Обоз пришёл через два месяца и восемь дней.
Я знал число, потому что снова стал считать — не всё, но это считал: сколько дней письмо идёт туда, сколько там лежит, сколько обратно.
По моему счёту ответ мог прийти с этим обозом или со следующим.
Меня нашли на дворе.
— Уоррен, к воротам. С обоза тебе.
Я шёл через двор и по дороге сообразил, что «тебе с обоза» — это не письмо. Письма относят в кладовую и раздают вечером. К воротам зовут, когда надо расписаться.
Возчик был тот же, что брал моё.
— Крагмор, — сказал он. — Тебе. Распишись вот тут, и вот тут, что мешочек целый.
Мешочек был маленький, полотняный, зашитый сверху и перевязанный ниткой, а под ниткой заложено письмо.
— Считай при мне, — сказал возчик. — Так положено. Я за него отвечаю до твоей руки, а дальше не отвечаю.
Я распорол нитку.
Четыре серебряных и сорок медных.
Я пересчитал дважды.
— Сходится?
— Сходится.
— Тогда распишись.
Я расписался.
Он взял свои три медных за доставку — это уже было уплачено там, но три медных берут ещё и здесь, и он объяснил, за что, но я не слушал.
* * *
Письмо я вскрыл не сразу.
Дошёл до дальнего двора, сел у жердей, где никого не бывает днём, и там вскрыл.
Писала мать.
Первые строки были про то, что все живы и что зима прошла тяжело, но прошла. Потом про то, что Мадис сделал новые ремни на её лук, и что она их разносила и осталась недовольна.
Потом было вот что.
«Деньги эти лежат с той весны, как ты уехал. Отец сказал, что тебе понадобится, и отложил сразу».
Я перечитал.
Дальше мать писала, что отдали бы и раньше, и добавляла, чтобы я не думал, будто им сейчас тяжело: тяжело было зимой, а сейчас уже нет, и что дальше она объяснит почему.
В конце было приписано другим нажимом — она, видимо, дописывала уже перед отправкой:
«Отец говорит: ты не спросил».
* * *
Я сидел у жердей и разбирал эти четыре слова, как разбирал полосу с колышками.
Первое.
Деньги лежали с весны. С той весны, когда я уехал.
То есть весь год, который я считал потерянным, они лежали в доме, в мешочке, отложенные заранее, и всё, что от меня требовалось, — написать строку.
Второе.
«Отдали бы и раньше» — выходит, они ждали.
Не проверяли меня. Не воспитывали. Просто ждали, когда я спрошу, потому что человек, который не спрашивает, считается справляющимся.
Я сам так считал всю жизнь. Я так думал про Хада: если ему надо, он скажет. Про Софию. Про Настю.
Третье.
Отец сказал мне при прощании ровно одну вещь и сказал её ещё раньше, дома, и повторил на дворе школы: человек отвечает за себя и свою семью.
Я полтора года читал это как «отвечай за себя».
Там было ещё три слова.
Я — их семья.
Получается, всё это время, пока я считал, что справляюсь один, я не справлялся один: я просто не пользовался тем, что у меня было.
Дверь стояла открытая.
Я в неё не заходил, потому что решил, что она заперта, и ни разу не толкнул.
* * *
Я потерял на этом год.
Год стоит тридцать серебряных, ещё год отработки и всё, что случилось внутри него: четыре часа сна, дощечки на дне мешка, три проигрыша Расту, сорок восемь медяков, которые я не мог сосчитать с первого раза.
Всё это можно было не тратить.
Не «можно было решить иначе, если бы я знал больше» — я не узнал ничего нового про мир. Я узнал, что надо было написать письмо.
Я сидел с этим у жердей довольно долго.
* * *
Про деревню было в том же письме, ниже, между делом.
Мать писала, что вход открыли обратно ещё в начале зимы. Что отряды ходят с середины зимы, сначала по трое, теперь как раньше. Что приезжие не уехали: двое остались, живут у старосты, ходят вниз со своими и наверх приносят что-то в ящиках.
Что Хад ставку вернул полную и даже прибавил, потому что людей мало, а вниз ходить надо.
Она писала об этом ровно так же, как про ремни на лук.
«Что они там делали, никто не знает. Спрашивали — говорят, проверка. Проверили и уехали, а двое остались».
Ни объяснения, ни удивления.
Деревня не спрашивает, потому что деревня пятьдесят лет не спрашивала: подземелье есть, из него достают, за это платят.
Я сидел и складывал.
Люди из города и двое из столицы приезжают в деревню, которой нет на карте. Одиннадцать дней стоят у входа. Закрывают его на всю осень и часть зимы — то есть останавливают единственный заработок ста пятидесяти человек, и никого не спрашивают, можно ли.
Потом открывают.
И двое остаются жить.
За полтора года у Тайсы я переписал столбцы, где Крагмор стоял с нулём, и объяснил себе этот ноль за минуту: вниз ходят реже, отгружать нечего.
Теперь ноль объяснялся иначе.
* * *
А потом я вспомнил Марна.
Мне было семь, когда я спросил у Софии, откуда берутся твари, и она честно сказала, что не знает и что, кажется, никто не спрашивал.
Марн потом перевернул это, как он всё переворачивает.
Он сказал: интереснее не то, откуда они берутся. Интереснее, почему за пятьдесят лет никому не понадобилось знать.
Я тогда записал это как красивую фразу.
Полгода после того, как я уехал, к подземелью приехали люди из столицы и одиннадцать дней стояли у входа.
Понадобилось.
Я сидел у жердей и перебирал, что я могу с этим сделать.
Написать и спросить — письмо идёт два месяца, и ответ будет: «проверка, приехали, уехали, двое остались», потому что больше там никто ничего не знает.
Поехать — шесть дней, и я не могу: за меня заплачено.
Спросить здесь — у кого? Тайса ответит цифрой. Верн ответит про строй. Кетт со мной не разговаривает.
Первый раз в жизни у меня был вопрос, который я считал важным, и не было ни одного способа его задать.
Я оставил его лежать, но перед этим сделал одну вещь.
Я взял чистый лист и выписал на него всё, что знаю про это, по строкам, как выписывал столбцы у Тайсы.
Осень позапрошлого года: тёмных за месяц двадцать девять, всегда было три-четыре.
Прилив пришёл на двадцать втором месяце вместо второго.
Крагмор в отгрузках знамени стоит с нулём — и стоял ещё до того, как вход закрыли.
Люди из столицы, одиннадцать дней, закрытый вход, открытый обратно.
Двое остались жить.
Я посмотрел на этот список и не увидел в нём ничего, кроме списка.
Строки не складывались: между ними не было ни одной связи, которую я мог бы назвать. Я даже не знал, об одном они или о разном.
Лист я убрал к дощечкам.
Это единственное, что можно сделать с вопросом, который не к кому задать: держать его собранным.
* * *
В тот вечер я не пошёл к лавочнику.
Впервые за полгода.
Сначала я сделал то, что откладывал.
Взял наручи, распорол разошедшийся ремень, вырезал новый из старой лямки, прошил в четыре прохода — Мадис показывал мне это в девять лет, и руки помнили лучше, чем голова.
Потом взял мешок и разобрал его весь, до дна.
Бумага. Книга Хада. Связка дощечек, на которых воск стоял коркой. Корень Насти, ссохшийся и, наверное, уже бесполезный.
Дощечки я подновил в тот же вечер: разогрел, разгладил, снова стянул шнурком.
Потом сходил на кухню и попросил вторую порцию.
Кашу дают одну, но вторую дают, если попросить в конце, когда остаётся, — я знал это полтора года и ни разу не попросил, потому что просить за еду мне казалось хуже, чем есть один раз.
Дали.
Ночью я лёг после первого колокола, а не после второго.
Проснулся от того, что выспался, и первые несколько мгновений не понимал, что со мной не так.
На той седмице я потратил на себя двенадцать медных и потратил их за три дня.
Баня — два. Я не был в бане с осени, потому что мылся у бочки, и это бесплатно.
Рубаха — восемь, у старьёвщика, почти целая, только рукав чинёный. Старая расползлась по шву, и я её носил, потому что она носилась.
Ещё два ушли на то, чтобы поесть в городе. Просто так, у лотка, где берут пирог с чем-то мясным и едят стоя.
Пирог оказался посредственный.
Кир увидел меня с ним и подошёл сразу.
— О. Ты богатый?
— Нет.
— А чего с пирогом?
— Ем.
Он посмотрел на меня, потом на рубаху, потом опять на меня.
— Слушай, а меняешь? У меня есть нож, хороший, я тебе за него…
— Нет.
— Я ещё не сказал, за что.
— Всё равно нет.
Кир не обиделся, потому что он никогда не обижается, и ушёл искать, у кого лишнее.
Я доел стоя, как все, и пошёл обратно, и по дороге поймал себя на том, что смотрю по сторонам.
Полгода я ходил по этому городу и не видел его вообще.
* * *
Дальше я стал считать, и счёт вышел неожиданный.
Четыре серебряных сорок — это четыреста сорок медных.
Я привык считать деньги в одну сторону: сколько лежит и сколько это стоит в отработке. По этому счёту четыреста сорок — это меньше двух месяцев моего долга, то есть почти ничего.
А потом я посчитал в другую.
Вечер работы — это вечер, который я не тренируюсь. Мне нужно на жизнь около сорока медных в месяц: свеча, бумага, починка, баня, изредка еда, когда каши мало.
Четыреста сорок — это одиннадцать месяцев, в которые я могу не работать вечерами.
Одиннадцать месяцев по три часа — это триста с лишним часов во дворе.
Я сидел над этим счётом и понимал, что все полтора года считал не то.
Я считал деньги как число, которое надо накопить, чтобы потом что-то купить. Так я копил на «Всезнание», так копил на доспех, так считал долг.
А деньги оказались не числом.
Деньги — это то, из чего сделаны дни: сколько ты спишь, сколько стоишь на дворе, сколько раз в седмицу у тебя есть три часа подряд, которые твои.
Полгода я жил как человек, у которого на всё есть ровно один способ: отработать. И этот способ съедал то самое, ради чего я работал.
А началось это не полгода назад.
Началось это в первую же седмицу, когда я распорол подкладку и отнёс Тайсе четыре серебряных — всё, что вёз из дома, — чтобы число в её книге стало меньше.
Я тогда посчитал, что покупаю год свободы в двадцать четыре.
Оказалось, я купил строку в чужом столбце, а продал полтора года, в которые у меня не было ни одного свободного вечера.
Расписку я нашёл в тот же вечер: она лежала там, куда я её положил, — между листами Софии, сложенная вчетверо, и на ней стояло четыре серебряных.
Я записал это на четвёртой дощечке, ниже строки про четыре стороны.
Формулировка вышла корявая, и я оставил как есть.
* * *
На двор я вернулся на следующий день.
Верн ничего не сказал.
Первые две седмицы были плохие.
Тело за полгода не разучилось, но потеряло всё, что нарабатывается ежедневно: дыхание уходило на третьей минуте, руки к концу занятия дрожали так, что я не мог ровно вести перо вечером.
Я стоял с десятилетними, которые за зиму догнали меня в стойках, и половину из них я теперь брал не сразу.
На третьей седмице меня поставили с Растом.
Он пошёл, как всегда, быстро и с ходу.
Я не ушёл — я шагнул навстречу и внутрь, вплотную, куда ему было тесно.
Он не ждал.
Ткнул его в грудь раньше, чем он развернул руку.
— Есть.
Второй он взял: подловил меня на выходе, когда я устал и сделал шаг короче, чем надо.
Третий шёл долго.
Я дышал ртом, и рубаха липла, и в глазах мутнело по краям, но я держался, потому что мне надо было додержаться.
Он ошибся первым — потерял терпение и пошёл прямо.
Я ушёл вбок и достал его в спину.
— Есть. Всё.
Раст отошёл, посмотрел на меня и сказал:
— Ты чего вдруг?
— Ничего.
— Ты весь год не мог, а теперь можешь?
Он спросил это без всякой злости.
Он правда не понимал, как так бывает: у него всё всегда получалось сразу, и он не видел ни одной причины, по которой человек может сначала не мочь, а потом мочь.
Я посмотрел на него и первый раз за зиму не почувствовал раздражения.
Почувствовал что-то другое, чего разбирать не стал, потому что было некогда: занятие шло дальше.
* * *
Вечером я пошёл к Тайсе и сказал, что беру два вечера, а не четыре.
— Значит, два, — сказала она, не поднимая головы.
К лавочнику я не пошёл вовсе, и он через седмицу прислал мальчишку спросить, жив ли я, и я передал, что жив и что счета пусть отдаёт другому.
Кладовщик обиделся и сказал, что так дела не делают.
Я согласился, что не делают, и всё равно отказался.
Свободных вечеров стало три.
Первый я потратил на двор, второй на двор, третий — на то, чтобы дойти до нижней стены и посмотреть на лавку с наконечниками, просто так, потому что полгода ходил мимо и ни разу не остановился.
Кираса всё ещё лежала на стойке.
Цена была та же.
* * *
На следующее утро Верн проходил вдоль строя и остановился напротив меня.
Он посмотрел не на лицо — на руки.
— Наруч.
— Починил.
— Вижу.