Глава 9. Цена знаний.
Глава 8 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 9. Цена знаний.

Глава 8

Глава 9. Цена знаний.

К концу второго месяца я читал.

Не бегло. Слова длиннее пяти знаков всё ещё приходилось разбирать по частям, и я шевелил губами, чего терпеть не мог. Но книга Софии — та, с буквами в начале и короткими рассказами в конце — закончилась за девятнадцать дней.

Я принёс её обратно и положил на стол.

— Уже? — София взяла книгу и пролистала, будто искала следы. — Всю?

— Там про мальчика, который потерял козу, и про то, откуда берётся дождь.

— И откуда же?

— Из моря. Только там не написано, как он туда возвращается.

София посмотрела на меня. Потом отложила книгу и сняла с полки другую, потоньше.

— Держи. Здесь труднее.

Я взял.

Полка была у неё за спиной, и я, пока она искала, успел её сосчитать.

Двадцать три корешка.

Из них шесть — одинаковые, детские, такие же, как та, что я вернул: она даёт их всем и забирает обратно. Ещё четыре — тонкие, с записями по хозяйству, я видел, как она в них смотрит цены на воск.

Остаётся тринадцать.

Тринадцать. Если по девятнадцать дней — это меньше года.

И потом полка кончится.

— О чём думаешь? — спросила София.

— О том, что будет, когда я дочитаю всё.

Она рассмеялась. Она вообще смеялась легко, и я так и не понял, что именно её смешит.

— Сначала дочитай.

* * *

Через три дня они пришли к нашему забору.

Я услышал их раньше, чем увидел, — во дворе стало на несколько голосов больше. Я как раз домахивал вторую сотню и остановился, не доведя движение до конца.

Плохо. Нельзя останавливаться на середине — потом рука запомнит половину.

У калитки стояли четверо. Лиза, Рен и двое мальчишек помладше, одного из которых я видел на празднике, а второго — нет.

— Ты Алекс, — сказала Лиза.

Это не было вопросом, поэтому я не стал отвечать.

— Мы завтра идём за травой. С утра, на весь день. Пойдёшь?

Я поставил деревянный меч к стене.

Вопрос был простой, и я разложил его прежде, чем открыл рот.

Куда — неизвестно. Сколько идти — неизвестно. Кто из взрослых с ними — судя по составу, никто. Что мне с этого — тоже неизвестно.

Зато известно, что бывает в лесу.

Я всё ещё помнил, как выглядит вспаханная полоса земли длиной в мою руку.

— Нет.

Лиза моргнула.

— Почему?

Тут стоило бы придумать причину, которую говорят дети. Что-то про отца, про уроки, про «мне не разрешают».

Я не придумал и сказал как есть.

— Вы идёте на весь день без взрослых. Я был в лесу седмицу назад. Там ходит секач.

— Секач ходит у ручья, — сказала Лиза. — Мы туда не ходим.

— Откуда ты знаешь, где он ходит?

Она открыла рот. Закрыла.

— Просто знаю.

— Это не ответ.

Получилось резче, чем я собирался. Я услышал это уже на выдохе — и не по её лицу, а по тому, как замолчали мальчишки за её спиной.

Лиза постояла ещё немного.

— Ясно, — сказала она наконец. — Ну и не ходи.

Она развернулась и пошла к дороге, и двое мелких потянулись за ней.

Рен задержался у калитки.

Он смотрел на меня без всякого выражения, и я в очередной раз отметил, что не понимаю, о чём думает человек, который молчит столько же, сколько я.

— Отец говорит, вместе безопаснее, — сказал Рен.

И ушёл.

Я вернулся к мечу.

Вместе безопаснее — это верно только если вместе идут те, кто умеет.

Пятеро детей в лесу — это не пятеро. Это один ребёнок, повторённый пять раз. Опасность от этого не делится.

Логика была чистой, и я проверил её с двух сторон и не нашёл дыры.

Дальше я домахал третью сотню и перестал об этом думать.

* * *

Вечером я их увидел снова.

Возвращался от Софии, а они шли навстречу от околицы, растянувшись по дороге. Корзины были полные — сверху лежала трава, накрытая мокрой тряпицей.

Один из мальчишек прихрамывал.

Лиза меня заметила и не поздоровалась.

Рен поздоровался.

Они прошли мимо, к лечебнице, и я услышал, как за ними стукнула дверь.

Я постоял на дороге.

Потом пошёл домой.

Полный день. Пятеро. Одному досталось.

Я подождал вывода.

Вывода не было — данных не хватало ни на один. Я не знал, зачем им столько травы, сколько её надо и что бывает дальше.

Поэтому я просто запомнил: полные корзины, лечебница, вечер.

И положил это к остальному, что пока некуда положить.

* * *

Торговец приехал через шесть дней.

Про него говорили с утра — я услышал это ещё до завтрака, через окно, от двух женщин у соседского забора. К полудню у ратуши стояли две повозки, а вокруг них — половина деревни.

Я пришёл посмотреть.

Не потому, что собирался что-то покупать. Просто это было новое, а нового в деревне не случалось с моего семилетия.

Повозки были большие, крытые, и от них пахло дорогой — пылью, лошадьми и чем-то сладковатым. У задней стоял человек с очень прямой спиной и коротким мечом на поясе, и он не торговал, а смотрел по сторонам. На него никто не обращал внимания, и я решил, что так и должно быть.

Товар лежал на откинутых бортах.

Соль. Иглы. Нитки. Ткань в рулонах, три цвета. Наконечники для стрел, связками по десять. Точила. Маленькие зеркала в деревянных оправах — возле них стояли женщины, и там было теснее всего. Пуговицы. Гребни.

Я обошёл повозку кругом.

С другой стороны товара было меньше и людей не было вовсе.

Там лежали книги.

Четыре.

Три тонкие — я разобрал на корешках что-то про травы и что-то про счёт.

Четвёртая была толщиной с два моих кулака.

Тёмная кожа. Углы обиты чем-то тусклым. На корешке — крупные знаки, вытисненные и когда-то, наверное, золотые, а теперь просто светлее остального.

Я читал их долго.

Все... знание? Всезнание.

«Всезнание о Нергале».

Я стоял и смотрел на эту надпись, и в голове стало необычно пусто.

Не от восторга. От узнавания.

Так называются книги, которые ничего подобного не содержат. Всякий, кто пишет на обложке «всё», уже сообщил тебе кое-что о содержании. Я знал это по прошлой жизни, где такие названия стояли на каждом втором корешке.

И всё же.

Я оглянулся на деревню за спиной.

Полторы полки. Тринадцать корешков у Софии, из которых я половину уже могу пересказать.

Даже если внутри треть правды — это в тридцать раз больше, чем у меня есть.

— Читать умеешь?

Торговец подошёл сбоку. Немолодой, широкий, в хорошей куртке, и лицо у него было такое, будто он всё утро был чем-то умеренно недоволен.

— Умею.

— Второй месяц, что ли?

— Третий.

Он хмыкнул и ничего не сказал.

— Что здесь? — спросил я.

— Земли. Королевство, соседи, дороги, города. Кто чем торгует, где что растёт, у кого какой герб. — Он постучал костяшкой по крышке. — Карты есть. Четыре штуки.

Карты.

Я не знал, что здесь бывают карты.

— Можно?..

— Нельзя.

Он сказал это без раздражения, как отвечают на вопрос, который слышат каждый раз.

— Открывать будешь, когда купишь.

— Сколько?

— Пятнадцать серебряных.

Я не понял.

То есть я услышал слова и даже знал каждое, но они не складывались ни во что, с чем можно было работать.

— Это сколько?

Торговец посмотрел на меня уже внимательнее.

Потом достал из кошеля три монеты и выложил их на борт повозки в ряд.

— Медный. Серебряный. Золотой.

Медный был маленький и тёмный. Серебряный — вдвое шире. Золотой он положил и сразу накрыл ладонью, но я успел увидеть, что он тяжёлый.

— В серебряном — сто медных. В золотом — сто серебряных. Понял?

— Понял.

Пятнадцать серебряных. Тысяча пятьсот медных.

Число легло в голову ровно и стало там лежать.

— Дорого, — сказал я. Просто чтобы услышать, что он ответит.

— Дорого, — согласился он.

И убрал монеты обратно.

— Она у меня третий год ездит. Взял в счёт долга, шла в город, до города так и не доехала.

— Почему?

— Потому что в городе таких десять, и там за неё дадут двенадцать. А я за двенадцать не отдам.

Он поправил ткань на борту.

— А здесь она никому не нужна. Здесь охотники. Им нужны наконечники и соль, а какие в Ролане дороги — им без разницы.

Я слушал очень внимательно.

Мысль пришла сама, из той жизни, готовая: товар, который не продаётся три года, — это не товар. Это груз. Он его возит, кормит лошадей, платит охране и ничего с этого не имеет. Значит, он заинтересован сбыть.

Значит, можно торговаться.

— Если она три года не продаётся, — сказал я, — зачем вы её возите?

Торговец засмеялся.

Громко, коротко, один раз.

— Смотри-ка.

Он наклонился, упершись руками в колени, и оказался вровень со мной.

— Затем, что она мне ничего не стоит. Место в повозке всё равно едет. А цену я не уроню, потому что уроню один раз — и дальше ронять придётся всегда.

Он выпрямился.

— И потому что у тебя всё равно нет пятнадцати серебряных. Ни одного.

Возразить было нечем.

Я стоял перед человеком с товаром и не имел ничего, что можно было бы положить на другую чашу. Ни денег, ни другого товара, ни времени, которое ему было бы нужно.

Торговаться можно, когда есть чем.

Простая вещь. В прошлой жизни я об этом не думал ни разу — там торг был кнопкой «купить», и вопрос стоял только в том, есть у тебя на счету или нет.

— Вы ещё приедете?

Торговец посмотрел на небо, будто там был написан ответ.

— По весне, может, снова заеду. Как дороги встанут.

— А книга?

— А книга поедет со мной.

Он отвернулся к покупателям, и разговор кончился.

Я ушёл от повозок и до самого дома не заметил дороги.

Тысяча пятьсот.

* * *

Тем же вечером я попробовал понять, сколько это.

Артур про деньги говорил неохотно, но на прямой вопрос отвечал.

— Сколько платят за день работы?

Он поднял бровь.

— Кому?

— Взрослому. Который просто носит и копает.

— У Гарта на дворе — десять-двенадцать медных. За полный день.

— А ты?

— А я хожу вниз, — сказал Артур. — Там считают не днями.

Нири поставила на стол хлеб и посмотрела на нас обоих.

— Зачем тебе?

— Считаю.

Это её, кажется, устроило.

Я поднялся к себе и посчитал.

Сто пятьдесят дней взрослой работы. Полгода, если без выходных и не есть.

Это была первая по-настоящему большая цифра в этой жизни, и она мне не понравилась.

Но она была конечной.

С конечными числами можно работать.

* * *

Следующие девять дней я зарабатывал.

Это оказалось труднее, чем считать.

Ребёнку в деревне не платят за работу — ребёнка просят помочь, и он помогает, потому что так заведено. Я потратил два дня, прежде чем понял, где проходит граница: платят не за помощь, а за то, что человеку самому идти лень или некогда.

Дальше пошло легче.

Отнести письмо в дальний конец деревни, к пасечнику, — два медных. Женщина у колодца сказала, что своих ног не жалко, но идти в ту сторону она не собирается.

Держать конец доски, пока сосед пилит, — один медный и половина лепёшки. Лепёшку я съел.

Разгрузить у лавочника пять мешков — три медных. На четвёртом мешке я понял, почему три: он рассчитывал, что я брошу на третьем.

Я не бросил.

Сходить на ферму за молоком вместо мальчишки, которому надоело, — два медных, но эти два медных он платил из своих, и я взял только один. Не из благородства. Просто такая сделка не повторится, если сделать её невыгодной для второй стороны, а мне нужны были повторяющиеся.

За девять дней — одиннадцать медных.

Я разложил их на подоконнике вечером, в ряд, и посмотрел.

Одиннадцать.

Из тысячи пятисот.

Такими темпами — тридцать четыре года.

Я сидел и смотрел на монеты, и это было почти смешно. В прошлой жизни у меня были годы, которые я потратил на ничего, и я никогда не считал их в единицах чего бы то ни было. А тут одиннадцать медяков честно сказали мне, сколько стоит мой способ.

Способ плохой.

Не «мало работал». Работал я как раз много.

Плохой способ.

* * *

Про берёзу я вспомнил на десятый день.

Ту, с широкими трёхжильными листьями у корня, в тридцати шагах от тропы и в двухстах от развилки. Я запомнил её ещё на охоте и с тех пор ни разу не проверил, зачем.

Справочник Насти лежал у меня под кроватью с самого семилетия.

Я вытащил его и нашёл седьмую страницу.

Рисунок совпадал. Три жилки, зубчатый край, стебель в крапинку. Под рисунком стояло название, которое я теперь мог прочитать — «горлянка», — и три строчки текста, из которых я понял две.

Идти близко. Знаю где. Знаю, что это.

Я взял мешок и сходил утром, пока Артур был у гильдии, дошёл до развилки, отсчитал двести шагов и нашёл берёзу с первого раза.

Травы там было много.

Я набрал полный мешок и вернулся до обеда, и всю дорогу пересчитывал: если за мешок дадут хотя бы двадцать, то это уже другой разговор.

Лечебница пахла кипячёным полотном.

Настя вытерла руки, развязала мешок и запустила туда ладонь.

Потом посмотрела на меня. Потом снова в мешок.

— Горлянка.

— Горлянка, — подтвердил я. — По книге. Седьмая страница.

— Вижу, что по книге.

Она вытащила пучок, встряхнула и положила на стол.

— Два медных.

Я не сразу нашёлся.

— За мешок?

— За мешок.

Настя села на табурет, и мне пришлось задрать голову, чтобы её видеть.

— Хочешь знать почему?

— Хочу.

— Хорошо, что спросил, а не надулся.

Она загнула палец.

— Первое. Ты нарвал с корнем и свалил в кучу. Она уже греется. К вечеру половина почернеет.

Второй палец.

— Второе. Нужен лист, а ты набрал стеблей вдвое больше, чем листьев. Стебель я выкину, а нести его пришлось тебе.

Третий палец.

— И третье. Горлянка растёт у меня за домом. И у Софии за домом. И вдоль всей канавы к ферме.

Она развела руками.

— Мне за ней ходить не надо. Мне и просить никого не надо. Я выйду и нарву, сколько нужно, за половину утра.

Я стоял и обрабатывал это.

Выходит, я весь день считал деньги за товар, которого у неё и так в избытке.

— А за что вы платите много? — спросил я.

Настя посмотрела на меня внимательно, как смотрят, решая, отвечать всерьёз или нет.

Ответила всерьёз.

— За то, за чем надо идти.

Она встала и сняла с полки плоскую корзину, накрытую тканью. Под тканью лежала трава — узкая, серо-зелёная, разложенная ровным слоем, не смятая, стеблями в одну сторону.

— Это принесли восемь дней назад. Пятеро детей, полный день. Растёт в двух местах за старой вырубкой, и оба места надо знать. Я за такую корзину плачу двадцать пять медных. И плачу с удовольствием, потому что сама туда не пойду — у меня тут люди.

Двадцать пять.

За корзину.

Я посчитал прежде, чем успел решить, хочу ли считать.

Пятеро. Один день. Двадцать пять.

Мои девять дней — одиннадцать.

Их один день — вдвое больше.

— Ты, кстати, зря не пошёл, — сказала Настя, накрывая корзину обратно. — Лиза спрашивала, брать ли на тебя долю.

Я поднял голову.

— Она спрашивала?

— Спрашивала. Я сказала, что доля от количества рук.

Настя отсчитала два медяка и положила на стол.

— Мешок можешь забрать. Или оставить, я его на подстилку пущу.

Я взял монеты и не взял мешок.

* * *

Домой я шёл медленно.

Считал я всю дорогу, и с каждой сотней шагов получалось одно и то же.

У меня есть книга с рисунками. Есть память — я запоминаю страницу с одного раза. Есть ноги, которые теперь бегают до поваленного дерева двенадцать раз. Есть время, которого у детей больше, чем у кого угодно в деревне.

И всё это стоит два медных, потому что я знаю только то место, которое видно с тропы.

У Лизы нет ни справочника, ни памяти на страницы.

У неё есть два места за старой вырубкой.

Знание, за которое платят, — не то, которое записано.

Записанное я могу взять сам. Оно лежит в книге, книга лежит на полке, полка не спорит и ничего не хочет взамен.

А то, которое стоит двадцать пять, лежит в голове у девочки, которой я позавчера сказал «это не ответ».

И его нельзя ни прочитать, ни купить.

Ни у кого нет прилавка, на котором лежат тропы.

Я дошёл до калитки и остановился.

Мысль была неприятная и очень чистая, как та, в лесу. Похоже, все по-настоящему полезные мысли у меня в последнее время такие.

Я не собирался ни с кем дружить.

Но я, кажется, начинал понимать, что люди здесь — это не только шум и не только помеха.

Это ещё и место, где лежит то, чего нет на полках.

Тогда с ними надо как-то... иначе.

Как именно — я не знал.

Пока запишем так: способ есть, я его не нашёл.

* * *

Вечером за столом Артур говорил о заборе, Нири — о ценах на соль, которая после торговца подешевела на медяк.

Я ел и слушал вполуха.

И где-то между солью и забором понял, чего в разговоре нет.

Ещё месяц назад считали вслух.

Хад у гильдии: «к концу второго месяца». Вик во дворе: «седмицы три ещё». Женщины у колодца: «до конца лета точно». Я слышал эти числа так часто, что перестал их замечать, — а они были фоном всего, что говорилось в деревне.

Второй месяц кончился одиннадцать дней назад.

Я попробовал вспомнить, когда в последний раз слышал срок.

Не вспомнил.

Никто ничего не отменял и не объявлял. Просто в какой-то день числа ушли из разговоров, и никто, кроме меня, этого, кажется, не заметил — потому что заметить отсутствие можно только если ты специально считал.

— Пап.

— М.

— А прилив — он когда?

Артур дожевал.

— Когда придёт.

Он сказал это спокойно, тем же голосом, что и про забор.

Нири не подняла глаз от миски.

Но ложку на мгновение положила.

Я не стал спрашивать дальше.

* * *

Перед сном я разложил на подоконнике тринадцать медяков.

Одиннадцать своих и два за мешок травы, который пошёл на подстилку.

Тринадцать из тысячи пятисот.

Смешно.

Я всё равно сдвинул их в кучку и убрал в тряпицу, а тряпицу — под доску у стены, которую заметил ещё зимой и так и не понял зачем.

Теперь знал.

По весне, может, снова заеду.

Значит, у меня есть зима.

Мало.

Способ придётся менять быстрее, чем я собирался.

назадназад
1 ... 6 7 8 9 10 ... 60
впередвперед