— Завтра пойдём проверять петли.
Артур сказал это, не отрываясь от ремня, который перешивал третий вечер подряд.
Я отложил дощечку.
Петли ставил Вик. Ставил в конце осени, снимал к весне, обходил через день и никогда никого с собой не брал, потому что обход занимал полдня и не содержал ничего, чему можно научить.
Артур за два года не ходил на них ни разу.
Раньше я бы на этом остановился и записал как странность. Теперь я попробовал пойти дальше и понять, что из этого следует.
Если он идёт не за добычей — значит, добыча повод. Если повод, тогда ему нужно, чтобы мы были вдвоём и далеко, и чтобы это заняло полдня. Разговор так не устраивают: разговор можно устроить за столом. Выходит, нужно не место для разговора, а что-то, что можно сделать только там.
Дальше вариантов было три.
Учить читать зимний след — возможно. Он говорил осенью, что зимой лес читается иначе.
Проверять, сколько я пройду по снегу — тоже возможно, но проверять это можно и ближе.
Третий вариант я сформулировать не смог. Просто чувствовал, что он есть.
— Возьми нож, — сказал Артур. — Не тот, короткий.
Я взял длинный и до самой ночи гадал, зачем на петлях длинный нож, и ни один из моих вариантов этого не объяснял.
* * *
Вышли затемно.
За ночь намело на палец. Старый наст под свежим держал плохо, и нога проваливалась через шаг.
Артур шёл впереди и ни разу не сбавил.
Первую версту я шёл нормально.
На второй начало печь под коленом. На третьей я стал считать шаги, чтобы не думать про колено, и через полторы тысячи бросил, потому что счёт сбивался вместе с дыханием.
Раньше меня бы это раздражало. Сейчас я подумал, что если сбивается — значит, дыхание важнее, и оставил.
Дышать носом на морозе не выходит: горло сохнет через минуту. Я дышал ртом, и от этого сохло сильнее, и к концу поля во рту стоял вкус, который бывает от железа.
Варежки промокли на первом же завале. Дальше они не сохли, а замерзали, и это оказалось лучше: замёрзшие держат форму.
В лесу оказалось светлее, чем в поле.
Я сообразил не сразу: снег лежит и на земле, и на ветках, и свет идёт с двух сторон, а тени падать некуда.
Артур остановился у третьей просеки.
— Что видишь?
— Заяц. Ночью прошёл, до снега — след занесло, но края держатся. Вон там ещё, три раза, туда и обратно.
— Дальше.
— Птиц нет. Совсем.
— Это зима. — Он не обернулся. — Это я и сам вижу. Что будет?
Я замолчал.
Раньше он спрашивал, что я вижу. Я привык отвечать списком и научился делать список полным. Сейчас список был готов и оказался ненужным.
— Не понял вопроса.
— Заяц ходит по одному месту, — сказал Артур. — И?
Я стал думать.
— Значит, там что-то есть. Под снегом. Кора или что-то ещё, иначе он бы не возвращался.
— И?
— Значит, туда придут и другие. Не сегодня. Через седмицу, когда у них кончится ближе.
— Вот. — Он пошёл дальше. — Это уже разговор.
Я двинулся следом и почувствовал что-то похожее на то, что было, когда он в первый раз сказал «молодец» под окном.
Мне это понравилось.
Мне девять, я знал, откуда это берётся, и всё равно оно работало.
* * *
Первая петля была пустая.
Вторая тоже.
Артур присел над второй, поправил что-то и остался сидеть.
— Косуля должна быть, — сказал я.
— С чего?
— Мы прошли три подхода к молодняку. Кора обглодана. Если она там кормится, она ходит через ту сторону, а петля стоит с этой.
Он помолчал.
— Нет.
— Почему?
— Потому что зимой зверь идёт не туда, где еда. — Он поднялся. — Он идёт туда, где не дует. Еда потом.
Я прокрутил это обратно и понял, где ошибся: я взял одну причину, самую понятную, и построил всё на ней. Летом это работало бы. Зимой мороз важнее голода, потому что от голода умирают седмицу, а от мороза за ночь.
— Я неверно выбрал главное.
— Ты выбрал то, что легче считать, — сказал Артур.
Он сказал это без нажима, как про цену на верёвку, и пошёл дальше.
Я шёл за ним и думал, что он сформулировал точнее, чем я, и что делает он это уже второй раз за утро.
* * *
В третьей петле сидела косуля.
Небольшая, в этот год родившаяся. Попалась передней ногой, петля затянулась выше сустава и держала.
Снег вокруг был перебит на два шага в каждую сторону.
Она билась долго, потом перестала.
Когда мы подошли, она подняла голову и смотрела.
Не дёргалась. Дёргаться было уже нечем.
Артур снял с плеча верёвку и не стал разматывать.
— Твоя.
Я посмотрел на него.
— В каком смысле?
— В том, что делать будешь ты.
Он отошёл на три шага и встал.
И тогда до меня наконец дошёл третий вариант, который я вчера не смог сформулировать.
Он мог снять её сам за полминуты. Мог послать Вика, который и так ходит сюда через день. Мог вообще ничего не устраивать. Он два года не подходил к петлям и подошёл сейчас, зимой, взяв с собой ребёнка и велев взять длинный нож.
Он специально нашёл способ, при котором убивать придётся вплотную.
— Как правильно?
— Подходи слева. Держи за морду, тяни вверх и от себя. Бей сюда. — Он показал на себе, под челюстью, сбоку. — Один раз и глубоко.
— А если мелко?
— Тогда она будет умирать долго. И виноват будешь ты.
— Понял.
Я обошёл слева.
* * *
Снег под коленом просел.
Она смотрела.
Я положил руку ей на морду.
Тёплая.
Вот этого я не предусмотрел.
Тепло пошло через варежку — не как от печки, а как от живого, снизу вверх по ладони.
Шерсть на морде короткая и жёсткая. Под ней ходила челюсть.
Я потянул вверх и от себя, как он сказал.
Она упёрлась.
Я потянул сильнее, и голова пошла, и открылось место под челюстью, куда он показывал.
Нож вошёл легче, чем я думал.
Это было самое неприятное — что легче.
Она дёрнулась вся, разом.
Я держал.
Задняя нога била по снегу, часто, потом реже.
Я держал дольше, чем было нужно, потому что не знал, сколько нужно, а отпустить рано было хуже, чем поздно.
Кровь пошла на снег и не растеклась. Провалилась вниз, оставив сверху дырку с рваными краями.
От дырки шёл пар.
Я отпустил и отошёл на шаг.
Варежка была мокрая насквозь и парила.
* * *
Потом сел на корточки и стал проверять.
Руки ровные — я поднял ладонь и посмотрел. Сердце шло быстро, но оно шло быстро с середины дороги, и отделить одно от другого я не мог. В горле ничего не поднималось. В животе ничего не сжималось.
Я подождал.
Ждал долго. Так долго, что колени промокли насквозь.
Ничего не пришло.
Первая мысль была, что это приходит позже и надо проверить вечером.
Вторая — что ровно так же я думал восемь месяцев назад, стоя у трёх ям на краю поля. Тогда я тоже решил, что позже. Позже не наступило.
Дальше я сделал то, чего раньше не делал: попробовал прикинуть, что из этого следует.
Если оно не приходит — оно, скорее всего, и не придёт. Тогда, дело не в возрасте и не в привычке.
Значит, дальше я буду попадать в места, где от человека ждут определённого лица, и лица у меня не будет.
Значит, рано или поздно это заметят.
Это был первый вывод, который я себе позволил за долгое время, и он мне не понравился настолько, что я тут же приписал к нему «проверить». Хотя чем проверять, не представлял.
Я поднял голову.
* * *
Артур смотрел на меня.
Я решил, что сделал что-то не так технически, и стал перебирать. Подошёл слева. Потянул вверх и от себя. Ударил один раз, глубоко. Держал, пока не перестала.
Всё по порядку.
Посмотрел ещё раз и понял, что дело не в этом.
Лицо у него было такое же, как когда я показывал новую стойку и она была неправильной. Только тогда он говорил, что неправильно, и показывал, как надо.
А сейчас он смотрел так же и молчал.
Молчал уже долго.
И я вдруг сообразил, что смотрит он не на косулю и не на нож.
Он смотрел, сколько мне понадобится времени.
Понадобилось нисколько.
— Пап?
— Снимай петлю, — сказал он. — Аккуратно. Она ещё послужит.
Он повернулся и пошёл к четвёртой.
* * *
Обратно тащили вдвоём.
В косуле было килограммов пятнадцать. Мы связали ей ноги и продели палку, и палка резала плечо через куртку, и я перекладывал её то на левое, то на правое.
На середине пути Артур без слов перехватил мою часть и понёс всё.
Я не стал спорить.
Он не стал объяснять.
За всю дорогу он сказал две вещи. Первая — что на четвёртой просеке надо переставить петлю, потому что тропа сдвинулась к оврагу. Вторая — что к вечеру подморозит и наст встанет, и завтра идти будет легче.
Обе были правдой.
Ни одна не была про то, что случилось.
Я всю дорогу перебирал, что должен был сделать иначе, и не находил, потому что делал ровно то, что он велел, и делал это правильно. Я даже спросил про глубину, чего он не требовал.
Выходило, что я всё выполнил и всё равно провалил.
Такого у меня раньше не случалось. Раньше провал всегда был где-то в действиях, и его можно было найти и переделать.
* * *
Дома Нири обрадовалась мясу.
Сказала, что это на четыре дня и ещё на бульон, и что вовремя, потому что солонина кончается, а до обозного полтора месяца.
Потом посмотрела на меня и спросила, чего я такой.
— Устал.
Она вытерла руки и постояла.
— Ну устал так устал, — сказала и ушла к печи.
Я не понял, поверила она или нет, и решил, что это тот случай, когда узнать нельзя.
Разделывали во дворе, пока не стемнело.
Нири работала быстро и говорила по делу: держи здесь, не тяни, подставь.
Шкуру снимают не ножом, а кулаком — подрезают по краю и отжимают, и она сходит с треском, как отдирают примёрзшее.
Внутри было горячо. От вскрытого живота в мороз идёт пар, и руки в нём отогреваются, и это первое, что я узнал про разделку: там тепло.
Я держал ногу, пока она резала, и смотрел, и опять проверял себя, и опять ничего не нашёл.
Только один раз, когда Нири вынула сердце и положила его в миску, я задержался на нём взглядом дольше, чем нужно, — потому что оно было целое и на просвет тёмное, и я подумал про магорганы.
У зверя магоргана нет. Это я знал давно.
Но подумал я именно об этом, и мысль пришла раньше, чем я успел её остановить.
* * *
Вик пришёл за шкурой к вечеру.
Пришёл, посмотрел на косулю, поцокал, сказал, что молодая и шкура пойдёт только на подкладку, потом всё равно забрал и сел разговаривать.
— Слышь, а я в такую же зиму оленя взял. Восемь лет назад. Или девять.
— Восемь, — сказал Артур от стола. — В тот год мельницу чинили.
— Ну восемь. Здоровый был, вот такой. — Вик показал руками что-то размером с телегу. — Я его гнал полдня.
— Ты его в петле нашёл.
— В петле, — согласился Вик. — Но полдня-то я его тащил! Один!
— Вдвоём с Гартом.
— Ну и что, что с Гартом. Гарт тогда молодой был, толку с него.
— Гарт тебя на два года старше.
— Вот именно! — сказал Вик. — Старше, а толку не было.
Нири засмеялась. Артур хмыкнул. Вик обиделся и стал рассказывать заново, с начала, и в новой версии Гарт вообще не участвовал, а олень стал ещё больше.
Я сидел и слушал.
Через какое-то время заметил, что смеются все, включая Артура.
И заметил, что мне это не мешает — что я сижу и мне нормально, и это тоже данные, только непонятно, к чему их приложить.
За весь вечер про охоту никто не спросил ничего, кроме того, кто снимал петлю.
Артур сказал: он.
Вик сказал: ну молодец, — и стал рассказывать про оленя в третий раз.
* * *
Ночью я достал дощечку и не стал ничего писать.
У меня было два случая. Ямы на краю поля и сегодня. В первом я стоял и смотрел, а смотреть можно по-разному, и там было много народу, и было холодно, и я тогда решил, что это мешает.
Сегодня я делал руками.
Второй случай был чище.
Проверить это было нечем, и я потратил какое-то время, придумывая как, и ничего не придумал. Спросить у Артура после сегодняшнего было нельзя. Спросить у Вика — значило рассказать зачем. Спросить у матери — то же самое.
Оставался Марн, и Марн был единственным, кто мог бы ответить, и именно поэтому к нему нельзя было идти. Он не отвечал на вопросы. Он их переворачивал, и с его стороны это выглядело бы так, что мальчик пришёл сознаваться.
Я перебрал ещё раз и остановился на другом.
Проверять не обязательно.
Достаточно знать, что от меня ждут другого лица, и держать другое лицо. Отцу я его не показал, потому что не знал, что оно требуется. Теперь знаю.
Это был второй вывод за день, и в отличие от первого он мне понравился — потому что был практический, и с ним можно было что-то делать.
Я записал его сокращённо, тремя словами, и убрал дощечку.
Марн когда-то сказал мне: не ври себе, что тебе всё равно, ты ведь здесь.
Я подумал, что он говорил про другое.
* * *
Уснул я не сразу.
Лежал и вспоминал, как Артур стоял в трёх шагах и молчал, и как потом сказал про петлю, что она ещё послужит.
Это не проходило часа полтора.
Нож я вымыл дважды, ещё во дворе, снегом и потом водой, и всё равно, когда я положил его рядом с собой, от него пахло.
Косуля не вспоминалась вообще.