В храме было людно.
Я пришёл в середине дня, в обыкновенный день, и внутри сидело человек двенадцать.
Четыре года назад в это время там сидел Марн и больше никто.
Сидели по-разному. Двое женщин у левой стены разговаривали вполголоса и, кажется, не про храм. Старик у входа спал. Кто-то стоял у статуи и стоял давно: натоптал вокруг себя.
Я сел с краю и стал ждать своей очереди. Очередь была.
Очереди в храме Крагмора не бывало никогда.
Я досидел до конца, и за это время трое вышли и двое вошли, и ни один из них не был ни ранен, ни болен, ни при какой-нибудь беде, которую видно.
Они приходили поговорить.
Я стал считать, где ещё в этой деревне можно поговорить, и насчитал колодец, гильдию и лечебницу. В гильдии не о чем: там нечего делать. В лечебнице Лиза, и она занята. Остаётся колодец, а у колодца стоя.
Тут сидя, и тут слушают.
Значит, храм наполнился не оттого, что люди стали набожнее.
Я сидел с краю и смотрел, как это устроено.
Устроено просто. Марн чинит подставку и не поднимает головы. Тот, кто хочет говорить, садится напротив. Тот, кто не хочет, сидит у стены и слушает чужое, и это, кажется, тоже считается.
Женщины у левой стены не разговаривали — одна говорила, вторая слушала, и вторая слушала так, как слушают в третий раз.
Старик у входа не спал. Он сидел с закрытыми глазами и раз в сколько-то поправлял шапку на колене, и шапка не съезжала.
Тот, кто стоял у статуи, стоял без всякого дела и не молился: он смотрел на книгу в каменных руках, и смотрел на неё так, как смотрят на то, что читать не умеют.
За то время, что я сидел, ни один из них не сказал ничего про гнездо.
Говорили про своё: про больную мать, про то, кто кому должен, про сына, который уехал в Тарн и не пишет.
Про то, из-за чего они все сюда пришли, не сказал никто, и я на этом остановился: это и есть ответ.
Про гнездо в деревне говорить нечего: всё, что можно сказать, состоит из шести слов и сказано четыре года назад.
Так что говорят про сына, который не пишет.
* * *
Марн постарел.
Он седой, и у него та же деревянная подставка для свечей, и он её чинит.
Я это заметил сразу и сначала решил, что она новая.
Она была та же самая.
Он подтягивал в ней ту же перекладину, которую подтягивал при мне в восемь лет, и я, кажется, тогда даже отметил про себя, что она не держится.
— Алекс, — сказал Марн.
Он поставил подставку и сел.
Он садится, когда разговор важен, и я записал это ещё в девять лет, и вот он сел сразу, ещё до того, как я что-нибудь сказал.
— Мне четырнадцать.
— Я знаю. Мать приходила.
* * *
Обряд занял меньше, чем я думал.
Он ничего не читал наизусть и ничего от меня не потребовал.
Он спросил, умею ли я себя прокормить.
Я сказал, что умею. Я мог бы сказать точнее: что кормлю себя пятый год, что в хороший месяц выходит полсотни медных, а за одну ночь у мастерских мне дали сто двадцать, — но я сказал просто «умею»: цифры тут не спрашивают.
Он спросил, есть ли на мне долг.
Я сказал: двести десять серебряных гильдии, семь лет отработки с шестнадцати, четыре месяца сняты.
Марн кивнул так, будто это обыкновенный ответ.
Он спросил третье.
— Ты кому-нибудь нужен?
Я не понял вопроса.
— В смысле — есть ли кто-то, кому будет хуже, если тебя не станет.
Я стал перебирать.
Родители — да, это понятно и это не считается: родители у всех.
Звено. Если меня не станет, у них не будет капитана и пятого человека, и им придётся собирать состав заново на границе круга. Это плохо, но это чинится.
Тавра потеряет ученика, за которого заплачено вперёд. Это не «хуже», это возврат.
Кир потеряет того, кто пишет ему письма.
— Не знаю.
— Хороший ответ, — сказал Марн.
— Почему хороший?
— Потому что ты его считал. В твои годы обычно отвечают сразу.
На этом обряд кончился.
Я сидел и ждал, что будет что-нибудь ещё — свеча, слово, знак, — и ничего не было, и Марн взял подставку обратно.
* * *
Про дорогу он спросил не сразу.
Мы поговорили сначала про город: он спрашивал, как там храм, и я рассказал, что храм в Тарне большой, что там расписание и очередь, что за поминовение платят и что там же ведут книги рождений и смертей.
— И вопросы там не задают.
— Кто не задаёт?
— Никто. Ни служители, ни те, кто приходит.
Марн подтянул перекладину.
— А зачем им. Их пять тысяч. У них есть кому.
Я подумал и не понял.
— Кому есть?
— Друг другу, — сказал Марн. — В деревне на сто пятьдесят человек всякий второй тебе родня или сосед. Спрашивать не с кем, потому что все всё про тебя знают заранее. А в городе пять тысяч чужих, и всегда найдётся кто-нибудь, кому можно рассказать. Зачем идти в храм?
Он поставил подставку.
— А у нас теперь наоборот. Работы нет, и людям стало нечего друг другу говорить, кроме одного и того же. Вот и ходят сюда.
* * *
Потом он спросил.
— Ты убил человека.
— Убил.
— Расскажи.
Я рассказал. Рассказал коротко и по порядку: место, сколько их было, что я сказал четыре, что их было шесть, что он пошёл на меня с топором, что я дважды ушёл и оба раза не взял, что потом вошёл под руку.
Марн слушал не перебивая.
— Что было потом?
— Он сел. Потом лёг. Умирал долго.
— Сколько?
Я стал вспоминать.
— Не считал.
Марн отложил подставку.
— А лицо помнишь?
* * *
Я сидел довольно долго.
Я честно попробовал. Я умею работать с памятью: берёшь край, тянешь, не дёргаешь.
Я стоял в четырёх шагах и смотрел на него: он шёл на меня. Потом в двух. Потом он сидел, и я стоял над ним, и он два раза посмотрел на меня, и на второй раз, кажется, уже не видел.
Топор помню весь. Рукоять короткая, обмотанная у самой головки, и обмотка была новая — свежая, светлая, поверх тёмной. Он её недавно перематывал.
Помню, что под тряпьём у него было что-то плотное: дважды соскользнуло.
Помню нож, который мне отдали по описи: полотно узкое, стёртое от заточки почти на треть, рукоять перемотана шнуром поверх старой обмотки.
Шесть медных.
— Нож помню.
— А лицо?
— Нет.
Марн ничего не сказал.
Он взял подставку и стал подтягивать перекладину, и делал это долго, и я сидел и слушал, как она поскрипывает.
— Ты ни разу не назвал ни одного человека, — сказал он наконец. — Ты назвал их всех как дорогу.
Я его не перебил.
Он сказал мне это в восемь лет, слово в слово, и я эту фразу помню шесть лет и не ответил на неё ни разу.
— Я помню.
— Помнишь? — сказал Марн.
— Слово в слово.
— И что ты с этим делал шесть лет?
— Носил.
— Ну, — сказал Марн, — вот и весь ответ.
* * *
Он больше про убитого не спрашивал.
Он спросил другое.
— Как думаешь, откуда он шёл?
— С закрытых деревень. Так решили на дороге. У них была крупа с собой и семь медяков на троих, и четыре из семи гнутые.
— Ты это запомнил.
— Запомнил.
— А лицо не запомнил.
Я хотел сказать, что это разное, и не сказал: это не разное, а одно и то же, и что он именно это сейчас и сделал.
* * *
Я вышел из храма и пошёл не домой, а к тропе.
Дошёл до того места, откуда уже видно осыпь и будку, и сел на камень, и сидел долго.
Мне надо было сложить.
Я сюда ехал с пятью строками, которые не складываются, и за двенадцать дней получил ещё.
Первое: в двух деревнях та же задержка, и там закрыли в седмицу, а у нас тянули год.
Второе: гнездо, из которого ничего не берут, третий год сторожат двое, и им платят.
Третье: приезжие живут в Крагморе и не в Крагморе, и старосту это не удивляет.
Четвёртое: фраза из шести слов не смялась за четыре года.
Пятое: орган, который не держит тепла.
И шестое, которое я услышал от матери и которое с того вечера так и ворочалось у меня в голове, потому что было не про людей, а про устройство.
Гнёзда разные. По зверю, по устройству и по сроку.
Есть, куда ходят раз в год. Есть, откуда лезет постоянно и понемногу. Есть такие, где никто не считает, потому что не с чего.
Я в одном гнезде за десять лет была четыре раза, и все четыре раза оно было разное. А это одно и то же гнездо.
* * *
Я сидел на камне и складывал это с тем, что знаю с рождения.
Прилив приходит раз в два месяца.
Не «примерно раз в два месяца». Не «в тёплый год чаще». Раз в два месяца, и по этому в деревне строят год: когда идут вниз, когда чинят снаряжение, когда Елена закупает.
Хад сказал при мне в девять лет: двенадцать лет назад брали столько же, сколько прошлой весной.
Двенадцать лет.
Я стал думать, как это выглядит со стороны, и понял, что со стороны это не выглядит никак: для деревни это погода. Дождь идёт, солнце всходит, прилив приходит раз в два месяца. Никто не спрашивает почему у того, что было всегда.
А у нас не всегда.
У нас — пятьдесят лет, и деревню поставили сюда именно потому, что тут это есть.
Я сидел и подбирал слово.
Слово должно было означать вот что: вещь, которая делает одно и то же через одинаковые промежутки, и делает это не потому, что живая, а потому, что её так устроили.
В Нергале такого слова нет.
Тут есть «заведено» — но «заведено» здесь говорят про обычай: заведено у людей, заведено так. Отец сказал мне «не велено» и «так заведено» в один день, и оба раза это значило «спрашивать не с кого».
Я перебрал всё, что знаю на этом языке, и не нашёл ничего.
Оттуда, из прошлой жизни, слово шло легко — оно у меня уже стояло на языке, целиком, и оно было точное, и в нём было ровно то, что надо.
Сказать я его не мог.
Не «побоялся» — не мог: тут нет ни одной вещи, на которую я мог бы показать пальцем и сказать «вот как это».
Там таких вещей было столько, что на них не смотрели.
Я попробовал вспомнить хоть одну и объяснить её словами, которые тут есть, и на первой же застрял.
Там было то, что стояло на стене и показывало, сколько прошло. Оно щёлкало. Оно щёлкало через одинаковые промежутки всю мою жизнь, и я его не слышал, потому что его не слышит никто, и услышать его можно было только ночью.
Тут для этого сказали бы «оно живое».
Тут для того, что делает одно и то же само, есть ровно два объяснения: либо оно живое, либо за ним стоит человек.
Третьего нет, потому что третьего тут нет.
Я сидел на камне и в первый раз за четыре года почувствовал, что мне не хватает не сведений и не денег.
Мне не хватает слов.
Я умею считать, я умею смотреть, я умею спрашивать. Я не умею назвать то, что вижу, — а назвать надо, потому что пока у вещи нет имени, её нельзя ни записать, ни рассказать, ни спросить у другого.
Всё, чего я добился за две жизни, я добился тем, что раскладывал по названиям.
А тут я стою перед тем, для чего названия нет, и раскладывать нечем.
Я просидел на камне, пока не начало темнеть, и вышло у меня только одно, и вышло коряво.
У нас слишком ровно.
Как заведённое.
И дальше я не смог.
* * *
Я вернулся домой затемно, поел и достал дощечки.
Пятая была почти полная.
Правила стоят сверху, четыре строки, и пятая ниже, отдельно: спрашивать дешевле, чем не спросить. Внизу, у самого края, — парный клинок.
Места оставалось на две строки.
Я разогрел воск и написал:
Почему у нас было ровно.
Потом посмотрел на то, что вышло.
Это не правило.
На дощечке правил стоит то, что я вывел и проверил: наблюдение, потом ещё одно, потом вывод, и вывод можно применить. Всё, что там написано, я могу завтра взять и использовать.
А это использовать нельзя.
Это ничего не говорит мне о том, что делать. Это не помогает ни считать, ни выбирать, ни договариваться. Это просто дырка, которую я решил записать, чтобы не забыть, что она есть.
Я подумал, не стереть ли.
Не стёр.
Приписал сбоку, мельче: не на своё место.
* * *
И только тогда сообразил, что делаю это второй раз.
Первый был весной, в последний свободный вечер перед четвёртым кругом.
Я тогда сидел на койке, разбирал одну вещь, не разобрал, записал, посмотрел, стёр, написал заново короче и оставил.
Я чего-то не помню, и это не потому, что забыл.
Это тоже не правило.
Это тоже нельзя применить.
Это тоже дырка, записанная затем, чтобы не забыть, что она есть.
Тогда я этого не заметил.
Я записал ту строку и перевернул страницу, и с весны ходил с дощечкой, на которой стоят четыре правила и одна не-строка, и ни разу не отметил, что она там не на месте.
Теперь их две.
Я сидел и смотрел на обе и обнаружил, что они одного сорта, и что мне это не нравится, и что стереть их обе я всё равно не могу.
* * *
Обоз ушёл на другое утро.
Прощание заняло меньше, чем сборы: отец подал мешок, мать сказала «пиши», и я сказал «буду», и мы оба знали, сколько я писал за четыре года.
Шли шесть дней.
На этот раз без охраны сверх обычного и без целителя: обратно везли пустые телеги, а с пустых брать нечего.
Вейс, впрочем, доехал.
Он пришёл из соседней деревни на четвёртый наш день в Крагморе, пробыл там сутки и ушёл с обозом, который шёл раньше нашего.
Я видел, как он грузился.
У него было три места вместо двух: две сумки, с которыми он приехал, и короб, обвязанный крест-накрест, который он поставил на телегу сам и сам же прикрыл дерюгой.
Старший того обоза его ни о чём не спросил, и я вспомнил, что и наш не спрашивал, и что уговор был именно об этом.
Я стоял у ратуши, смотрел, как он уезжает, и держал в голове одну строку, которую записал ещё на дороге: из тех мест что-то возят, и это «что-то» такое, что возчик соглашается не спрашивать.
Теперь у меня к этой строке был размер: короб на полтелеги.
Что в нём, я не узнал, и узнать было негде.
Толд остался в Крагморе долечиваться и сказал, что догонит весной.
Барк ехал.
Он спросил у меня, откуда я, на первой же стоянке.
Я сказал: Крагмор.
— Далеко, — сказал Барк.
Дальше было шесть дней дороги, иней, костёр, разговоры по кругу и то время, которое некуда деть.
Шесть дней я подводил итог: подводить его было больше некогда.
Ехал я туда с пятью строками про одно место. Возвращался с одиннадцатью, и одиннадцать были уже не про одно место: одно про соседние деревни, одно про короб на дороге, одно про то, как устроены гнёзда вообще, остальные про Крагмор.
Ехал я туда тринадцатилетним. Возвращался четырнадцатилетним по обоим счётам — по своему, который я веду с рождения, и по тому, который мне выдали за столом, в один вечер, без всякого перехода.
Ехал я туда, чтобы отдать двенадцать дней, которые мне подарила чужая очередь.
Отдал.
Получил взамен: одну ночь разговора с матерью, за которую узнал больше, чем за четыре года; одно «хорошо» от отца; один орган, которого не бывает; один вопрос про лицо, на который у меня нет ответа; и одну дырку в дощечке, которая туда не годится.
Ни одну из этих пяти вещей нельзя было ни купить, ни заработать.
Я попробовал вывести из этого правило.
Правило не вывелось.
Вышло только наблюдение, и наблюдение было такое: за четыре года всё, что я получал, я получал за что-то, — а за эти двенадцать дней я не заплатил ничем, кроме того, что приехал.
Из наблюдения ничего не следует.
Из него нельзя понять, что делать дальше: приезжать чаще? Это стоит времени, которого у меня нет. Приезжать реже? Тогда не будет и этого.
Я покрутил его так и этак и убрал.
Оно, кажется, было третьего сорта — того самого, который на дощечку не идёт.
К Тарну мы вышли в сумерках, и первое, что я увидел с последнего подъёма, было не стеной и не воротами.
С дороги видно, как дымят мастерские переработки у нижней стены.
Я сосчитал трубы, как считал их в десять лет, и все четыре дымили.