Глава 37. Отдать.
Глава 35 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 37. Отдать.

Глава 35

Глава 37. Отдать.

Весна прошла на дворе.

Два вечера в седмицу я по-прежнему переписывал у Тайсы, а остальные пять были мои, и я их тратил одинаково: столб, стойки, потом с кем-нибудь в пару, потом сам.

Через месяц вернулось дыхание.

Через два я перестал ловить себя на том, что считаю, сколько осталось до конца занятия.

К середине лета я брал в своём круге всех, кроме Раста, и Раста брал через раз.

И тогда со мной случилась вещь, которой я не ожидал: ко мне стали подходить.

— Слушай, а покажи, как ты вот это.

— Что?

— Ну вот это, когда ты вбок и потом внутрь.

Я показал.

Он не понял, и я показал ещё раз, медленно, и потом ещё раз, разобрав на три части, и на третий раз у него получилось, и он ушёл довольный.

Через день пришёл другой.

Через седмицу их было четверо.

Я объяснял им бесплатно, потому что брать за это было бы странно, и первое время ждал, что от этого что-нибудь произойдёт.

Ничего не произошло.

Никто не стал моим человеком, никто не позвал меня к своей стене, где солнце. Они спрашивали, я показывал, они уходили к своим.

Меня это устраивало больше, чем я готов был признать: разговаривать с ними мне было не о чем, а показывать — было.

* * *

С Растом это тянулось всё лето.

Он выигрывал у своего десятка и половины круга, говорил об этом вслух, и ему за это ничего не было, потому что он говорил правду.

А в конце лета ему поставили упражнение, которое не выходит сразу.

Верн стал ставить нас парами по трое подряд, без перерыва: три схватки одна за другой с разными людьми.

Раст первую брал всегда. Вторую — почти всегда.

Третью он проигрывал.

Первый раз он сказал, что случайность.

Второй раз сказал, что ему поставили неудобных.

Третий раз — что он уже устал к третьей, а другие свежие, хотя другие стояли тот же порядок.

На четвёртый он молчал.

Я смотрел на него от стены, и вот тут оно и случилось.

Я узнал.

Не сравнил, не подумал «как я» — узнал, как узнают вещь в чужих руках.

Мальчик, у которого всё выходит с первого раза, встречает то, что с первого раза не выходит. Он не знает, что делать, потому что делать он никогда не учился: у него до сих пор всё решалось тем, что он такой.

Дальше он объяснит это чем угодно, кроме того, что надо работать. Неудобные противники. Устал. Не выспался. Не мой день.

А потом упрётся ещё раз, и ещё, и в какой-то момент перестанет выходить на третью схватку вообще.

Я знал, что будет дальше, потому что дальше была комната с кружкой, в которой дно, и одеяло, скомканное с прошлой недели.

Я стоял у стены и смотрел на десятилетнего мальчишку и не чувствовал к нему ничего тёплого.

Мне было неприятно.

Смотреть на себя со стороны — неприятно, вот и всё, и никакого другого чувства у меня не нашлось.

Я перебрал, что тут можно сделать.

Сказать ему: «ты сейчас начнёшь придумывать причины, потом бросишь»? Он не поймёт, а если поймёт, обидится.

Показать? Он не просил.

Я оставил как есть и вернулся к столбу.

* * *

Ирсу я встретил в конце лета у ворот, вечером, когда она уходила домой.

Я шёл от Тайсы, она стояла у ворот и не выходила.

Просто стояла.

— Ирса.

Пауза.

— А.

— Ты чего тут?

Пауза длиннее обычного.

— Через два дня смотр.

Я знал про смотры немного: раз в год знамя смотрит своих детей, и после смотра решают, кого куда двигать дальше, и делает это не школа, а человек из пака.

— И?

— Отец придёт.

Она сказала это ровно.

Я стоял и ждал, потому что понял, что она не договорила, и она через такт договорила.

— Он не смотреть придёт. Он придёт услышать, что я защитник.

* * *

Дальше мы говорили довольно долго, и я потом заметил, что разговаривал с ней иначе, чем разговариваю с людьми.

Я не выбирал слов и не считал, что мне за это будет.

Просто говорил.

— Ты защитник?

Пауза.

— Я умею защитника.

— Это не то же самое.

— Я знаю.

— А чего ты хочешь?

Она молчала долго — дольше, чем молчит обычно, — и я успел решить, что она не ответит.

— Полузащиту.

— Почему?

— Потому что там надо смотреть на всех сразу, — сказала Ирса. — Я это умею. Я это лучше умею, чем щит.

Она сказала это и посмотрела в сторону, будто сказала лишнее.

Я в тот момент не думал ни о чём другом, кроме задачи. Она была понятная и стояла передо мной вся целиком, и я стал её решать вслух.

— Тебя смотрят, чтобы услышать, что ты защитник. Значит, спорить нельзя: спор они прочтут как «ей не нравится место».

— Да.

— И показывать полузащиту тоже нельзя. Скажут, что ты не туда лезешь.

— Да.

— Значит, надо сделать так, чтобы они сами это увидели и сами сказали.

Она повернулась ко мне.

* * *

То, что я ей отдал, я собирал год.

Собирал не для неё.

Я разбирал, за что мне отказал Кетт, и разобрал не до конца, но по дороге понял одну вещь, которая была шире, чем мой отказ.

Взрослые здесь не спрашивают, что ты умеешь. Они это и так видят: они смотрят вас каждый день.

Они спрашивают другое: что ты делаешь с тем, что видишь.

Человек в лазарете ответил Кетту, кто в его звене раньше устаёт. Правильно ответил. И провалился на следующем вопросе — что ты с этим делаешь, — потому что он ничего с этим не делал, он просто знал.

Я сказал ей это так, как понял.

— Они будут смотреть, как ты держишь позицию. Держи хорошо, ты умеешь. Но когда тебя спросят — а тебя спросят, — не говори, что ты умеешь. Скажи, что ты видишь про других.

— Что видишь?

— Кто в твоём звене раньше устанет. Кто открывается, когда бьёт. Кто не слышит, когда его зовут. И что ты с этим делаешь: куда встаёшь, кого закрываешь, кому говоришь заранее.

Ирса слушала.

— Скажи это спокойно, как про свою работу, — сказал я. — Не как жалобу и не как просьбу. И не проси полузащиту. Ни одним словом.

Пауза.

— И тогда?

— И тогда человек, который тебя смотрит, скажет это сам. Потому что то, что ты им перечислишь, — это работа полузащитника, а не защитника. Они это знают лучше нас с тобой.

Она стояла и молчала.

Потом сказала:

— Ты это давно понял?

— Полгода назад.

— И не применил?

— Мне некуда применять до весны.

Это была правда, и это была не вся правда, и вторую половину я в тот момент от себя тоже спрятал.

Вторая половина была такая: у Кетта в год одно место, и он берёт одного. Всё, что я сейчас отдал, я мог держать при себе до своего разговора.

* * *

Она ушла домой, а я пошёл в спальню и по дороге сделал то, чего не делал давно: разобрал собственный поступок.

Я отдал ей то, что стоило мне года.

Это была единственная вещь, которая у меня есть в этом городе и которой больше ни у кого нет: не сила, не деньги, не имя. Понимание того, как здесь устроено то, что решают взрослые.

Я копил такое обе жизни.

В той жизни я знал в классе всё: кто у кого списывает, кто с кем поссорился, кому что нужно от учителя. Знал и не пользовался — просто держал при себе, потому что знать было приятно, а разговаривать нет.

Здесь я тоже держал.

И вот я отдал это девочке, которая мне не должна, и отдал бесплатно, и даже не подумал взять что-нибудь взамен, а обычно я думаю об этом первым делом.

Я честно попробовал найти в этом выгоду.

Ирса — знамённая, у неё отец в паке. Через десять лет она может оказаться человеком, к которому имеет смысл прийти.

Я примерил это объяснение и снял его, потому что оно не держалось: когда я говорил с ней у ворот, я про её отца не думал вообще.

Тогда я примерил другое: мне было интересно решить задачу.

Это подходило больше, и я почти на нём остановился.

А потом вспомнил, как она стояла у ворот и не выходила, и понял, что задача тут была не первой.

Что было первым, я определять не стал.

* * *

Смотр был через два дня, и я про него ничего не знаю.

Ирса рассказала на третий день, в две фразы.

— Он сказал: не защитник.

— А кто?

Пауза.

— Полузащита. С осени.

Она сказала это ровно, тем же голосом, каким говорила «я умею», и пошла на своё место в строю.

Через седмицу она вернулась к разговору сама, что было на неё не похоже.

— Меня спрашивали, кто мне объяснил.

— Кто спрашивал?

Пауза.

— Наставник Кетт.

Я стоял и держал лицо.

— И что ты сказала?

— Правду.

Она пожала плечами и ушла.

Я разбирал это весь вечер и не разобрал.

Кетт со мной не разговаривает и не смотрит на меня с той весны. Кетту нет дела, кто что объясняет девочке из чужого круга.

Единственное, что я мог вывести: в этой школе всё известно всем, а Кетт знает больше остальных, потому что он молчит и слушает.

Что он с этим сделает, я не знал.

Я поймал себя на том, что мне важно, чтобы он что-нибудь сделал, и отметил это как нехорошее: я отдал ей это не за то, чтобы кто-то посмотрел.

Я отдал, потому что она стояла у ворот и не выходила.

* * *

В конце лета доспех перестал застёгиваться.

Я это заметил не сразу — сначала стало неудобно поднимать руки, потом ремень на боку пришлось перекинуть на последнюю дырку, потом кончились дырки.

Мадис шил его мне в девять лет, на вырост, и ругался, что я этот вырост выем за год.

Я выел за два с половиной.

Я снял нагрудник и посмотрел на него.

Кожа была целая. Швы держались все, кроме одного. Он был сделан хорошо, и стоил три серебряных, и я заработал на него, чистя чужие пряжки и кольчужные вороты по два и по три медных за штуку, всю зиму, в девять лет, и помню, как считал эти медяки на ладони.

Он стал мал.

Не износился — стал мал.

Это была первая вещь, которая показала мне мой возраст материально.

Мне двенадцать через два месяца. Я вырос на полторы ладони с приезда. Голос пока прежний, но у двоих в спальне уже сорвался, и над ними смеются.

* * *

К кожевнику я пошёл в тот же выходной.

Мастерская стояла у третьей стены, и мастер посмотрел мой нагрудник, помял, вернул.

— Хорошая работа. Деревенская?

— Деревенская.

— Ну, деревенская хорошая бывает. — Он кивнул. — Тебе новый нужен.

— Сколько?

— Такой же — семь серебряных. С усилением на плечах — девять.

В деревне такой стоил шесть, и я тогда считал, что шесть — это очень много.

— А почему семь?

— А потому что здесь всё семь, — сказал мастер. — Ты походи, поспрашивай.

Я походил и поспросил.

Он был прав: дешевле шести с половиной в Тарне не делают, а за шесть с половиной делают так, что через год чинить.

Заодно я узнал ещё две вещи.

Первая: в школе учат только тому, что в программе круга. Всё остальное — частно.

Умения в программе есть, но начинаются они с третьего круга, и до третьего круга про них не говорят ничего.

Я знал про них ровно то, что знает деревня.

Их шесть семейств, и в школах их называют глаголами, а не словами: не «умение удержания», а «держать». Дыхание, держать, наполнить, слить, метить, слышать. Человек умений — это не маг: он ничего не произносит, у него ничего не светится, и со стороны вообще не видно, что произошло.

Видно только то, что вышло.

Я один раз видел это своими глазами, ещё в Крагморе: приданный принял чужой топор на предплечье, без наручей, и предплечье не сломалось. Он тогда отряхнул рукав и пошёл дальше, и никто вокруг этого не обсуждал, потому что для них это было как то, что кузнец поднимает наковальню.

Здесь, в школе, я видел это дважды.

Один раз старший с пятого круга шёл впереди меня по коридору и обернулся к двери за мгновение до того, как из-за неё вышли. Не на звук — там не было звука, я стоял ближе.

Второй раз четвёртый круг тянул повозку с камнем, и один из них взялся за оглоблю один, и повозка пошла.

На все мои вопросы, как это делается, в школе отвечали одинаково: «на третьем круге».

А человек, который ставит умения по одному и не ждёт, пока ты дойдёшь до третьего круга, берёт за занятие серебряный. Таких в городе четверо, и все они при знамени или при школах.

Вторая: парный клинок в Тарне преподают трое. Один из них — тот, кто спросил меня, кто за меня отвечает. Двое других берут по два серебряных за занятие и не берут детей, за которых платит гильдия, потому что с гильдейских потом не спросишь.

Я сел вечером и посчитал, во что обходится стать сильнее.

Доспех — семь.

Занятие с умениями — серебряный. Хотя бы раз в седмицу — пятьдесят два в год.

Парный клинок — два за занятие, и это если возьмут.

У меня было три серебряных двадцать, из которых половина отложена на жизнь до весны.

Полтора года я считал деньги, чтобы не быть должным.

Теперь выходило, что не быть должным — это дно, а не цель. Не быть должным можно, сидя на койке.

А всё, что выше койки, стоит денег, и стоит их столько, что мой заработок в шестьдесят медяков в хороший месяц — это не деньги, а мелочь, которой хватает ровно на то, чтобы не умереть.

Я записал новую цифру и посмотрел на неё.

Она была больше всего, что я когда-нибудь держал в руках.

* * *

Старый нагрудник я не выбросил.

Я подумал, что его можно продать старьёвщику — за такой дадут полтора, может, два, — и даже дошёл с ним до нижней стены.

Потом развернулся и принёс обратно.

Свернул, перетянул тем же ремнём, у которого кончились дырки, и убрал на дно мешка, к книге Хада и связке дощечек.

Мешок после этого не завязался.

Я подтянул горловину, сколько мог, и оставил так.

назадназад
1 ... 33 34 35 36 37 ... 60
впередвперед