К концу второго месяца я читал.
Не бегло. Слова длиннее пяти знаков всё ещё приходилось разбирать по частям, и я шевелил губами, чего терпеть не мог. Но книга Софии — та, с буквами в начале и короткими рассказами в конце — закончилась за девятнадцать дней.
Я принёс её обратно и положил на стол.
— Уже? — София взяла книгу и пролистала, будто искала следы. — Всю?
— Там про мальчика, который потерял козу, и про то, откуда берётся дождь.
— И откуда же?
— Из моря. Только там не написано, как он туда возвращается.
София посмотрела на меня. Потом отложила книгу и сняла с полки другую, потоньше.
— Держи. Здесь труднее.
Я взял.
Полка была у неё за спиной, и я, пока она искала, успел её сосчитать.
Двадцать три корешка.
Из них шесть — одинаковые, детские, такие же, как та, что я вернул: она даёт их всем и забирает обратно. Ещё четыре — тонкие, с записями по хозяйству, я видел, как она в них смотрит цены на воск.
Остаётся тринадцать.
Тринадцать. Если по девятнадцать дней — это меньше года.
И потом полка кончится.
— О чём думаешь? — спросила София.
— О том, что будет, когда я дочитаю всё.
Она рассмеялась. Она вообще смеялась легко, и я так и не понял, что именно её смешит.
— Сначала дочитай.
* * *
Через три дня они пришли к нашему забору.
Я услышал их раньше, чем увидел, — во дворе стало на несколько голосов больше. Я как раз домахивал вторую сотню и остановился, не доведя движение до конца.
Плохо. Нельзя останавливаться на середине — потом рука запомнит половину.
У калитки стояли четверо. Лиза, Рен и двое мальчишек помладше, одного из которых я видел на празднике, а второго — нет.
— Ты Алекс, — сказала Лиза.
Это не было вопросом, поэтому я не стал отвечать.
— Мы завтра идём за травой. С утра, на весь день. Пойдёшь?
Я поставил деревянный меч к стене.
Вопрос был простой, и я разложил его прежде, чем открыл рот.
Куда — неизвестно. Сколько идти — неизвестно. Кто из взрослых с ними — судя по составу, никто. Что мне с этого — тоже неизвестно.
Зато известно, что бывает в лесу.
Я всё ещё помнил, как выглядит вспаханная полоса земли длиной в мою руку.
— Нет.
Лиза моргнула.
— Почему?
Тут стоило бы придумать причину, которую говорят дети. Что-то про отца, про уроки, про «мне не разрешают».
Я не придумал и сказал как есть.
— Вы идёте на весь день без взрослых. Я был в лесу седмицу назад. Там ходит секач.
— Секач ходит у ручья, — сказала Лиза. — Мы туда не ходим.
— Откуда ты знаешь, где он ходит?
Она открыла рот. Закрыла.
— Просто знаю.
— Это не ответ.
Получилось резче, чем я собирался. Я услышал это уже на выдохе — и не по её лицу, а по тому, как замолчали мальчишки за её спиной.
Лиза постояла ещё немного.
— Ясно, — сказала она наконец. — Ну и не ходи.
Она развернулась и пошла к дороге, и двое мелких потянулись за ней.
Рен задержался у калитки.
Он смотрел на меня без всякого выражения, и я в очередной раз отметил, что не понимаю, о чём думает человек, который молчит столько же, сколько я.
— Отец говорит, вместе безопаснее, — сказал Рен.
И ушёл.
Я вернулся к мечу.
Вместе безопаснее — это верно только если вместе идут те, кто умеет.
Пятеро детей в лесу — это не пятеро. Это один ребёнок, повторённый пять раз. Опасность от этого не делится.
Логика была чистой, и я проверил её с двух сторон и не нашёл дыры.
Дальше я домахал третью сотню и перестал об этом думать.
* * *
Вечером я их увидел снова.
Возвращался от Софии, а они шли навстречу от околицы, растянувшись по дороге. Корзины были полные — сверху лежала трава, накрытая мокрой тряпицей.
Один из мальчишек прихрамывал.
Лиза меня заметила и не поздоровалась.
Рен поздоровался.
Они прошли мимо, к лечебнице, и я услышал, как за ними стукнула дверь.
Я постоял на дороге.
Потом пошёл домой.
Полный день. Пятеро. Одному досталось.
Я подождал вывода.
Вывода не было — данных не хватало ни на один. Я не знал, зачем им столько травы, сколько её надо и что бывает дальше.
Поэтому я просто запомнил: полные корзины, лечебница, вечер.
И положил это к остальному, что пока некуда положить.
* * *
Торговец приехал через шесть дней.
Про него говорили с утра — я услышал это ещё до завтрака, через окно, от двух женщин у соседского забора. К полудню у ратуши стояли две повозки, а вокруг них — половина деревни.
Я пришёл посмотреть.
Не потому, что собирался что-то покупать. Просто это было новое, а нового в деревне не случалось с моего семилетия.
Повозки были большие, крытые, и от них пахло дорогой — пылью, лошадьми и чем-то сладковатым. У задней стоял человек с очень прямой спиной и коротким мечом на поясе, и он не торговал, а смотрел по сторонам. На него никто не обращал внимания, и я решил, что так и должно быть.
Товар лежал на откинутых бортах.
Соль. Иглы. Нитки. Ткань в рулонах, три цвета. Наконечники для стрел, связками по десять. Точила. Маленькие зеркала в деревянных оправах — возле них стояли женщины, и там было теснее всего. Пуговицы. Гребни.
Я обошёл повозку кругом.
С другой стороны товара было меньше и людей не было вовсе.
Там лежали книги.
Четыре.
Три тонкие — я разобрал на корешках что-то про травы и что-то про счёт.
Четвёртая была толщиной с два моих кулака.
Тёмная кожа. Углы обиты чем-то тусклым. На корешке — крупные знаки, вытисненные и когда-то, наверное, золотые, а теперь просто светлее остального.
Я читал их долго.
Все... знание? Всезнание.
«Всезнание о Нергале».
Я стоял и смотрел на эту надпись, и в голове стало необычно пусто.
Не от восторга. От узнавания.
Так называются книги, которые ничего подобного не содержат. Всякий, кто пишет на обложке «всё», уже сообщил тебе кое-что о содержании. Я знал это по прошлой жизни, где такие названия стояли на каждом втором корешке.
И всё же.
Я оглянулся на деревню за спиной.
Полторы полки. Тринадцать корешков у Софии, из которых я половину уже могу пересказать.
Даже если внутри треть правды — это в тридцать раз больше, чем у меня есть.
— Читать умеешь?
Торговец подошёл сбоку. Немолодой, широкий, в хорошей куртке, и лицо у него было такое, будто он всё утро был чем-то умеренно недоволен.
— Умею.
— Второй месяц, что ли?
— Третий.
Он хмыкнул и ничего не сказал.
— Что здесь? — спросил я.
— Земли. Королевство, соседи, дороги, города. Кто чем торгует, где что растёт, у кого какой герб. — Он постучал костяшкой по крышке. — Карты есть. Четыре штуки.
Карты.
Я не знал, что здесь бывают карты.
— Можно?..
— Нельзя.
Он сказал это без раздражения, как отвечают на вопрос, который слышат каждый раз.
— Открывать будешь, когда купишь.
— Сколько?
— Пятнадцать серебряных.
Я не понял.
То есть я услышал слова и даже знал каждое, но они не складывались ни во что, с чем можно было работать.
— Это сколько?
Торговец посмотрел на меня уже внимательнее.
Потом достал из кошеля три монеты и выложил их на борт повозки в ряд.
— Медный. Серебряный. Золотой.
Медный был маленький и тёмный. Серебряный — вдвое шире. Золотой он положил и сразу накрыл ладонью, но я успел увидеть, что он тяжёлый.
— В серебряном — сто медных. В золотом — сто серебряных. Понял?
— Понял.
Пятнадцать серебряных. Тысяча пятьсот медных.
Число легло в голову ровно и стало там лежать.
— Дорого, — сказал я. Просто чтобы услышать, что он ответит.
— Дорого, — согласился он.
И убрал монеты обратно.
— Она у меня третий год ездит. Взял в счёт долга, шла в город, до города так и не доехала.
— Почему?
— Потому что в городе таких десять, и там за неё дадут двенадцать. А я за двенадцать не отдам.
Он поправил ткань на борту.
— А здесь она никому не нужна. Здесь охотники. Им нужны наконечники и соль, а какие в Ролане дороги — им без разницы.
Я слушал очень внимательно.
Мысль пришла сама, из той жизни, готовая: товар, который не продаётся три года, — это не товар. Это груз. Он его возит, кормит лошадей, платит охране и ничего с этого не имеет. Значит, он заинтересован сбыть.
Значит, можно торговаться.
— Если она три года не продаётся, — сказал я, — зачем вы её возите?
Торговец засмеялся.
Громко, коротко, один раз.
— Смотри-ка.
Он наклонился, упершись руками в колени, и оказался вровень со мной.
— Затем, что она мне ничего не стоит. Место в повозке всё равно едет. А цену я не уроню, потому что уроню один раз — и дальше ронять придётся всегда.
Он выпрямился.
— И потому что у тебя всё равно нет пятнадцати серебряных. Ни одного.
Возразить было нечем.
Я стоял перед человеком с товаром и не имел ничего, что можно было бы положить на другую чашу. Ни денег, ни другого товара, ни времени, которое ему было бы нужно.
Торговаться можно, когда есть чем.
Простая вещь. В прошлой жизни я об этом не думал ни разу — там торг был кнопкой «купить», и вопрос стоял только в том, есть у тебя на счету или нет.
— Вы ещё приедете?
Торговец посмотрел на небо, будто там был написан ответ.
— По весне, может, снова заеду. Как дороги встанут.
— А книга?
— А книга поедет со мной.
Он отвернулся к покупателям, и разговор кончился.
Я ушёл от повозок и до самого дома не заметил дороги.
Тысяча пятьсот.
* * *
Тем же вечером я попробовал понять, сколько это.
Артур про деньги говорил неохотно, но на прямой вопрос отвечал.
— Сколько платят за день работы?
Он поднял бровь.
— Кому?
— Взрослому. Который просто носит и копает.
— У Гарта на дворе — десять-двенадцать медных. За полный день.
— А ты?
— А я хожу вниз, — сказал Артур. — Там считают не днями.
Нири поставила на стол хлеб и посмотрела на нас обоих.
— Зачем тебе?
— Считаю.
Это её, кажется, устроило.
Я поднялся к себе и посчитал.
Сто пятьдесят дней взрослой работы. Полгода, если без выходных и не есть.
Это была первая по-настоящему большая цифра в этой жизни, и она мне не понравилась.
Но она была конечной.
С конечными числами можно работать.
* * *
Следующие девять дней я зарабатывал.
Это оказалось труднее, чем считать.
Ребёнку в деревне не платят за работу — ребёнка просят помочь, и он помогает, потому что так заведено. Я потратил два дня, прежде чем понял, где проходит граница: платят не за помощь, а за то, что человеку самому идти лень или некогда.
Дальше пошло легче.
Отнести письмо в дальний конец деревни, к пасечнику, — два медных. Женщина у колодца сказала, что своих ног не жалко, но идти в ту сторону она не собирается.
Держать конец доски, пока сосед пилит, — один медный и половина лепёшки. Лепёшку я съел.
Разгрузить у лавочника пять мешков — три медных. На четвёртом мешке я понял, почему три: он рассчитывал, что я брошу на третьем.
Я не бросил.
Сходить на ферму за молоком вместо мальчишки, которому надоело, — два медных, но эти два медных он платил из своих, и я взял только один. Не из благородства. Просто такая сделка не повторится, если сделать её невыгодной для второй стороны, а мне нужны были повторяющиеся.
За девять дней — одиннадцать медных.
Я разложил их на подоконнике вечером, в ряд, и посмотрел.
Одиннадцать.
Из тысячи пятисот.
Такими темпами — тридцать четыре года.
Я сидел и смотрел на монеты, и это было почти смешно. В прошлой жизни у меня были годы, которые я потратил на ничего, и я никогда не считал их в единицах чего бы то ни было. А тут одиннадцать медяков честно сказали мне, сколько стоит мой способ.
Способ плохой.
Не «мало работал». Работал я как раз много.
Плохой способ.
* * *
Про берёзу я вспомнил на десятый день.
Ту, с широкими трёхжильными листьями у корня, в тридцати шагах от тропы и в двухстах от развилки. Я запомнил её ещё на охоте и с тех пор ни разу не проверил, зачем.
Справочник Насти лежал у меня под кроватью с самого семилетия.
Я вытащил его и нашёл седьмую страницу.
Рисунок совпадал. Три жилки, зубчатый край, стебель в крапинку. Под рисунком стояло название, которое я теперь мог прочитать — «горлянка», — и три строчки текста, из которых я понял две.
Идти близко. Знаю где. Знаю, что это.
Я взял мешок и сходил утром, пока Артур был у гильдии, дошёл до развилки, отсчитал двести шагов и нашёл берёзу с первого раза.
Травы там было много.
Я набрал полный мешок и вернулся до обеда, и всю дорогу пересчитывал: если за мешок дадут хотя бы двадцать, то это уже другой разговор.
Лечебница пахла кипячёным полотном.
Настя вытерла руки, развязала мешок и запустила туда ладонь.
Потом посмотрела на меня. Потом снова в мешок.
— Горлянка.
— Горлянка, — подтвердил я. — По книге. Седьмая страница.
— Вижу, что по книге.
Она вытащила пучок, встряхнула и положила на стол.
— Два медных.
Я не сразу нашёлся.
— За мешок?
— За мешок.
Настя села на табурет, и мне пришлось задрать голову, чтобы её видеть.
— Хочешь знать почему?
— Хочу.
— Хорошо, что спросил, а не надулся.
Она загнула палец.
— Первое. Ты нарвал с корнем и свалил в кучу. Она уже греется. К вечеру половина почернеет.
Второй палец.
— Второе. Нужен лист, а ты набрал стеблей вдвое больше, чем листьев. Стебель я выкину, а нести его пришлось тебе.
Третий палец.
— И третье. Горлянка растёт у меня за домом. И у Софии за домом. И вдоль всей канавы к ферме.
Она развела руками.
— Мне за ней ходить не надо. Мне и просить никого не надо. Я выйду и нарву, сколько нужно, за половину утра.
Я стоял и обрабатывал это.
Выходит, я весь день считал деньги за товар, которого у неё и так в избытке.
— А за что вы платите много? — спросил я.
Настя посмотрела на меня внимательно, как смотрят, решая, отвечать всерьёз или нет.
Ответила всерьёз.
— За то, за чем надо идти.
Она встала и сняла с полки плоскую корзину, накрытую тканью. Под тканью лежала трава — узкая, серо-зелёная, разложенная ровным слоем, не смятая, стеблями в одну сторону.
— Это принесли восемь дней назад. Пятеро детей, полный день. Растёт в двух местах за старой вырубкой, и оба места надо знать. Я за такую корзину плачу двадцать пять медных. И плачу с удовольствием, потому что сама туда не пойду — у меня тут люди.
Двадцать пять.
За корзину.
Я посчитал прежде, чем успел решить, хочу ли считать.
Пятеро. Один день. Двадцать пять.
Мои девять дней — одиннадцать.
Их один день — вдвое больше.
— Ты, кстати, зря не пошёл, — сказала Настя, накрывая корзину обратно. — Лиза спрашивала, брать ли на тебя долю.
Я поднял голову.
— Она спрашивала?
— Спрашивала. Я сказала, что доля от количества рук.
Настя отсчитала два медяка и положила на стол.
— Мешок можешь забрать. Или оставить, я его на подстилку пущу.
Я взял монеты и не взял мешок.
* * *
Домой я шёл медленно.
Считал я всю дорогу, и с каждой сотней шагов получалось одно и то же.
У меня есть книга с рисунками. Есть память — я запоминаю страницу с одного раза. Есть ноги, которые теперь бегают до поваленного дерева двенадцать раз. Есть время, которого у детей больше, чем у кого угодно в деревне.
И всё это стоит два медных, потому что я знаю только то место, которое видно с тропы.
У Лизы нет ни справочника, ни памяти на страницы.
У неё есть два места за старой вырубкой.
Знание, за которое платят, — не то, которое записано.
Записанное я могу взять сам. Оно лежит в книге, книга лежит на полке, полка не спорит и ничего не хочет взамен.
А то, которое стоит двадцать пять, лежит в голове у девочки, которой я позавчера сказал «это не ответ».
И его нельзя ни прочитать, ни купить.
Ни у кого нет прилавка, на котором лежат тропы.
Я дошёл до калитки и остановился.
Мысль была неприятная и очень чистая, как та, в лесу. Похоже, все по-настоящему полезные мысли у меня в последнее время такие.
Я не собирался ни с кем дружить.
Но я, кажется, начинал понимать, что люди здесь — это не только шум и не только помеха.
Это ещё и место, где лежит то, чего нет на полках.
Тогда с ними надо как-то... иначе.
Как именно — я не знал.
Пока запишем так: способ есть, я его не нашёл.
* * *
Вечером за столом Артур говорил о заборе, Нири — о ценах на соль, которая после торговца подешевела на медяк.
Я ел и слушал вполуха.
И где-то между солью и забором понял, чего в разговоре нет.
Ещё месяц назад считали вслух.
Хад у гильдии: «к концу второго месяца». Вик во дворе: «седмицы три ещё». Женщины у колодца: «до конца лета точно». Я слышал эти числа так часто, что перестал их замечать, — а они были фоном всего, что говорилось в деревне.
Второй месяц кончился одиннадцать дней назад.
Я попробовал вспомнить, когда в последний раз слышал срок.
Не вспомнил.
Никто ничего не отменял и не объявлял. Просто в какой-то день числа ушли из разговоров, и никто, кроме меня, этого, кажется, не заметил — потому что заметить отсутствие можно только если ты специально считал.
— Пап.
— М.
— А прилив — он когда?
Артур дожевал.
— Когда придёт.
Он сказал это спокойно, тем же голосом, что и про забор.
Нири не подняла глаз от миски.
Но ложку на мгновение положила.
Я не стал спрашивать дальше.
* * *
Перед сном я разложил на подоконнике тринадцать медяков.
Одиннадцать своих и два за мешок травы, который пошёл на подстилку.
Тринадцать из тысячи пятисот.
Смешно.
Я всё равно сдвинул их в кучку и убрал в тряпицу, а тряпицу — под доску у стены, которую заметил ещё зимой и так и не понял зачем.
Теперь знал.
По весне, может, снова заеду.
Значит, у меня есть зима.
Мало.
Способ придётся менять быстрее, чем я собирался.