Артур начал возвращаться раньше.
Не намного — на час, иногда на полтора. Достаточно, чтобы это сбило распорядок: раньше он приходил, когда Нири уже накрывала, а теперь садился на лавку у сарая и какое-то время сидел, прежде чем зайти в дом.
Сидел и чистил меч.
Меч в этом не нуждался. Я знал, как выглядит меч, который надо чистить, — я видел его в тот вечер, когда принесли Ворта.
— Рано сегодня, — сказала Нири в первый раз.
— Укоротили.
— Совсем?
— До третьего этажа и обратно.
Она не спросила почему.
Меня это заинтересовало больше, чем сам ответ. Она не спросила, потому что знала, — значит, это обсуждалось где-то, где меня не было, и обсуждалось не один раз.
Ещё через неделю у входа в подземелье встал постоянный пост.
Про это я узнал случайно: Вик зашёл за отцом на рассвете, и во дворе прозвучало «моя ночь».
— Опять?
— Через одну теперь, — сказал Вик. — Народу мало, а сидеть надо всё время.
Он посмотрел на меня и подмигнул.
— Как перчатки?
— Не снимаю.
— А я говорил.
Он был как обычно. Голос, шутка, подмигивание — всё на месте.
Только пришёл он на рассвете, а не к обеду, и ушли они с отцом быстрее, чем обычно уходят люди, которым некуда спешить.
Я отметил это и вернулся к мечу.
Что-то стало занимать больше времени, чем раньше.
Не «что-то происходит». Просто у взрослых стало меньше свободных часов, а разговоров про подземелье — больше.
Это ещё ничего не значило.
Но считать я не перестал.
* * *
К концу третьего месяца у меня было девятнадцать медяков и очень ясная задача.
Задача была не в деньгах.
Деньги лежали в лесу, у старой вырубки, в двух местах, которые надо знать. Знали их пятеро детей. Тогда вопрос сводился к тому, как получить доступ к сведениям, которые находятся в чужой голове.
В прошлой жизни у меня было ровно два способа что-то получить: сделать самому или купить.
Сделать самому — значит обшарить лес. Я прикинул: район за вырубкой — это несколько дней ходьбы по кругу, в одиночку, без взрослых, туда, где ходит секач. Я даже не стал доводить расчёт до конца.
Оставалось купить.
К этому я подошёл всерьёз.
Сначала выяснил цену. Настя, когда я в третий раз зашёл к ней с вопросом, посмотрела на меня и сказала: «Ты как торговец солью, честное слово», — но ответила. «Хорошая корзина — двадцать пять. Бывает больше, если попадётся кровяник, — до сорока.»
Потом посчитал долю. Пятеро, доля от количества рук — пять-восемь медяков на человека за день.
Потом накинул сверху.
Восемь я знал точно. Я предложил бы двенадцать: за одну прогулку, из которой она вернётся с полной корзиной и сверх того получит от меня половину дневного заработка взрослого мужчины. Отказаться от этого может только человек, который не умеет считать.
Лизу я нашёл у колодца.
Она набирала воду — не в ведро, а в два маленьких кувшина, и я успел подумать, что для больного нужна тёплая, а тёплая быстрее греется в малом.
— Лиза.
Она обернулась.
Увидела меня и вернулась к кувшинам.
— Мне нужны места за вырубкой, — сказал я. — Где растёт то, что берёт Настя.
Она не подняла головы.
— Зачем тебе?
— Нужны деньги.
— Всем нужны деньги.
— Я заплачу.
Вот тут она подняла голову.
— Двенадцать медных, — сказал я. — Один раз проводишь и покажешь. Дальше я хожу сам. Двенадцать — это больше, чем ты получаешь за полный день, и тебе не надо ничего нести обратно.
Я приготовил ещё три довода на случай, если она начнёт торговаться.
Ни один не понадобился.
Лиза очень аккуратно поставила кувшин на край сруба.
Выпрямилась.
— Я тебе что, торговка?
Голос у неё был не громкий. Скорее наоборот.
— Нет, — сказал я. — При чём тут это?
— При том.
Она взяла оба кувшина и пошла мимо меня.
Я не сообразил, что сказать, и сказал то, что было в голове:
— Двенадцать — это честно. Я специально считал.
Лиза остановилась.
Постояла ко мне спиной.
Потом ушла, ничего больше не сказав, и я остался у колодца с двенадцатью медяками, которых у меня даже не было при себе.
* * *
Рена я встретил вечером у гильдии.
Он сидел на ступенях и ждал отца, и я сел рядом, потому что мне надо было проверить одну вещь.
— Лиза злится.
— Ага, — сказал Рен.
— На что?
Он подумал.
— Не знаю.
— Ты был там?
— Она рассказала.
Мы посидели.
— Двенадцать медных — это много, — сказал я.
— Много, — согласился Рен.
— Тогда что не так?
Рен пожал плечами. У него это выходило основательно — он поднимал плечи и опускал, как будто действительно перебрал все ответы и ни одного не нашёл.
— Мы просто ходим, — сказал он. — Отец говорит, вместе безопаснее.
— Это я понимаю. Я и предлагаю: она идёт, я плачу.
— Не.
Рен посмотрел на меня. Он смотрел прямо, не отводя глаз, и я опять не смог прочитать ничего.
— Ты не понял.
Он встал, потому что из дверей вышел Хад.
— А как надо было?
— Не знаю, — сказал Рен. — Просто не так.
* * *
Я разбирал это три дня.
Не постоянно — фоном, между кругами и взмахами, как разбирают задачу, к которой возвращаешься, потому что она не решается.
Условия задачи были простые.
Ей нужны деньги — это факт, они с Реном и мелкими ходят за травой не ради воздуха. Двенадцать больше восьми — это факт. Работы меньше — тоже факт.
Все три составляющие выгодны для неё. Сделка отвергнута.
Значит, у неё в расчёте есть переменная, которой нет в моём.
Я перебрал варианты.
Может быть, тропы — общие, и она не имеет права ими распоряжаться. Тогда она сказала бы «это не только моё». Не сказала.
Может быть, боится потерять заработок, если я начну ходить сам. Разумно — но тогда она назвала бы цену выше, а не отказалась вовсе. Люди, которые боятся за доход, торгуются, а не уходят с кувшинами.
Может быть, дело в самом слове.
«Я тебе что, торговка?»
Я прокрутил это ещё раз.
Она не сказала «мало». Она не сказала «не продаётся». Она сказала — кто она такая.
Я предложил ей деньги, и она услышала в этом не цену тропы, а цену себя.
Выходит, важно не только что предлагаешь. Важно, чем это выглядит.
Гипотеза. Проверить не на чем — второго раза у меня не будет, к колодцу с той же монетой я уже не подойду.
Я отложил её и стал думать не о том, почему не сработало, а о том, что вообще у меня есть.
Список получился короткий.
Деньги — девятнадцать медяков, они же и не сработали.
Сила — никакой.
Знания — справочник трав и полполки Софии.
Сведения.
Я остановился на этом слове.
У меня есть то, что я замечаю. Это единственное, чего у меня много.
Вопрос: замечал ли я про неё что-нибудь такое, чего она сама о себе вслух не говорит.
Ответ нашёлся сразу.
Праздник. Стол, тарелка, которую ей навалили сверх всякой меры. «А ты тоже учишься мечу?» — «Нет». Слишком быстро. «А кем хочешь?» — «Не знаю». И взгляд на Али.
Может быть.
Она тогда покраснела и сказала «я не говорила такого».
Я это запомнил — потому что запоминаю всё, — и с тех пор ни разу об этом не подумал.
* * *
К Софии я пришёл на следующий день с обычным вопросом.
Это было нечестно, и я это понимал. Но спрашивать в лоб — значит объяснять зачем, а объяснять зачем я не собирался.
— Что нужно, чтобы стать магом?
София как раз стирала тряпицей доску и не обернулась.
— А тебе зачем?
— В списке.
— В каком списке?
— В моём.
Она обернулась и посмотрела на меня.
Я давно заметил: София отвечает не на вопрос, а на человека, который спрашивает. Если бы это спросил кто-то другой, она сказала бы «ну, магом рождаются» и продолжила бы вытирать доску.
Мне она отложила тряпицу.
— Честно? Толком не знаю. Здесь магов нет.
— Совсем ничего?
— Ну почему. — Она села на скамью. — Учат в академии. В столице. Берут не всех, и берут уже не детей — лет с пятнадцати, кажется, до двадцати. Есть какая-то проверка, но какая — не спрашивай.
— А если проверку не пройти?
— Значит, не пройти.
Она пожала плечами.
— Всё, что я знаю, — из бумаг, и бумагам этим лет двадцать.
Я не изменил ни голоса, ни позы.
— Каких бумаг?
София усмехнулась.
— У меня брат хотел. Двоюродный. Собрал всё, что смог: как ехать, что нужно, сроки, во сколько обходится. Полгода собирал.
— И?
— И не поехал. Женился.
Она поднялась и стала расставлять скамьи, которые никто не двигал.
— Бумаги остались. Лежат в сундуке, я их не выбрасываю — жалко, там почерк хороший.
Я досчитал до трёх, прежде чем спросить. Не потому, что волновался. Потому что если спросить сразу, будет видно, что я ждал.
— Их можно посмотреть?
— Тебе рано, — сказала София. — Тебе семь.
— Не мне.
Она остановилась со скамьёй в руках.
— А кому?
Вот здесь надо было решить, что именно говорить.
Правду говорить было нельзя — это была не моя правда, а чужая, и Лиза от неё краснела при мне одном.
Врать Софии не хотелось. Не из совести. Врать учителю, к которому ходишь через день, — плохое вложение.
— Тут есть человек, которому это нужнее, чем мне, — сказал я. — Но он про это не рассказывает. Я не буду называть.
София очень долго на меня смотрела.
Дольше, чем на любой мой ответ до этого.
— Хорошо, — сказала она наконец и поставила скамью. — Из дома не отдам. Пусть приходит и читает здесь, сколько надо. И бумаги не мять.
— Понял.
— И вот ещё что.
Она вернулась к доске и взяла тряпицу.
— Ты ведь мог просто сказать «мне интересно». Я бы дала.
— Мог, — согласился я.
— Но не стал.
— Не стал.
София вытерла угол доски.
— Ладно, — сказала она. — Иди уже.
* * *
Лизу я перехватил через два дня, у лечебницы.
Она вышла с пустой корзиной и, увидев меня, сразу пошла быстрее.
— У Софии есть бумаги про академию магов, — сказал я в спину. — Как поступать, что нужно, сколько стоит дорога. Она разрешила приходить и читать. Сколько хочешь.
Лиза остановилась.
Не обернулась. Просто остановилась.
Дальше я собирался сказать вторую фразу.
Она была готова заранее и звучала так: «Тропы за это». Ровный обмен, всё названо своими словами, никто никому не должен и никто ни о чём не догадывается.
Я открыл рот и не сказал её.
Если назвать условие — станет платой. Плата не сработала в прошлый раз.
Мысль пришла холодная и совершенно ясная, как все полезные мысли последнего времени.
Названное условие — это цена. Неназванное — это... что-то другое. Я не знал, как это называется, но точно знал, что от него она не покраснеет и не скажет «я тебе что».
А получить своё я смогу и потом. Просто позже и не словами.
— Всё, — сказал я. — Я к отцу.
И пошёл мимо.
Она обернулась, когда я был уже шагах в пяти.
— Эй.
Я остановился.
— Ты ей сказал? Про меня?
— Нет.
— А она не спросит?
— Спросила. Я не назвал.
Лиза стояла и держала корзину двумя руками перед собой.
Уши у неё были красные.
— Почему?
Правильного ответа я не знал, поэтому сказал настоящий.
— Потому что это не моё, чтобы рассказывать.
Она молчала.
Я подождал ещё немного и пошёл дальше, и на этот раз она меня не окликнула.
* * *
На четвёртый день Лиза пришла к нашему забору.
Я как раз домахивал, и на этот раз довёл движение до конца, прежде чем обернуться.
Она стояла у калитки — одна, без мелких, без корзины.
— Завтра, — сказала она. — С утра. Возьми мешок побольше и что-нибудь на ноги, там мокро.
— Хорошо.
— И не отставай.
— Не буду.
Она уже развернулась, но остановилась.
— Двенадцать свои себе оставь.
— Ладно.
Лиза постояла ещё чуть-чуть, будто хотела добавить что-то ещё.
Не добавила и ушла.
Я вернулся во двор и поднял меч.
Сработало.
Я честно попробовал понять, что именно сработало, — и не смог разложить это до конца.
Содержание было то же самое: я даю ей то, что ей нужно, она даёт мне то, что нужно мне. Ни одна из величин не изменилась.
Изменилось только то, что во втором случае я не назвал вторую половину вслух.
Форма.
Странная переменная. Она ничего не весит, ничего не стоит и при этом переворачивает весь расчёт.
В прошлой жизни я бы сказал, что это иррационально, и на этом успокоился.
Здесь мне это стоило трёх дней и одного разговора у колодца, и слово «иррационально» ничего не объясняло.
Значит, это не иррационально. Я просто не вижу, из чего оно складывается.
Я записал это себе как есть, без вывода: форма важна не меньше содержания.
Почему — потом.
* * *
За вырубкой было мокро.
Мы вышли вшестером до рассвета, и первые полтора часа я вообще не понимал, куда мы идём: тропа то шла, то не шла, то раздваивалась в кустах, и Лиза сворачивала там, где никакого поворота не было.
Один раз она остановилась и обернулась.
— Запоминай не тропу, — сказала она. — Тропу дождём смоет.
— А что?
— Вон камень видишь? От него к сухой сосне. От сосны вниз до воды. Потом по воде до брода.
Я посмотрел на камень.
Потом на сосну.
Не путь. Точки.
Ровно то же самое Артур делал в лесу с ветром и следами — только у него это были правила, а у неё оказалось направление.
Я запомнил камень и сосну и всё, что было дальше, — а дальше было ещё девять таких точек, и к концу дня я мог назвать их в обратном порядке.
Кровяник рос на склоне за бродом, узкими полосами, и его надо было срезать, а не рвать.
Это я тоже узнал не сразу.
— Ты чего делаешь? — Лиза выхватила у меня из рук пучок. — Ты его вырвал.
— Он не рвался, я потянул сильнее.
— Он на будущий год не вырастет.
Она достала из-за пояса маленький нож и протянула мне.
— Под третьим листом. Косо.
Я срезал под третьим листом.
Косо.
К полудню я приноровился, а после полудня со мной случилось то, чего я не планировал.
Я узнал лист.
Он рос отдельно, у самой воды, широкий и жёсткий, с белёсой изнанкой, — и я знал его, потому что он был на двадцать первой странице справочника, и под ним стояло: «редко, сырые низины, ценится».
— Стой, — сказал я.
Все встали.
— Что?
— Вот это. Как называется?
Лиза посмотрела.
— Не знаю. Мы его не берём.
— Настя за него платит.
— Ты откуда знаешь?
— Из книги.
Лиза посмотрела на меня.
Потом на лист.
Потом на воду вокруг него.
— Он в воде.
— Я разуюсь.
Я разулся.
Вода была ледяная, дно — вязкое, и я вымазался до колен, а потом ещё раз, когда полез обратно.
Набрали немного — его там действительно было мало.
Настя вечером развернула тряпицу, увидела белёсую изнанку и подняла брови так, как не поднимала ни разу за всё время нашего знакомства.
— Где взяли?
— За бродом, — сказала Лиза.
— Вы туда не ходите.
— Теперь ходим.
Настя пересчитала листья по одному.
Мне досталось девять медных.
Лизе — тоже девять, хотя корзину она набрала больше моей: доля от количества рук, как и было сказано.
Я держал в кулаке девять монет и думал совсем не о них.
Пятеро детей ходят за вырубку два года и не берут то, что растёт у брода, потому что не знают, что за это платят.
У меня есть книга, в которой это написано, и я не мог до неё дойти, потому что не знал, где брод.
По отдельности — два медяка и пустой день.
Вместе — девять на каждого.
Это не сложение.
Я шёл домой мокрый до пояса, и цифра девять никак не хотела укладываться рядом с цифрами, которые я считал последние два месяца.
Не потому, что она была большая.
Потому что она получилась из двух половин, ни одна из которых не была моей целиком.
* * *
Артур пришёл затемно.
Он посмотрел на мои штаны, потом на монеты, которые я выкладывал на стол, потом на Нири.
— Много?
— Девять.
— За что?
— За траву. У брода за старой вырубкой.
Артур сел и стянул сапоги.
— С кем ходил?
— С Лизой. И с Реном. И ещё трое.
Он что-то хмыкнул — коротко, себе.
— Далеко туда?
— Полдня.
— В следующий раз скажешь мне, куда идёте. До того, как пойдёте.
— Скажу.
Нири поставила перед ним миску, и он какое-то время ел молча.
— Пост теперь и днём, — сказал он потом, не мне. — С сегодняшнего.
Она перестала резать хлеб.
— И днём тоже?
— И днём.
— Значит, вас на рейд...
— Значит, меньше, — сказал Артур.
И на этом разговор кончился, потому что я сидел за столом и они оба это помнили.
Я собрал свои девять медяков и поднялся к себе.
Двадцать восемь.
Из тысячи пятисот.
Всё ещё смешно — но теперь я хотя бы знал, что цифра растёт не от того, сколько я бегаю, а от того, сколько точек я знаю и с кем хожу.
Я убрал монеты под доску.
Потом достал воск и записал, пока помнил, все одиннадцать точек от деревни до брода — камень, сухая сосна, вода, брод, склон.
И в самом низу, отдельно, то, что записывать было не нужно, потому что я и так это помнил:
Не называть вторую половину вслух. Работает.
Почему — по-прежнему непонятно.