Глава 10. Тропы.
Глава 9 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 10. Тропы.

Глава 9

Глава 10. Тропы.

Артур начал возвращаться раньше.

Не намного — на час, иногда на полтора. Достаточно, чтобы это сбило распорядок: раньше он приходил, когда Нири уже накрывала, а теперь садился на лавку у сарая и какое-то время сидел, прежде чем зайти в дом.

Сидел и чистил меч.

Меч в этом не нуждался. Я знал, как выглядит меч, который надо чистить, — я видел его в тот вечер, когда принесли Ворта.

— Рано сегодня, — сказала Нири в первый раз.

— Укоротили.

— Совсем?

— До третьего этажа и обратно.

Она не спросила почему.

Меня это заинтересовало больше, чем сам ответ. Она не спросила, потому что знала, — значит, это обсуждалось где-то, где меня не было, и обсуждалось не один раз.

Ещё через неделю у входа в подземелье встал постоянный пост.

Про это я узнал случайно: Вик зашёл за отцом на рассвете, и во дворе прозвучало «моя ночь».

— Опять?

— Через одну теперь, — сказал Вик. — Народу мало, а сидеть надо всё время.

Он посмотрел на меня и подмигнул.

— Как перчатки?

— Не снимаю.

— А я говорил.

Он был как обычно. Голос, шутка, подмигивание — всё на месте.

Только пришёл он на рассвете, а не к обеду, и ушли они с отцом быстрее, чем обычно уходят люди, которым некуда спешить.

Я отметил это и вернулся к мечу.

Что-то стало занимать больше времени, чем раньше.

Не «что-то происходит». Просто у взрослых стало меньше свободных часов, а разговоров про подземелье — больше.

Это ещё ничего не значило.

Но считать я не перестал.

* * *

К концу третьего месяца у меня было девятнадцать медяков и очень ясная задача.

Задача была не в деньгах.

Деньги лежали в лесу, у старой вырубки, в двух местах, которые надо знать. Знали их пятеро детей. Тогда вопрос сводился к тому, как получить доступ к сведениям, которые находятся в чужой голове.

В прошлой жизни у меня было ровно два способа что-то получить: сделать самому или купить.

Сделать самому — значит обшарить лес. Я прикинул: район за вырубкой — это несколько дней ходьбы по кругу, в одиночку, без взрослых, туда, где ходит секач. Я даже не стал доводить расчёт до конца.

Оставалось купить.

К этому я подошёл всерьёз.

Сначала выяснил цену. Настя, когда я в третий раз зашёл к ней с вопросом, посмотрела на меня и сказала: «Ты как торговец солью, честное слово», — но ответила. «Хорошая корзина — двадцать пять. Бывает больше, если попадётся кровяник, — до сорока.»

Потом посчитал долю. Пятеро, доля от количества рук — пять-восемь медяков на человека за день.

Потом накинул сверху.

Восемь я знал точно. Я предложил бы двенадцать: за одну прогулку, из которой она вернётся с полной корзиной и сверх того получит от меня половину дневного заработка взрослого мужчины. Отказаться от этого может только человек, который не умеет считать.

Лизу я нашёл у колодца.

Она набирала воду — не в ведро, а в два маленьких кувшина, и я успел подумать, что для больного нужна тёплая, а тёплая быстрее греется в малом.

— Лиза.

Она обернулась.

Увидела меня и вернулась к кувшинам.

— Мне нужны места за вырубкой, — сказал я. — Где растёт то, что берёт Настя.

Она не подняла головы.

— Зачем тебе?

— Нужны деньги.

— Всем нужны деньги.

— Я заплачу.

Вот тут она подняла голову.

— Двенадцать медных, — сказал я. — Один раз проводишь и покажешь. Дальше я хожу сам. Двенадцать — это больше, чем ты получаешь за полный день, и тебе не надо ничего нести обратно.

Я приготовил ещё три довода на случай, если она начнёт торговаться.

Ни один не понадобился.

Лиза очень аккуратно поставила кувшин на край сруба.

Выпрямилась.

— Я тебе что, торговка?

Голос у неё был не громкий. Скорее наоборот.

— Нет, — сказал я. — При чём тут это?

— При том.

Она взяла оба кувшина и пошла мимо меня.

Я не сообразил, что сказать, и сказал то, что было в голове:

— Двенадцать — это честно. Я специально считал.

Лиза остановилась.

Постояла ко мне спиной.

Потом ушла, ничего больше не сказав, и я остался у колодца с двенадцатью медяками, которых у меня даже не было при себе.

* * *

Рена я встретил вечером у гильдии.

Он сидел на ступенях и ждал отца, и я сел рядом, потому что мне надо было проверить одну вещь.

— Лиза злится.

— Ага, — сказал Рен.

— На что?

Он подумал.

— Не знаю.

— Ты был там?

— Она рассказала.

Мы посидели.

— Двенадцать медных — это много, — сказал я.

— Много, — согласился Рен.

— Тогда что не так?

Рен пожал плечами. У него это выходило основательно — он поднимал плечи и опускал, как будто действительно перебрал все ответы и ни одного не нашёл.

— Мы просто ходим, — сказал он. — Отец говорит, вместе безопаснее.

— Это я понимаю. Я и предлагаю: она идёт, я плачу.

— Не.

Рен посмотрел на меня. Он смотрел прямо, не отводя глаз, и я опять не смог прочитать ничего.

— Ты не понял.

Он встал, потому что из дверей вышел Хад.

— А как надо было?

— Не знаю, — сказал Рен. — Просто не так.

* * *

Я разбирал это три дня.

Не постоянно — фоном, между кругами и взмахами, как разбирают задачу, к которой возвращаешься, потому что она не решается.

Условия задачи были простые.

Ей нужны деньги — это факт, они с Реном и мелкими ходят за травой не ради воздуха. Двенадцать больше восьми — это факт. Работы меньше — тоже факт.

Все три составляющие выгодны для неё. Сделка отвергнута.

Значит, у неё в расчёте есть переменная, которой нет в моём.

Я перебрал варианты.

Может быть, тропы — общие, и она не имеет права ими распоряжаться. Тогда она сказала бы «это не только моё». Не сказала.

Может быть, боится потерять заработок, если я начну ходить сам. Разумно — но тогда она назвала бы цену выше, а не отказалась вовсе. Люди, которые боятся за доход, торгуются, а не уходят с кувшинами.

Может быть, дело в самом слове.

«Я тебе что, торговка?»

Я прокрутил это ещё раз.

Она не сказала «мало». Она не сказала «не продаётся». Она сказала — кто она такая.

Я предложил ей деньги, и она услышала в этом не цену тропы, а цену себя.

Выходит, важно не только что предлагаешь. Важно, чем это выглядит.

Гипотеза. Проверить не на чем — второго раза у меня не будет, к колодцу с той же монетой я уже не подойду.

Я отложил её и стал думать не о том, почему не сработало, а о том, что вообще у меня есть.

Список получился короткий.

Деньги — девятнадцать медяков, они же и не сработали.

Сила — никакой.

Знания — справочник трав и полполки Софии.

Сведения.

Я остановился на этом слове.

У меня есть то, что я замечаю. Это единственное, чего у меня много.

Вопрос: замечал ли я про неё что-нибудь такое, чего она сама о себе вслух не говорит.

Ответ нашёлся сразу.

Праздник. Стол, тарелка, которую ей навалили сверх всякой меры. «А ты тоже учишься мечу?» — «Нет». Слишком быстро. «А кем хочешь?» — «Не знаю». И взгляд на Али.

Может быть.

Она тогда покраснела и сказала «я не говорила такого».

Я это запомнил — потому что запоминаю всё, — и с тех пор ни разу об этом не подумал.

* * *

К Софии я пришёл на следующий день с обычным вопросом.

Это было нечестно, и я это понимал. Но спрашивать в лоб — значит объяснять зачем, а объяснять зачем я не собирался.

— Что нужно, чтобы стать магом?

София как раз стирала тряпицей доску и не обернулась.

— А тебе зачем?

— В списке.

— В каком списке?

— В моём.

Она обернулась и посмотрела на меня.

Я давно заметил: София отвечает не на вопрос, а на человека, который спрашивает. Если бы это спросил кто-то другой, она сказала бы «ну, магом рождаются» и продолжила бы вытирать доску.

Мне она отложила тряпицу.

— Честно? Толком не знаю. Здесь магов нет.

— Совсем ничего?

— Ну почему. — Она села на скамью. — Учат в академии. В столице. Берут не всех, и берут уже не детей — лет с пятнадцати, кажется, до двадцати. Есть какая-то проверка, но какая — не спрашивай.

— А если проверку не пройти?

— Значит, не пройти.

Она пожала плечами.

— Всё, что я знаю, — из бумаг, и бумагам этим лет двадцать.

Я не изменил ни голоса, ни позы.

— Каких бумаг?

София усмехнулась.

— У меня брат хотел. Двоюродный. Собрал всё, что смог: как ехать, что нужно, сроки, во сколько обходится. Полгода собирал.

— И?

— И не поехал. Женился.

Она поднялась и стала расставлять скамьи, которые никто не двигал.

— Бумаги остались. Лежат в сундуке, я их не выбрасываю — жалко, там почерк хороший.

Я досчитал до трёх, прежде чем спросить. Не потому, что волновался. Потому что если спросить сразу, будет видно, что я ждал.

— Их можно посмотреть?

— Тебе рано, — сказала София. — Тебе семь.

— Не мне.

Она остановилась со скамьёй в руках.

— А кому?

Вот здесь надо было решить, что именно говорить.

Правду говорить было нельзя — это была не моя правда, а чужая, и Лиза от неё краснела при мне одном.

Врать Софии не хотелось. Не из совести. Врать учителю, к которому ходишь через день, — плохое вложение.

— Тут есть человек, которому это нужнее, чем мне, — сказал я. — Но он про это не рассказывает. Я не буду называть.

София очень долго на меня смотрела.

Дольше, чем на любой мой ответ до этого.

— Хорошо, — сказала она наконец и поставила скамью. — Из дома не отдам. Пусть приходит и читает здесь, сколько надо. И бумаги не мять.

— Понял.

— И вот ещё что.

Она вернулась к доске и взяла тряпицу.

— Ты ведь мог просто сказать «мне интересно». Я бы дала.

— Мог, — согласился я.

— Но не стал.

— Не стал.

София вытерла угол доски.

— Ладно, — сказала она. — Иди уже.

* * *

Лизу я перехватил через два дня, у лечебницы.

Она вышла с пустой корзиной и, увидев меня, сразу пошла быстрее.

— У Софии есть бумаги про академию магов, — сказал я в спину. — Как поступать, что нужно, сколько стоит дорога. Она разрешила приходить и читать. Сколько хочешь.

Лиза остановилась.

Не обернулась. Просто остановилась.

Дальше я собирался сказать вторую фразу.

Она была готова заранее и звучала так: «Тропы за это». Ровный обмен, всё названо своими словами, никто никому не должен и никто ни о чём не догадывается.

Я открыл рот и не сказал её.

Если назвать условие — станет платой. Плата не сработала в прошлый раз.

Мысль пришла холодная и совершенно ясная, как все полезные мысли последнего времени.

Названное условие — это цена. Неназванное — это... что-то другое. Я не знал, как это называется, но точно знал, что от него она не покраснеет и не скажет «я тебе что».

А получить своё я смогу и потом. Просто позже и не словами.

— Всё, — сказал я. — Я к отцу.

И пошёл мимо.

Она обернулась, когда я был уже шагах в пяти.

— Эй.

Я остановился.

— Ты ей сказал? Про меня?

— Нет.

— А она не спросит?

— Спросила. Я не назвал.

Лиза стояла и держала корзину двумя руками перед собой.

Уши у неё были красные.

— Почему?

Правильного ответа я не знал, поэтому сказал настоящий.

— Потому что это не моё, чтобы рассказывать.

Она молчала.

Я подождал ещё немного и пошёл дальше, и на этот раз она меня не окликнула.

* * *

На четвёртый день Лиза пришла к нашему забору.

Я как раз домахивал, и на этот раз довёл движение до конца, прежде чем обернуться.

Она стояла у калитки — одна, без мелких, без корзины.

— Завтра, — сказала она. — С утра. Возьми мешок побольше и что-нибудь на ноги, там мокро.

— Хорошо.

— И не отставай.

— Не буду.

Она уже развернулась, но остановилась.

— Двенадцать свои себе оставь.

— Ладно.

Лиза постояла ещё чуть-чуть, будто хотела добавить что-то ещё.

Не добавила и ушла.

Я вернулся во двор и поднял меч.

Сработало.

Я честно попробовал понять, что именно сработало, — и не смог разложить это до конца.

Содержание было то же самое: я даю ей то, что ей нужно, она даёт мне то, что нужно мне. Ни одна из величин не изменилась.

Изменилось только то, что во втором случае я не назвал вторую половину вслух.

Форма.

Странная переменная. Она ничего не весит, ничего не стоит и при этом переворачивает весь расчёт.

В прошлой жизни я бы сказал, что это иррационально, и на этом успокоился.

Здесь мне это стоило трёх дней и одного разговора у колодца, и слово «иррационально» ничего не объясняло.

Значит, это не иррационально. Я просто не вижу, из чего оно складывается.

Я записал это себе как есть, без вывода: форма важна не меньше содержания.

Почему — потом.

* * *

За вырубкой было мокро.

Мы вышли вшестером до рассвета, и первые полтора часа я вообще не понимал, куда мы идём: тропа то шла, то не шла, то раздваивалась в кустах, и Лиза сворачивала там, где никакого поворота не было.

Один раз она остановилась и обернулась.

— Запоминай не тропу, — сказала она. — Тропу дождём смоет.

— А что?

— Вон камень видишь? От него к сухой сосне. От сосны вниз до воды. Потом по воде до брода.

Я посмотрел на камень.

Потом на сосну.

Не путь. Точки.

Ровно то же самое Артур делал в лесу с ветром и следами — только у него это были правила, а у неё оказалось направление.

Я запомнил камень и сосну и всё, что было дальше, — а дальше было ещё девять таких точек, и к концу дня я мог назвать их в обратном порядке.

Кровяник рос на склоне за бродом, узкими полосами, и его надо было срезать, а не рвать.

Это я тоже узнал не сразу.

— Ты чего делаешь? — Лиза выхватила у меня из рук пучок. — Ты его вырвал.

— Он не рвался, я потянул сильнее.

— Он на будущий год не вырастет.

Она достала из-за пояса маленький нож и протянула мне.

— Под третьим листом. Косо.

Я срезал под третьим листом.

Косо.

К полудню я приноровился, а после полудня со мной случилось то, чего я не планировал.

Я узнал лист.

Он рос отдельно, у самой воды, широкий и жёсткий, с белёсой изнанкой, — и я знал его, потому что он был на двадцать первой странице справочника, и под ним стояло: «редко, сырые низины, ценится».

— Стой, — сказал я.

Все встали.

— Что?

— Вот это. Как называется?

Лиза посмотрела.

— Не знаю. Мы его не берём.

— Настя за него платит.

— Ты откуда знаешь?

— Из книги.

Лиза посмотрела на меня.

Потом на лист.

Потом на воду вокруг него.

— Он в воде.

— Я разуюсь.

Я разулся.

Вода была ледяная, дно — вязкое, и я вымазался до колен, а потом ещё раз, когда полез обратно.

Набрали немного — его там действительно было мало.

Настя вечером развернула тряпицу, увидела белёсую изнанку и подняла брови так, как не поднимала ни разу за всё время нашего знакомства.

— Где взяли?

— За бродом, — сказала Лиза.

— Вы туда не ходите.

— Теперь ходим.

Настя пересчитала листья по одному.

Мне досталось девять медных.

Лизе — тоже девять, хотя корзину она набрала больше моей: доля от количества рук, как и было сказано.

Я держал в кулаке девять монет и думал совсем не о них.

Пятеро детей ходят за вырубку два года и не берут то, что растёт у брода, потому что не знают, что за это платят.

У меня есть книга, в которой это написано, и я не мог до неё дойти, потому что не знал, где брод.

По отдельности — два медяка и пустой день.

Вместе — девять на каждого.

Это не сложение.

Я шёл домой мокрый до пояса, и цифра девять никак не хотела укладываться рядом с цифрами, которые я считал последние два месяца.

Не потому, что она была большая.

Потому что она получилась из двух половин, ни одна из которых не была моей целиком.

* * *

Артур пришёл затемно.

Он посмотрел на мои штаны, потом на монеты, которые я выкладывал на стол, потом на Нири.

— Много?

— Девять.

— За что?

— За траву. У брода за старой вырубкой.

Артур сел и стянул сапоги.

— С кем ходил?

— С Лизой. И с Реном. И ещё трое.

Он что-то хмыкнул — коротко, себе.

— Далеко туда?

— Полдня.

— В следующий раз скажешь мне, куда идёте. До того, как пойдёте.

— Скажу.

Нири поставила перед ним миску, и он какое-то время ел молча.

— Пост теперь и днём, — сказал он потом, не мне. — С сегодняшнего.

Она перестала резать хлеб.

— И днём тоже?

— И днём.

— Значит, вас на рейд...

— Значит, меньше, — сказал Артур.

И на этом разговор кончился, потому что я сидел за столом и они оба это помнили.

Я собрал свои девять медяков и поднялся к себе.

Двадцать восемь.

Из тысячи пятисот.

Всё ещё смешно — но теперь я хотя бы знал, что цифра растёт не от того, сколько я бегаю, а от того, сколько точек я знаю и с кем хожу.

Я убрал монеты под доску.

Потом достал воск и записал, пока помнил, все одиннадцать точек от деревни до брода — камень, сухая сосна, вода, брод, склон.

И в самом низу, отдельно, то, что записывать было не нужно, потому что я и так это помнил:

Не называть вторую половину вслух. Работает.

Почему — по-прежнему непонятно.

назадназад
1 ... 7 8 9 10 11 ... 60
впередвперед