Весна прошла на дворе.
Два вечера в седмицу я по-прежнему переписывал у Тайсы, а остальные пять были мои, и я их тратил одинаково: столб, стойки, потом с кем-нибудь в пару, потом сам.
Через месяц вернулось дыхание.
Через два я перестал ловить себя на том, что считаю, сколько осталось до конца занятия.
К середине лета я брал в своём круге всех, кроме Раста, и Раста брал через раз.
И тогда со мной случилась вещь, которой я не ожидал: ко мне стали подходить.
— Слушай, а покажи, как ты вот это.
— Что?
— Ну вот это, когда ты вбок и потом внутрь.
Я показал.
Он не понял, и я показал ещё раз, медленно, и потом ещё раз, разобрав на три части, и на третий раз у него получилось, и он ушёл довольный.
Через день пришёл другой.
Через седмицу их было четверо.
Я объяснял им бесплатно, потому что брать за это было бы странно, и первое время ждал, что от этого что-нибудь произойдёт.
Ничего не произошло.
Никто не стал моим человеком, никто не позвал меня к своей стене, где солнце. Они спрашивали, я показывал, они уходили к своим.
Меня это устраивало больше, чем я готов был признать: разговаривать с ними мне было не о чем, а показывать — было.
* * *
С Растом это тянулось всё лето.
Он выигрывал у своего десятка и половины круга, говорил об этом вслух, и ему за это ничего не было, потому что он говорил правду.
А в конце лета ему поставили упражнение, которое не выходит сразу.
Верн стал ставить нас парами по трое подряд, без перерыва: три схватки одна за другой с разными людьми.
Раст первую брал всегда. Вторую — почти всегда.
Третью он проигрывал.
Первый раз он сказал, что случайность.
Второй раз сказал, что ему поставили неудобных.
Третий раз — что он уже устал к третьей, а другие свежие, хотя другие стояли тот же порядок.
На четвёртый он молчал.
Я смотрел на него от стены, и вот тут оно и случилось.
Я узнал.
Не сравнил, не подумал «как я» — узнал, как узнают вещь в чужих руках.
Мальчик, у которого всё выходит с первого раза, встречает то, что с первого раза не выходит. Он не знает, что делать, потому что делать он никогда не учился: у него до сих пор всё решалось тем, что он такой.
Дальше он объяснит это чем угодно, кроме того, что надо работать. Неудобные противники. Устал. Не выспался. Не мой день.
А потом упрётся ещё раз, и ещё, и в какой-то момент перестанет выходить на третью схватку вообще.
Я знал, что будет дальше, потому что дальше была комната с кружкой, в которой дно, и одеяло, скомканное с прошлой недели.
Я стоял у стены и смотрел на десятилетнего мальчишку и не чувствовал к нему ничего тёплого.
Мне было неприятно.
Смотреть на себя со стороны — неприятно, вот и всё, и никакого другого чувства у меня не нашлось.
Я перебрал, что тут можно сделать.
Сказать ему: «ты сейчас начнёшь придумывать причины, потом бросишь»? Он не поймёт, а если поймёт, обидится.
Показать? Он не просил.
Я оставил как есть и вернулся к столбу.
* * *
Ирсу я встретил в конце лета у ворот, вечером, когда она уходила домой.
Я шёл от Тайсы, она стояла у ворот и не выходила.
Просто стояла.
— Ирса.
Пауза.
— А.
— Ты чего тут?
Пауза длиннее обычного.
— Через два дня смотр.
Я знал про смотры немного: раз в год знамя смотрит своих детей, и после смотра решают, кого куда двигать дальше, и делает это не школа, а человек из пака.
— И?
— Отец придёт.
Она сказала это ровно.
Я стоял и ждал, потому что понял, что она не договорила, и она через такт договорила.
— Он не смотреть придёт. Он придёт услышать, что я защитник.
* * *
Дальше мы говорили довольно долго, и я потом заметил, что разговаривал с ней иначе, чем разговариваю с людьми.
Я не выбирал слов и не считал, что мне за это будет.
Просто говорил.
— Ты защитник?
Пауза.
— Я умею защитника.
— Это не то же самое.
— Я знаю.
— А чего ты хочешь?
Она молчала долго — дольше, чем молчит обычно, — и я успел решить, что она не ответит.
— Полузащиту.
— Почему?
— Потому что там надо смотреть на всех сразу, — сказала Ирса. — Я это умею. Я это лучше умею, чем щит.
Она сказала это и посмотрела в сторону, будто сказала лишнее.
Я в тот момент не думал ни о чём другом, кроме задачи. Она была понятная и стояла передо мной вся целиком, и я стал её решать вслух.
— Тебя смотрят, чтобы услышать, что ты защитник. Значит, спорить нельзя: спор они прочтут как «ей не нравится место».
— Да.
— И показывать полузащиту тоже нельзя. Скажут, что ты не туда лезешь.
— Да.
— Значит, надо сделать так, чтобы они сами это увидели и сами сказали.
Она повернулась ко мне.
* * *
То, что я ей отдал, я собирал год.
Собирал не для неё.
Я разбирал, за что мне отказал Кетт, и разобрал не до конца, но по дороге понял одну вещь, которая была шире, чем мой отказ.
Взрослые здесь не спрашивают, что ты умеешь. Они это и так видят: они смотрят вас каждый день.
Они спрашивают другое: что ты делаешь с тем, что видишь.
Человек в лазарете ответил Кетту, кто в его звене раньше устаёт. Правильно ответил. И провалился на следующем вопросе — что ты с этим делаешь, — потому что он ничего с этим не делал, он просто знал.
Я сказал ей это так, как понял.
— Они будут смотреть, как ты держишь позицию. Держи хорошо, ты умеешь. Но когда тебя спросят — а тебя спросят, — не говори, что ты умеешь. Скажи, что ты видишь про других.
— Что видишь?
— Кто в твоём звене раньше устанет. Кто открывается, когда бьёт. Кто не слышит, когда его зовут. И что ты с этим делаешь: куда встаёшь, кого закрываешь, кому говоришь заранее.
Ирса слушала.
— Скажи это спокойно, как про свою работу, — сказал я. — Не как жалобу и не как просьбу. И не проси полузащиту. Ни одним словом.
Пауза.
— И тогда?
— И тогда человек, который тебя смотрит, скажет это сам. Потому что то, что ты им перечислишь, — это работа полузащитника, а не защитника. Они это знают лучше нас с тобой.
Она стояла и молчала.
Потом сказала:
— Ты это давно понял?
— Полгода назад.
— И не применил?
— Мне некуда применять до весны.
Это была правда, и это была не вся правда, и вторую половину я в тот момент от себя тоже спрятал.
Вторая половина была такая: у Кетта в год одно место, и он берёт одного. Всё, что я сейчас отдал, я мог держать при себе до своего разговора.
* * *
Она ушла домой, а я пошёл в спальню и по дороге сделал то, чего не делал давно: разобрал собственный поступок.
Я отдал ей то, что стоило мне года.
Это была единственная вещь, которая у меня есть в этом городе и которой больше ни у кого нет: не сила, не деньги, не имя. Понимание того, как здесь устроено то, что решают взрослые.
Я копил такое обе жизни.
В той жизни я знал в классе всё: кто у кого списывает, кто с кем поссорился, кому что нужно от учителя. Знал и не пользовался — просто держал при себе, потому что знать было приятно, а разговаривать нет.
Здесь я тоже держал.
И вот я отдал это девочке, которая мне не должна, и отдал бесплатно, и даже не подумал взять что-нибудь взамен, а обычно я думаю об этом первым делом.
Я честно попробовал найти в этом выгоду.
Ирса — знамённая, у неё отец в паке. Через десять лет она может оказаться человеком, к которому имеет смысл прийти.
Я примерил это объяснение и снял его, потому что оно не держалось: когда я говорил с ней у ворот, я про её отца не думал вообще.
Тогда я примерил другое: мне было интересно решить задачу.
Это подходило больше, и я почти на нём остановился.
А потом вспомнил, как она стояла у ворот и не выходила, и понял, что задача тут была не первой.
Что было первым, я определять не стал.
* * *
Смотр был через два дня, и я про него ничего не знаю.
Ирса рассказала на третий день, в две фразы.
— Он сказал: не защитник.
— А кто?
Пауза.
— Полузащита. С осени.
Она сказала это ровно, тем же голосом, каким говорила «я умею», и пошла на своё место в строю.
Через седмицу она вернулась к разговору сама, что было на неё не похоже.
— Меня спрашивали, кто мне объяснил.
— Кто спрашивал?
Пауза.
— Наставник Кетт.
Я стоял и держал лицо.
— И что ты сказала?
— Правду.
Она пожала плечами и ушла.
Я разбирал это весь вечер и не разобрал.
Кетт со мной не разговаривает и не смотрит на меня с той весны. Кетту нет дела, кто что объясняет девочке из чужого круга.
Единственное, что я мог вывести: в этой школе всё известно всем, а Кетт знает больше остальных, потому что он молчит и слушает.
Что он с этим сделает, я не знал.
Я поймал себя на том, что мне важно, чтобы он что-нибудь сделал, и отметил это как нехорошее: я отдал ей это не за то, чтобы кто-то посмотрел.
Я отдал, потому что она стояла у ворот и не выходила.
* * *
В конце лета доспех перестал застёгиваться.
Я это заметил не сразу — сначала стало неудобно поднимать руки, потом ремень на боку пришлось перекинуть на последнюю дырку, потом кончились дырки.
Мадис шил его мне в девять лет, на вырост, и ругался, что я этот вырост выем за год.
Я выел за два с половиной.
Я снял нагрудник и посмотрел на него.
Кожа была целая. Швы держались все, кроме одного. Он был сделан хорошо, и стоил три серебряных, и я заработал на него, чистя чужие пряжки и кольчужные вороты по два и по три медных за штуку, всю зиму, в девять лет, и помню, как считал эти медяки на ладони.
Он стал мал.
Не износился — стал мал.
Это была первая вещь, которая показала мне мой возраст материально.
Мне двенадцать через два месяца. Я вырос на полторы ладони с приезда. Голос пока прежний, но у двоих в спальне уже сорвался, и над ними смеются.
* * *
К кожевнику я пошёл в тот же выходной.
Мастерская стояла у третьей стены, и мастер посмотрел мой нагрудник, помял, вернул.
— Хорошая работа. Деревенская?
— Деревенская.
— Ну, деревенская хорошая бывает. — Он кивнул. — Тебе новый нужен.
— Сколько?
— Такой же — семь серебряных. С усилением на плечах — девять.
В деревне такой стоил шесть, и я тогда считал, что шесть — это очень много.
— А почему семь?
— А потому что здесь всё семь, — сказал мастер. — Ты походи, поспрашивай.
Я походил и поспросил.
Он был прав: дешевле шести с половиной в Тарне не делают, а за шесть с половиной делают так, что через год чинить.
Заодно я узнал ещё две вещи.
Первая: в школе учат только тому, что в программе круга. Всё остальное — частно.
Умения в программе есть, но начинаются они с третьего круга, и до третьего круга про них не говорят ничего.
Я знал про них ровно то, что знает деревня.
Их шесть семейств, и в школах их называют глаголами, а не словами: не «умение удержания», а «держать». Дыхание, держать, наполнить, слить, метить, слышать. Человек умений — это не маг: он ничего не произносит, у него ничего не светится, и со стороны вообще не видно, что произошло.
Видно только то, что вышло.
Я один раз видел это своими глазами, ещё в Крагморе: приданный принял чужой топор на предплечье, без наручей, и предплечье не сломалось. Он тогда отряхнул рукав и пошёл дальше, и никто вокруг этого не обсуждал, потому что для них это было как то, что кузнец поднимает наковальню.
Здесь, в школе, я видел это дважды.
Один раз старший с пятого круга шёл впереди меня по коридору и обернулся к двери за мгновение до того, как из-за неё вышли. Не на звук — там не было звука, я стоял ближе.
Второй раз четвёртый круг тянул повозку с камнем, и один из них взялся за оглоблю один, и повозка пошла.
На все мои вопросы, как это делается, в школе отвечали одинаково: «на третьем круге».
А человек, который ставит умения по одному и не ждёт, пока ты дойдёшь до третьего круга, берёт за занятие серебряный. Таких в городе четверо, и все они при знамени или при школах.
Вторая: парный клинок в Тарне преподают трое. Один из них — тот, кто спросил меня, кто за меня отвечает. Двое других берут по два серебряных за занятие и не берут детей, за которых платит гильдия, потому что с гильдейских потом не спросишь.
Я сел вечером и посчитал, во что обходится стать сильнее.
Доспех — семь.
Занятие с умениями — серебряный. Хотя бы раз в седмицу — пятьдесят два в год.
Парный клинок — два за занятие, и это если возьмут.
У меня было три серебряных двадцать, из которых половина отложена на жизнь до весны.
Полтора года я считал деньги, чтобы не быть должным.
Теперь выходило, что не быть должным — это дно, а не цель. Не быть должным можно, сидя на койке.
А всё, что выше койки, стоит денег, и стоит их столько, что мой заработок в шестьдесят медяков в хороший месяц — это не деньги, а мелочь, которой хватает ровно на то, чтобы не умереть.
Я записал новую цифру и посмотрел на неё.
Она была больше всего, что я когда-нибудь держал в руках.
* * *
Старый нагрудник я не выбросил.
Я подумал, что его можно продать старьёвщику — за такой дадут полтора, может, два, — и даже дошёл с ним до нижней стены.
Потом развернулся и принёс обратно.
Свернул, перетянул тем же ремнём, у которого кончились дырки, и убрал на дно мешка, к книге Хада и связке дощечек.
Мешок после этого не завязался.
Я подтянул горловину, сколько мог, и оставил так.