Я шёл туда четыре дня.
Не по дороге — по счёту. Четыре вечера подряд я раскладывал одно и то же и каждый раз получал одинаковый ответ, и каждый раз откладывал.
Раскладывалось так.
Мне нужен человек, который придёт и скажет вслух. Из тех, кого я знаю, не может никто, и не может по причинам, которые я проверил и которые не отменяются.
Остаётся тот, кого я не знаю.
У ворот, на первой улице, стоит дом с вывеской и складом. На вывеске — конь с крыльями. Врастл, «хранитель дороги», герб дома Ротто, тот же, что на ноже, который лежит у меня на дне мешка шесть лет.
Я нашёл этот дом на второй седмице после приезда, в десять лет, и с тех пор проходил мимо него, наверное, сотню раз.
Один раз я туда заходил.
Мне было одиннадцать, мне нужна была бумага, и я знал, что у них бумага есть. Я зашёл, спросил цену, услышал, что лист — три медных, и вышел: у Софии в деревне лист стоил два, а у писаря в переходе — два с половиной.
Я тогда посчитал и остался доволен собой: я сравнил цену и не переплатил.
Зайти и купить — это одно.
Зайти и попросить — другое, и второго я за три года не сделал ни разу.
Первые три вечера я откладывал, и откладывал по-разному.
В первый я решил, что сначала надо узнать цену у Фериса, а потом уже идти, — и на другой день вспомнил, что цену он и не назовёт, потому что я его об этом уже спрашивал.
Во второй решил, что глупо идти с одним делом, надо накопить несколько, — и стал придумывать, какие ещё дела у меня могут быть к торговому дому, и не придумал ни одного.
В третий я честно записал, что́ мне мешает, и записал коротко: не знаю, как войти.
Это было верно. У меня нет ни одного случая, когда я приходил к взрослому человеку не по делу, за которое мне платят или за которое плачу я.
К Софии я приходил учиться, и она мне давала. К Марну я приходил разговаривать, и он спрашивал. К Хаду я пришёл за рекомендацией — и это было единственное настоящее «попросить» за всю мою жизнь здесь, и я готовился к нему три условия и целую зиму.
Пришёл. Получил. И записал себе, что просьба тратится один раз, и с тех пор ни разу больше не просил ни у кого ничего.
На четвёртый вечер я нашёл, как это назвать, чтобы стало можно.
Я иду не просить. Я иду за словом. Слово ничего не стоит: оно не деньги, его не надо отдавать, и тот, кто его сказал, ничего не теряет.
С этим я и пошёл.
Нож я взял с собой.
* * *
Внутри пахло не так, как в лавках у нижней стены.
В лавках пахнет тем, что там лежит: маслом, кожей, кислым. Здесь пахло сухим деревом и чем-то ещё, тонким, вроде трав.
Половину помещения занимал прилавок с ящиками, и в ящиках лежало то, что покупают повозками: гвозди, скобы, пряжки, пруток, мотки жилы, ремни, свёрнутые в кольца, и на каждом кольце висела бирка с числом.
За прилавком стояли двое, и оба были заняты.
По левой стене шли полки с настойками.
Я подошёл и посмотрел. Теперь я смотрю на настойки везде, где они есть.
Копунские, десяток в вязанке. На бирке — три серебряных.
— Были два с половиной, — сказал я вслух, не имея в виду никого.
— В конце зимы были, — сказал один из-за прилавка, не поднимая головы. — Бери, пока три.
— А потом?
Он пожал плечами и продолжил своё.
* * *
Правая стена была другая.
Там ничего не лежало навалом. Там на подставках, за низкой перекладиной, стояли четыре вещи, и стояли так, как ставят то, что не продают отсюда, а показывают.
Наруч. Тёмный, почти чёрный, с зеленоватой прожилкой по кромке.
Наконечник копья, длинный, с гранью.
Что-то вроде застёжки или пряжки, с камнем.
И четвёртое я не понял: плоское, изогнутое, размером с ладонь.
Я разглядывал наруч.
Прожилку я знал: такие бывают на дорогих наконечниках в оружейных, и Хорм однажды сказал про такой, что «это уже не для тебя».
— Можно?
Тот, что за прилавком, поднял голову, посмотрел на меня, посмотрел на мои руки и кивнул.
Я взял наруч.
Он был тёплый.
Не «нагретый» — в помещении было прохладно, и подставка под ним была холодная, и перекладина холодная, и всё вокруг холодное.
Он был тёплый сам.
Я держал его в руках, и во мне поднялось то, что поднимается, когда вещь узнаёшь.
Мне было девять. Зима, привоз в гильдии, корыто с водой, тряпка. Я вынес магорган на двор, в мороз, и подержал в голой ладони, и он не остыл. Я держал его так, сколько мог терпеть, и он не остыл, и я вернулся, и никому ничего не сказал, потому что рассказать было некому: в деревне про магорганы знали всё, кроме этого.
Четыре года у меня в голове лежала одна строка, и строка была бесполезная: орган держит тепло.
Сейчас я держал эту строку в руках, только она была размером с наруч и стоила, наверное, как год моей жизни.
Я держал его ещё немного и пробовал понять, откуда идёт тепло.
Оно не шло откуда-то. Оно было по всей вещи ровно: и на кромке, и на внутренней стороне, и на застёжке, — и было чуть теплее руки, ровно настолько, чтобы не спутать с собственной ладонью.
Я перевернул наруч и посмотрел изнутри.
Ничего. Кожа, шов, подкладка. Никаких камней, никакой прожилки внутри, ничего, что было бы вставлено.
Тогда я сделал то, что делают дети: подышал на ладонь, приложил и подождал.
Через сколько-то он был всё такой же.
Я положил вещь обратно на подставку.
Тот, что за прилавком, смотрел на меня.
Он ничего не сказал и вернулся к бумагам, но смотрел он не на наруч, а на меня, и смотрел ровно то время, за которое человек успевает что-то решить.
* * *
Ждать меня никто не приглашал, и уходить я не собирался, поэтому я отошёл к стене и стал ждать стоя.
За прилавком в это время разговаривали.
— …на восьмое не выйдет. Возчиков нет.
— Как нет? В прошлый раз шесть было.
— В прошлый раз было шесть, а теперь четверо, и двое из четверых говорят, что пойдут только если охрана вдвое.
— Вдвое — это шестеро верховых.
— Значит, шестеро.
— Это уже не довоз, это поход.
— Ты им скажи. Они скажут: сходи сам.
Пауза. Скрип пера.
— На тарнской дороге что?
— На тарнской ничего. На нижних ничего. А вот от Дроков и дальше — там второй раз за месяц.
— Побили?
— Один раз побили, один раз обошлось. Обозники говорят, они не по товару идут. Они по еде идут.
— По еде.
— По еде, — сказал первый. — Мешки взяли, ящик с товаром не тронули. Стоял открытый.
Второй ничего не ответил, и было слышно, как он считает на счётах.
Я стоял у стены и держал это в голове. «Взяли мешки и не тронули товар» — это не про грабёж, это про что-то другое, и я не знал, про что.
Потом меня позвали.
Позвали через дверь в глубине, и позвали по имени, которого я не называл.
— Уоррен.
Комната была маленькая, и в ней стоял стол, за столом — человек лет пятидесяти, с ровной спиной и очень чистыми руками.
Он не встал.
Он и не сел до конца: он стоял, опершись ладонями о стол, — и стоял всё то время, пока говорил первое.
— Уоррен, — сказал он. — Алекс. Крагмор. Отец Артур, человек умений, отряд Хада. Мать Нири. Школа меча при знамени Тарна, пятый год, четвёртый круг, долговой, тридцать серебряных в год, оплачено сто двадцать плюс тридцать за текущий. Экзамен третьего круга сдан первым в списке, звено полное. Капитан.
Он остановился.
— Что-нибудь неверно?
Я подумал.
— Оплачено сто двадцать. Тридцать за этот год ещё не внесены, их вносят осенью.
— Вносят осенью, — согласился он и что-то дописал. — Тевис.
Он не спросил, зачем я пришёл.
Он стоял и ждал, и я стоял: сесть мне не предложили, а стула у стены было два.
* * *
— Письма ждали, — сказал Тевис.
Я не понял.
— Шесть лет. — Бореас Ротто отдал внуку нож с печатью и сказал, что письмо с этой печатью он узнает. Мне о вас написали в тот же год.
Он открыл ящик, достал лист и посмотрел в него, хотя, по-моему, ему это было не нужно.
— «Если появится, принять и сообщить», — прочёл он. — Это всё, что там есть. Шесть лет и одна строка.
Он положил лист.
— Вы не появлялись.
— Я заходил. В одиннадцать. Покупал бумагу.
— Я знаю. Три медных лист, вы не взяли и ушли. Мне доложили в тот же день.
Я стал разбирать, что сейчас произошло. Разбиралось долго и разобралось плохо.
Два года назад я вышел из этой двери и записал у себя, что сравнил цену и сэкономил полмедяка.
А в этой комнате в тот же вечер записали, что внук приходил и не попросил.
* * *
— Мне нужно слово.
И рассказал: парный клинок, третий преподаватель, «кто за тебя отвечает», живой человек, который придёт и скажет вслух. Рассказал коротко и по делу, потому что готовил это четыре вечера.
Тевис слушал и писал.
Когда я кончил, он дописал строку, положил перо и сел.
— Садитесь.
Я сел.
* * *
— Слово конторы вы получите, — сказал Тевис. — Это малое.
Он придвинул к себе чистый лист и стал писать, проговаривая вслух, — не мне, а как проговаривают, чтобы не сбиться.
— Первое. Обучение. Содержание на занятия и на всё, что к ним, — по представлению, раз в год, вперёд.
Он написал.
— Второе. Поручительство. Где нужно слово, слово даёт контора.
Написал.
— Третье. По окончании школы — место в доме. Какое, решают там, не я.
Написал.
Потом развернул лист ко мне.
Четыре строки, из них три с числами, и в конце — пустое место, где ставят подпись.
Я прочёл дважды.
С листа это выглядело иначе, чем на слух. На слух это было предложение. На листе — расписание моей жизни на следующие пятнадцать лет, написанное чужим ровным почерком в четыре строки.
— Долг. Что с ним?
— Долг ваш. Гильдия, тридцать в год, год за год с шестнадцати. Мы его не трогаем.
— Почему?
— Потому что это не наше дело. Дом не выкупает чужие долговые обязательства. Это плохая привычка, и она дорого стоит.
Я кивнул.
Я это услышал, отметил как понятное и пошёл дальше. Думал я в тот момент про другое: про то, что «содержание на занятия» — это семьдесят серебряных в год, а может, и больше, и что оно стоит первым в списке, и что за него не просят ничего, кроме подписи в пустом месте.
* * *
— Что взамен?
— То, что в третьей строке.
— И всё?
— И всё. Вы, наверное, ждали, что я назову больше. Я объясню один раз, потому что вам тринадцать и вы можете не понять сами.
Он сложил руки.
— Дом Ротто держит один человек. У него была одна дочь, и дочь ушла. Наследника по крови нет. Узел в Тарне двадцать лет держу я, и я его не унаследую, потому что я не Ротто, я нанят.
Он сказал это ровно, как читают перечень.
— Управление можно передать через поколение. Это дольше, но это дешевле, чем передать чужому. Бореас считает на двадцать лет вперёд, и это единственный способ, которым он вообще умеет считать.
— Значит, вкладываются не в меня.
— Вкладываются в вас. Просто не потому, что вы внук. Внуков в мире много. Вы три года держитесь в чужом городе на тридцати серебряных в год и закрыли круг первым.
Он подвинул перо.
— Это и есть причина. Она в вашу пользу, но она деловая, и вам лучше знать это сразу, чем узнать через десять лет.
* * *
Я смотрел на лист.
Всё, чего я не мог достать три года, лежало в четырёх строках.
Умения — не одно, а сколько понадобится. Поручитель — не «живой человек», а дом, за которым стоят склады у ворот. Место после школы — то самое, чего нет ни у кого в спальне, и о чём в спальне не говорят: об этом нечего сказать.
И это не милостыня. Это сделка, и в сделке я — сторона.
Я взял перо.
— Нет.
Перо я при этом держал в руке.
* * *
Тевис не удивился.
Он и не обрадовался. Он не сделал вообще ничего: не встал, не убрал лист, не спросил, уверен ли я.
Он спросил другое.
— Почему?
И вот тут я обнаружил, что мне нечего ответить.
Я перебрал вслух то, что нашёл, — а нашёл я за эти несколько вдохов немного.
— У меня уже есть долг. Я не хочу второй.
— Здесь нет долга. Здесь есть обязательство работать. Это разные вещи, и вы это знаете, потому что вы три года живёте внутри одного из них.
— Тогда я не знаю.
— Не знаете.
— Не знаю.
Он посмотрел на меня и первый раз за весь разговор помолчал дольше, чем нужно, чтобы дописать строку.
— Хорошо.
Он не порвал лист.
Он промокнул его, сложил вдвое и положил в тот же ящик, откуда доставал первый, — туда, где шесть лет лежала строка «если появится, принять и сообщить».
— Слово по вашему делу контора даст, если попросите отдельно, — сказал он. — Это не связано с остальным. Приходите.
Я встал.
— И ещё, — сказал Тевис. — Чтобы у вас не осталось неверного. Я обязан сообщить о том, что вы приходили, и я сообщу. Что вы отказались, я тоже сообщу.
— Сообщайте.
— Сообщу, — сказал он и взял перо.
* * *
Нож так и остался в мешке.
Я вспомнил про него уже на улице, у самых ворот, и вспомнил потому, что мешок висел на левом плече и я его поправил.
Я стоял у ворот и разбирал, что сделал.
Разбиралось так.
Мне дали больше, чем я просил. Я просил три фразы, мне предложили четыре строки. Я это прочёл, посчитал и отказался.
Причина не находилась.
Гордость? Я перебрал, что такое гордость, и не нашёл у себя ни одного случая, когда она мне что-нибудь стоила. Я мыл корыта за четыре медяка, я стоял в очереди последним, я говорил «спасибо» человеку, который смеялся мне в лицо.
Невыгодно? Выгодно. Считать нечего.
Просьба тратится один раз, и я её берегу? Но я не просил. Мне предложили. По моему же правилу это ничего не тратит.
Я перебирал ещё, и с каждым разом получалось хуже, потому что все три разваливались, а «нет» я уже сказал, и сказал его быстрее, чем успел подумать.
У меня не было ни одной причины, а решение было.
Такого со мной не случалось ни разу.
Я стоял у ворот и попробовал зайти с другой стороны — не «почему я отказался», а «что было бы, если бы я подписал».
Это сошлось легко.
Через седмицу — Тавра, и не разговор, а занятие. Через год — умение. Через два — второе. Ферис получает слово конторы и берёт меня, и книга Хада перестаёт быть рисунками.
К шестому кругу я — тот, за кем стоит дом с воротами, складом и вывеской, и это видно всем, и, главное, это видно знамени.
Я дошёл до этого места и остановился: здесь сходилось что-то не то.
Всё, что я перечислил, — это я. И одновременно это не я.
Три года всё, что у меня есть, я собрал по одному: грамоту продал, круг закрыл первым, место у Кетта взял со второго подхода, звено собрал, доспех купил за книгу и четыре чужих отлова.
Каждая вещь стоила ровно столько, сколько я за неё отдал, и я знаю цену каждой.
А тут цена одна на всё, и она в пустом месте внизу листа, и что там стоит на самом деле, я узнаю не сегодня.
Я взвесил эту мысль и отбросил.
Она не считалась ни в чём: ни в медяках, ни в годах, ни в занятиях. А то, что не считается, причиной быть не может — иначе причиной можно назвать что угодно, и тогда у меня и вовсе не будет способа разобрать, почему я что-то делаю.
Значит, причины нет.
Значит, я отказался без причины, и это первое решение за две жизни, под которым у меня ничего не написано.
* * *
Я пошёл.
Прошёл первую улицу, повернул, прошёл ещё и стал подниматься.
Наверх идти долго, и по дороге я всё считал, и на середине подъёма понял, что улица не та.
Я поднимался к третьей стене, в квартал знамённых, где живёт Тавра и куда мне сегодня было не нужно.
Я остановился.
Развернулся и пошёл вниз, к своим воротам, и по пути пересчитал, сколько лишних шагов сделал.
Шагов вышло около четырёхсот.