В конце зимы школа перестала говорить о чём бы то ни было, кроме одного.
У старших с пятого круга случилось что-то, чего я не понял ни в первый день, ни в третий.
Началось с того, что в трапезной кто-то кому-то что-то сказал.
— Он ей сказал при всех!
— Он не ей сказал.
— Он сказал при ней!
— Это другое.
— Это хуже.
К вечеру версий было четыре.
К утру — семь, и в двух из них участвовали люди, которых в трапезной вообще не было.
Юна пересказывала лучше всех, потому что у неё выходило подробнее, чем было.
— И вот он говорит: ну и иди. А она встала — прямо вот встала, я видела, — и пошла. И тарелку взяла с собой.
— Зачем тарелку?
— Ну а что ей, тарелку оставлять?
— Ты этого не видела, ты на кухне была.
— Мне Мелия сказала, а Мелия там сидела.
— Мелия сказала, что тарелку взяла?
— Мелия сказала, что она встала. Тарелку я додумала.
Рен занял сторону в первый же вечер и держал её твёрдо.
— Он не виноват.
— Он виноват.
— Он не знал!
— Он знал.
— Слушай, ну он же не знал, что она про него… ну, что она… ну.
— Вот именно.
В спальне ставили на то, помирятся ли до весны. Ставили по медяку. Кир держал ставки и брал за это с каждого по половине, и все знали, что берёт, и всё равно ставили ему, потому что больше держать было некому.
Я в это время писал счета лавочнику и один раз, проходя мимо спорящих, поймал себя на том, что мог бы сказать, кто прав.
Я стоял рядом с ними в трапезной в тот вечер, когда всё случилось, и видел всё своими глазами.
Я не стал.
Не потому, что было нельзя, а потому, что за это никто не платит, а мне надо было к лавочнику.
* * *
Слёг я в конце месяца.
Началось с горла, потом стало трясти, и на дворе Верн посмотрел на меня, потрогал лоб тыльной стороной руки и отправил в лазарет, не дослушав.
До лазарета я шёл сам и помню это плохо.
Двор качался. Не сильно — так, будто идёшь по телеге.
Ступеньки я считал и сбился на четвёртой, и стал считать заново, и опять сбился.
Пот шёл холодный, а внутри было горячо, и это не сходилось, и я помню, что меня это раздражало больше, чем то, что я болен.
Потом кто-то взял меня за плечо и повёл, и я сказал, что дойду сам, и он сказал: «Иди-иди».
Лазарет у школы — комната на шесть коек с окном на север.
Меня положили, дали пить что-то горькое и сказали лежать три дня.
Первые полдня я спал.
Потом проснулся и лежал, и делать было нечего.
Совсем нечего.
Первый раз за полгода мне некуда было идти, и никто ничего от меня не ждал, и ни один человек не мог войти сюда и попросить переписать опись.
Я лежал и смотрел, как по стене движется свет из окна, и он двигался медленно.
Кто-то в углу кашлял. Кто-то принёс воду и ушёл.
К вечеру от лежания заболела спина, а от того, что нечего делать, — что-то другое, чего я тогда назвать не мог.
На соседней койке лежал старший с третьего круга, с ногой в лубке.
Он лежал вторую седмицу, ему было скучно, и он говорил со всеми, кого приносили, независимо от того, отвечали ему или нет.
— Ты с какого?
— Со второго.
— Второй год?
— Второй.
— А-а, — сказал он. — Ну бывает.
Помолчал.
— Я вот на спуске. Не думай, не в бою — я в бою нормально. Я на осыпи ногу поставил.
— Вас водят вниз?
— На третьем — водят. Один раз в конце, всем кругом. Учебное, копуны там. Копун слепой, он тебя не видит, ты его палкой — и всё.
Он подумал.
— Только там темно. Вот это они не говорят. Все думают, темно — это как ночью. А это не как ночью.
Он рассказывал ещё, и я слушал, и мне было интересно первый раз за долгое время.
А потом он сказал вещь, за которую я потом держался всю весну.
— Я к Кетту просился, — сказал он. — На втором круге.
Я повернул голову.
— И?
— Не взял. — Он поправил ногу. — Я ему тогда всё расписал: что я вижу, что я слышу, что я один раз в лесу был. Готовился, как на смотр.
— И что он сказал?
— Ничего не сказал. Спросил, кто у меня в звене раньше устаёт.
— И ты не знал.
— Я знал! — Он даже приподнялся. — Я сказал: Гарм устаёт. А он спросил: и что ты с этим делаешь?
Он лёг обратно.
— Вот тут я и поплыл. Я говорю: ничего, я же не десятник. А он говорит: иди.
Я лежал и смотрел в потолок.
Два вопроса. Один про то, что видишь. Второй про своих.
У меня был тот же порядок.
Я стал прикидывать, что было бы, ответь я на второй, и понял, что ответил бы точно так же, как этот, — с той разницей, что я не знал даже имён.
— А ты чего просился? — спросил он.
— Я тоже просился.
— И тебя не взял?
— Не взял.
— Ну, — сказал он и почесал под лубком. — Он мало кого берёт. Он вообще странный. Ты не думай, он не злой. Он просто на тебя смотрит и как будто считает что-то.
Он поспал, потом проснулся и стал рассказывать заново, с начала, и в новой версии осыпь была круче, а копуны — крупнее.
Я не поправлял.
* * *
Я попросил принести мой мешок.
Мешок принесли, и я стал перебирать в нём вещи, потому что руки надо было чем-то занять.
Доспех. Наручи с разошедшимся ремнём, который я третий месяц собирался чинить. Книга Хада на дне, под связкой дощечек. Бумага Софии — я пересчитал, осталось двадцать восемь листов из сорока двух. Нож с печатью.
Связку я развязал.
Четыре дощечки, стянутые тем же шнурком, который я вязал ещё дома.
Первые три были рабочие: расходы, наблюдения, списки. Я пролистал их и почти ничего не почувствовал: цифры, цифры, деревенские цены, которых больше нет.
Четвёртая была другая.
Её я завёл после прилива, когда решил, что уеду, и на ней стояли не записи, а правила.
Я вывел их сам, в девять лет, за одну зиму, и с тех пор ни разу не перечитывал целиком.
Теперь перечитал.
Правила были короткие и, в общем, верные. Я читал их и почти со всеми соглашался, и это было странное чувство: соглашаться с человеком, которым ты был два года назад, и не помнить, как он до этого додумался.
А потом я дошёл до строки, которую написал последней.
Один не закрывает четыре стороны.
* * *
Я вывел её после прилива.
Тогда это было про бой. Ворт стоял, где положено, и закрыл собой ту сторону, которую я не закрывал, потому что я один и сторон четыре.
Я помню, как записывал. Помню, что мне тогда казалось, что я понял что-то важное.
Я лежал в лазарете, смотрел на эту строку и в первый раз читал её не про бой.
Считалось так.
Полтора года в городе я делал всё один.
Один искал работу. Один узнавал цены. Один готовил разговор с Кеттом и один его провалил. Один искал обход, одиннадцать дней, и уперся в стену с трёх сторон. Один решал, оставаться или идти в нападение, и решил за полдня, и никому не сказал, кроме Верна, потому что Верн спросил.
За полтора года я не задал ни одного вопроса, ответ на который стоил бы для меня чего-нибудь.
Я спрашивал цены. Спрашивал, где что лежит. Спрашивал у Кира, сколько стоит месяц отработки.
Ни разу не спросил: что мне делать.
Я лежал и проверял эту мысль с разных сторон, как проверяю всё, и она не ломалась.
Потом я стал проверять её на другом.
Ворт закрыл мою сторону не потому, что я его попросил.
Я его не просил.
Я даже не знал, что он там стоит.
Он стоял там, потому что это его место, а место человеку даёт отряд.
А у меня отряда не было — я его не завёл. Я завёл клиентов, заказчиков и людей, которые платят три медных за письмо.
Я пролежал с этим до темноты.
Потом стал перебирать, у кого в городе я мог бы спросить «что мне делать», и перебирал долго.
Верн ответит про строй. Тайса ответит цифрой. Кир возьмёт за ответ половину и ответ будет про ремни. Сейт ответит честно и не будет знать. Рен скажет «да ладно тебе» и будет прав по-своему.
Марн бы спросил меня в ответ. Софии я бы рассказал всё, и она бы сразу сказала, что не знает.
Я дошёл до конца списка и обнаружил, что все, кто мог бы ответить, остались в шести днях пути отсюда.
И что двое из них — те, кому я за полтора года написал четыре письма, и во всех четырёх стояло, что у меня всё хорошо.
* * *
На второй день в лазарете я достал бумагу.
Первый вариант вышел длинный.
Я написал в нём всё: что остался на второй год, что мне отказали, что я не знаю за что, что работаю каждый вечер и почти не тренируюсь, что проиграл десятилетнему трижды подряд, что сплю четыре часа и что перестал вести дощечки.
Перечитал.
Получилось письмо, после которого мать не спит два месяца до следующего обоза.
Сжёг бы — нечем было. Соскоблил ножом и написал заново на обороте.
Второй вариант был короткий и бодрый.
«У меня всё хорошо, но пришлось остаться на второй год, поэтому прошу немного денег».
Перечитал.
Получилась ложь с приложением счёта. Если всё хорошо, то зачем деньги; если нужны деньги, то не всё хорошо. Мать не глупая, отец тем более.
Третий вариант я писал дольше всего.
В нём я объяснял, почему деньги нужны: что если я не работаю каждый вечер, у меня остаётся время на двор, а если у меня есть время на двор, я закрываю круг, а если я закрываю круг, то не теряю ещё год, который стоит тридцать серебряных, то есть в конечном счёте они не тратят, а экономят.
Перечитал.
Всё было верно, и всё было противно.
Я торговался с родителями, как торговался с Гессом за книгу.
Я даже поймал себя на том, что специально поставил цифру тридцать в конец фразы, чтобы она последней осталась в голове.
Соскоблил.
* * *
Четвёртый вариант я написал на третий день, утром, перед тем как меня выписали.
Он был такой.
«Мать, отец.
Я остался на второй год. Причина в том, что наставник, к которому я просился, меня не взял, и я не знаю почему. Я спрашивал, мне не объяснили.
Работа у меня есть, но её слишком много, и из-за неё я не успеваю тренироваться. Из-за этого я, скорее всего, не закрою круг и в этот раз.
Прошу денег. Сколько сможете. Если не можете — так и напишите, я пойму и справлюсь сам.
Алекс».
Я перечитал его четыре раза и каждый раз останавливался на последней строке.
Она была лишняя.
Я знал, что она лишняя: я приписал её, чтобы им было легче отказать, а на самом деле — чтобы легче было мне, потому что тогда это не совсем просьба.
Я взял нож, чтобы её соскоблить.
Потом положил нож.
Соскоблить её — значит попросить по-настоящему, без запасного выхода.
Я сидел над листом дольше, чем писал все четыре варианта.
Потом соскоблил.
* * *
Отправил я его в тот же день.
Обоз стоял с утра у нижней стены и уходил после полудня, и я успел бегом, и добежал, и стоял, пока возчик разбирал сумку.
— Куда?
— Крагмор.
— А. — Он посмотрел на меня. — Опять ты.
— Опять.
— Два медных.
Я отдал два медных, и он сунул письмо во внутреннее отделение, к тем, что подороже, — я видел, что там лежали ещё три, и что он их перекладывал аккуратно.
Потом он ушёл к телегам, и телеги ещё долго не трогались.
Я стоял у стены и ждал.
Мне надо было идти: в лазарете меня выписали, на дворе шло занятие, вечером были описи у кладовщика и лавочник, у которого я не был четыре дня.
Я стоял.
Обоз тронулся, когда солнце было уже с той стороны.
Четыре телеги, шесть возчиков, двое верховых.
Они прошли ворота, свернули на нижнюю улицу, и я видел последнюю телегу до тех пор, пока она не ушла за угол лавки, где на стойке лежат наконечники с зеленью внутри.
Потом угол закрыл её.
Я постоял ещё немного и пошёл на двор.