесят медных. В хороший месяц я зарабатываю шестьдесят, в плохой тридцать. Чтобы выкупить один месяц, надо работать пять. Чтобы выкупить год — пять лет.
Если работать не по вечерам, а всё время, которое есть, выходит сто двадцать в месяц.
И это ровно то время, в которое я не тренируюсь.
То есть выкупить год я могу единственным способом: перестать быть тем, ради чего этот год нужен.
Я записал это и подчеркнул, потому что мне понравилась формулировка.
Формулировка была красивая, а решения в ней не было.
Я думал, что долг — это когда ты должен денег.
Долг — это когда за тебя решают, и решают не со зла.
* * *
Третий круг ушёл в другое расписание, но остался на этом же этаже.
Спальня общая. Ужин общий. Двор общий по вечерам.
Рен со мной помирился сам, через седмицу, — просто подошёл и стал рассказывать, как у них, будто ничего не было.
Первые две седмицы он рассказывал каждый день.
— Слушай, а нас вчера водили смотреть, как приданные строятся. Настоящие! Их знамя нанимает через гильдию, я тебе говорил? У них там один такой, здоровый, я думал, он меня…
Он останавливался на середине и говорил:
— Ну ты понял.
Я понимал.
К четвёртой седмице он рассказывал раз в три дня. К концу лета — когда встречались.
Никто в этом не был виноват. У него был третий круг, у меня второй, и мы вставали в разное время.
Один этаж. Разные круги.
* * *
Сейт вёл себя прилично, и это оказалось хуже всего.
Он не злорадствовал и ни разу не сказал мне ничего сверху вниз.
В середине лета он подошёл сам.
— Слушай. Кетт нас гоняет по кругу школы, ищем метки. Он их сам ставит с вечера, штук по десять.
— И?
— Хочешь, я тебе буду говорить, где нашёл? Ты потом сходишь, посмотришь.
Я стоял и разбирал, что это.
Это была не жалость. Жалость я узнаю, я её на себе видел один раз, у Софии, когда сказал ей, что читал всё, что есть в деревне.
Это была не выгода: с меня взять нечего.
Он просто предлагал мне то, что у него есть, потому что у него это было, а у меня нет.
— Хочу, — сказал я.
Он говорил мне, где метки, всё лето. Я ходил и смотрел.
Из тридцати с чем-то я нашёл бы сам, наверное, двадцать пять.
Одну я не понял вообще: под жердью с северной стороны лежал камень, повёрнутый мокрой стороной вверх. Я стоял над ним и не понимал, зачем это отмечать, и Сейт объяснил.
— Ну, его перевернули. Значит, кто-то тут был.
— Это мог сделать дождь.
— Дождь был позавчера, а под ним сухо.
Он сказал это без всякого удовольствия, будто отвечал, который час.
Я шёл обратно и думал не про камень.
Я думал, что если бы на месте Сейта был кто угодно другой, мне было бы легче.
* * *
К концу лета я собрал всё, что у меня было, и стал искать причину.
Не ту, которую называют, а настоящую.
Кетт задал мне два вопроса. На первый я ответил хорошо. На второй не ответил.
После второго он отказал.
Получается, дело либо во втором вопросе, либо не в вопросах вообще.
Имена я выучил за два вечера. Все сорок. Это оказалось так дёшево, что я не мог поверить, что человек, который семь лет учит разведчиков, отказал мальчику из-за того, что чинится за два вечера.
Значит, дело не в именах.
Тогда я стал перебирать, что ещё было в том разговоре, и нашёл одно место, где сказал лишнее.
Я попросил две вещи сразу.
Место — и парный клинок.
Место у него просят все, кто просит. Парный клинок не просит никто, потому что его в школе не преподают, и это стиль высоких кругов, и я услышал это своими ушами: «не с твоим кругом».
Он и сказал мне ровно это. Прямым текстом. Отказ был не про место — отказ был про стиль.
Я просил слишком много и получил «нет» за всё сразу.
Всё сошлось.
Я вынул книгу Хада, открыл на шести страницах с парным оружием и посмотрел на них.
Потом закрыл книгу и убрал на дно мешка, под связку дощечек.
Через год я приду и попрошу одно.
* * *
В тот же вечер я подбил счёт.
Заработано за месяц: сорок один медный. Долг: двести десять серебряных, из которых мои — четыре, отданные Тайсе полтора года назад.
Внизу я написал то, ради чего доставал дощечку.
24.
Я посмотрел на это число и приписал сбоку, мелко, как приписываю то, что надо проверить:
меньше не будет.