Глава 17. Рог.
Глава 16 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 17. Рог.

Глава 16

Глава 17. Рог.

Первыми переменились не люди.

Собаки у Гарта перестали лаять на четвёртый день месяца. Не притихли — перестали совсем, и я заметил это только потому, что каждое утро бегал мимо и они каждое утро выходили к забору.

На шестой день я не увидел ни одной кошки. Их в деревне много, они лежат на брёвнах у гильдии и на тёплых камнях, и в тот день на брёвнах никого не было.

На восьмой я стоял у колодца и смотрел на воду в ведре.

По ней шли круги.

Мелкие, ровные, без всякого ветра. Я подождал, и они прошли, и через какое-то время начались снова.

Я поставил ведро на сруб и стоял над ним, наверное, четверть часа, потому что мне нужно было понять, идут они через равное или нет.

Не через равное.

Но близко.

* * *

Пак переменился на десятый день.

Я это увидел с изгороди, где сидел полгода и знал их расписание лучше, чем своё.

Они перестали расставляться.

Они выходили на дальний конец выгона, стояли и уходили обратно — и всё, и это было не занятие, а привычка тела, которое нужно было куда-то деть.

Пятый — тот, что с луком, — не появлялся в деревне четыре дня.

Седьмой, снабженец, перебрал все повозки и связал заново каждый мешок, и я видел, как он делал это дважды.

Веск дважды в день приходил к гильдии и стоял на крыльце рядом с Хадом.

Они не разговаривали.

Просто стояли и смотрели в сторону подземелья, оба.

Я сидел на изгороди и понимал, что расписание, которое я вёл полгода, больше ничего не значит, потому что его не стало: люди перестали делать то, что делали каждый день, и стали делать то, что делает человек, которому осталось только ждать.

Дома я записал:

Они знают. Не по числам. Иначе бы сказали.

* * *

За два дня до Артур не пошёл вниз.

Он не ходил вниз уже месяц, как и все, но в те дни он всё равно уходил с утра — к посту, к гильдии, на дорогу.

В тот день он остался во дворе.

Наточил меч. Потом перебрал перевязь. Потом снял со стены ножны, вынул подкладку и заменил её.

Я тренировался рядом.

Мы отработали своё, потом он сел на лавку и стал смотреть, как я домахиваю, и не поправил меня ни разу, хотя я дважды поставил ногу не туда.

— Отец.

— М.

— Он придёт?

Артур ответил не сразу.

— Придёт.

— Когда?

— Скоро.

Он поднял с земли щепку и стал вертеть её в пальцах.

— Гудит уже, — сказал Артур. — Слышал?

— Видел. По воде.

Он посмотрел на меня.

— Ну вот и я про то.

* * *

Нири в те дни перебирала сарай.

Она перебирала его весь последний месяц, но в те два дня я заметил, что она перебирает его в одном и том же порядке и всегда заканчивает у левой стены.

Слева от двери стоит стенд.

Я не заходил.

* * *

Рог протрубили в четвёртом часу пополудни.

Не ночью.

Это было первое, что не совпало ни с чем из того, что я держал в голове: обе ложные тревоги были ночью, и я полтора года представлял себе это как темноту, крики и людей, идущих в одну сторону.

Был день. Я нёс воду.

Рог.

Я поставил вёдра.

Он не оборвался.

В обе ложные тревоги было так: один длинный сигнал, пауза, второй, и тишина, в которой начинают открываться двери.

Этот не кончался.

Он шёл, шёл, потом сорвался, потом начался снова — и вот тогда, со стороны выгона, ему ответил второй.

Другой. Ниже.

У них свой.

Я стоял посреди улицы с двумя вёдрами, и мимо меня побежал человек.

Потом ещё двое.

* * *

Дома Артур уже надевал перевязь.

Он не спешил. Я смотрел, как он это делает, и видел, что каждое движение занимает ровно столько, сколько занимает, — не больше и не меньше.

Нири подала ему флягу.

Он взял.

— Ворот, — сказала она.

Артур поправил ворот.

Дальше они посмотрели друг на друга, и я стоял в трёх шагах и ждал, что сейчас будет сказано что-то, что говорят в такие моменты.

Не было сказано ничего.

Артур повернулся ко мне.

Посмотрел на плечи — я носил их уже месяц, не снимая, как он велел.

— Не снимай, — сказал он.

— Не буду.

— В ратуше держись от двери подальше. Если скажут идти — иди сразу, не спрашивай, кто сказал.

— Понял.

Он положил ладонь мне на голову — тем же движением, что и в первое утро, полтора года назад.

И ушёл.

Я вышел за ворота и смотрел, как он идёт по улице.

Он не оборачивался, и я не ждал, что обернётся, — за полтора года он не обернулся ни разу, потому что человек, который оборачивается, идёт медленнее.

На углу к нему пристроился Вик.

Вик что-то говорил и, кажется, даже смеялся.

* * *

Нири я нашёл в сарае.

Стенд у левой стены был пуст.

Она стояла спиной ко мне, у верстака, и держала лук — упирала нижний конец в подъём стопы, ногой, а верхний тянула на себя, наваливаясь плечом, и петля тетивы шла в зарубку сама, будто её туда вело.

Это заняло у неё, наверное, три удара сердца.

Я стоял в дверях и смотрел.

Я знаю, как выглядит человек, который делает что-то знакомое. Я полтора года смотрю, как Артур точит меч, как Хад берёт ящик, как Настя мотает бинт, как Мадис ведёт шило.

Тело в такие моменты не думает. Оно уже знает, куда идти, и опережает голову на полшага, и по этому опережению всё и видно.

Нири натянула лук быстрее, чем я успел понять, что она делает.

Потом она проверила тетиву большим пальцем, послушала звук и подтянула узел на одну восьмую.

Услышать эту одну восьмую я не смог.

Она обернулась.

— Ты почему тут?

Я не спросил «ты умеешь».

Мне не нужно было спрашивать — я только что видел ответ и видел его лучше, чем услышал бы.

Я спросил другое.

— Ты пойдёшь?

— К заслону, — сказала Нири. — За ратушу, к огородам. Мы будем стоять на своей стороне.

Она сняла со стены колчан, которого я не видел ни разу, потому что он висел за мешками.

— Мам.

— Что?

Я перебрал три вопроса и ни один не спросил, потому что все три были не про сейчас.

— Ничего.

Нири подошла и застегнула мне ворот. Так же, как перед охотой, полтора года назад.

— В ратушу, — сказала она. — Со всеми.

— Хорошо.

Она уже разворачивалась.

— И смотри дальше, чем идёшь.

* * *

По дороге к ратуше я считал.

Это вышло само. Я шёл и отмечал.

У поворота на выгон стояли трое приданных, и они не шли к подземелью, а разворачивали людей — то есть их поставили сюда заранее и заранее объяснили что делать.

У ратуши считали по головам, и считала та же женщина, что и в прошлые два раза, и список у неё был тот же.

К подземелью уходили не все.

Я насчитал двадцать два человека, ушедших туда, — восемь из пака, остальные наши и приданные.

Остальные оставались в деревне и растекались по краям.

Заслон.

Я шёл и раскладывал его по местам, потому что теперь у меня были слова.

Впереди, ближе всего к дороге, — те, кто со щитами. Двое, потом ещё двое дальше.

За ними — с копьями. Копьё длиннее, копьём достают через переднего.

Между ними ходит Игни.

Я увидел её на углу — маленькая, быстрая, без щита, с коротким копьём, и она не стояла, а перемещалась вдоль всей линии и на секунду останавливалась около каждого.

Полузащитник.

Она пришла с рейда полтора года назад на плаще, и я думал, что она разведчица, и она разведчица, и сегодня её поставили в дыры, потому что разведывать нечего.

А за огородами, у самой изгороди, где начинается открытое, встали трое.

Двое с охотничьими луками — я знал обоих, это братья с фермы, они бьют птицу.

И Нири.

Отсюда, с дороги, они выглядели маленькими, и я на ходу отметил, что задняя линия у деревни всё-таки есть, что собралась она за час и что до сегодняшнего дня её не существовало.

Полтора года я считал, что в деревне не найдётся ни одного лука.

Луков нашлось три.

Я вошёл в ратушу, и дверь за мной закрыли.

* * *

Внутри было светло — день, — и от этого всё выглядело хуже, чем ночью.

Ночью не видно лиц.

Народу набилось больше, чем в оба прошлых раза вместе: пришли даже те, кто в прошлый раз остался дома.

Сесть было негде. Я нашёл место у стены, между сундуком и окном, и сел на пол, и рядом сели ещё двое мальчишек помладше.

Лиза стояла у окна с той стороны.

Она была не с бабушкой. Она была в фартуке, который носят в лечебнице, и держала на руках чей-то узел, и я понял, что она пришла сюда с Настей, а Настя ушла обратно.

Рен сидел на скамье с матерью. Он смотрел в пол и ничего не делал руками — вот это я и отметил: у Рена всегда что-то в руках.

Первые полчаса было шумно.

Потом стало тихо.

Потом мы просто сидели.

* * *

Гул был слышен внутри.

Через стены он шёл не как звук. Он шёл через пол и через сундук, к которому я прислонился спиной, и я почувствовал его прежде, чем услышал.

Я приложил ладонь к полу.

Ровно.

Не через равное, но близко.

Я сидел на полу ратуши, держал ладонь на камне и считал промежутки, потому что это было единственное, что я мог делать.

Первый — на счёт восемнадцать.

Второй — двадцать один.

Третий — семнадцать.

К сороковому счёт сбился, потому что снаружи закричали, и все в зале повернулись к двери, а потом оказалось, что кричали не про то: кто-то из женщин полез к двери, и её не пустили.

Я начал заново.

Промежутки сокращались.

К сотому они были уже по двенадцать, и я перестал считать вслух про себя и стал просто держать ладонь.

Потом гул перестал сокращаться и стал ровным.

Потом он стал сильнее.

* * *

Первую весть принесли часа через два.

Дверь приоткрыли, вошёл человек, которого я не разглядел, и сказал в зал:

— Держат.

И вышел.

Зал загудел. Кто-то заплакал — от того, что сказали хоть что-то.

Через час пришла вторая:

— Держат у входа. Наши целы.

Слово «наши» никто не уточнил, и все его поняли по-своему, и в этом и была вся вторая весть.

Дальше вестей не было долго.

Я сидел у стены и перебирал то, что имел.

Полтора года я строил.

Я умею читать и писать, считать столбиком и в уме, и умею быстрее Софии. Я знаю одиннадцать точек до брода и все тропы за вырубкой. У меня три дощечки с числами: сколько магорганов какого цвета прошло через мои руки, сколько шагов от любого дома до ратуши, где стоят люди Веска и в каком часу они меняются.

Я знаю двадцать шесть стоек из книги Хада, которых не понимаю до конца, и один способ уходить вбок, который у меня получается один раз из шести.

У меня кожаные наручи и плечи.

У меня есть книга, в которой нет нашей деревни.

Я сидел на полу и честно, по-настоящему честно спрашивал себя, что из этого сейчас применяется.

Ответ был — ничего.

Не «мало». Не «недостаточно».

Ничего.

Каждая вещь из этого списка работала в том мире, где есть завтра, где можно посчитать, сходить, договориться, отложить и проверить. Все они были сделаны из времени.

За дверью времени не было, и там всё решалось прямо сейчас, и я не участвовал в этом ни на медяк.

Я не слабый. Я не при чём.

Это оказалось хуже, чем «слабый».

Слабый — это величина. Её можно измерить и увеличивать, и я умею работать с величинами.

А тут меня просто не было в задаче.

* * *

Я поймал себя на том, что смотрю на дверь.

Не потому, что хотел туда. Мне было страшно — ровно и глухо, тем же фоном, каким полтора года болело тело после тренировок, и я знал, что за дверью я не сделаю ничего.

Мне нужно было видеть.

Вот и всё. Я сидел в каменном мешке, где сорок человек знают ровно то же, что и я, и это было единственное место в деревне, где нельзя было получить ни одного нового сведения.

Внутри я был в безопасности и слеп.

Снаружи я был бы бесполезен и зряч.

Я честно взвесил и честно признал, что второе тянет сильнее, и записал бы себе это как ошибку, если бы было чем записывать.

Мне нужны данные, а не польза.

Полтора года это работало.

Я подумал, что, возможно, впервые вижу, где у этого правила проходит край.

* * *

Настя пришла ближе к вечеру.

Она вошла быстро, без всякого «расходитесь», и голос у неё был не тот, которым она говорила про травы.

— Мне нужны руки, — сказала Настя от двери. — Раненых везут.

Зал качнулся.

— Много?

— Достаточно.

Она обвела глазами.

— Взрослые все при деле. Кто постарше из детей — ко мне. Носить воду и бельё. От двери до двери, больше никуда.

Женщина со списком что-то сказала ей вполголоса.

— Знаю, — ответила Настя. — Дальше ратуши и лечебницы никто не идёт. Там свои стоят, и с той стороны тихо.

Она посмотрела в зал.

— Ну?

Лиза шагнула первой, потому что уже была в фартуке.

Рен встал со скамьи, и его мать поймала за рукав, и он что-то ей сказал — коротко, я не расслышал, — и она отпустила.

Я поднялся с пола.

Я поднялся не потому, что решил помочь. Я успел проверить себя на этом, пока вставал, и честность не заняла и секунды: я вставал потому, что там был воздух, улица и то, что можно увидеть.

И потому, что от лечебницы до ратуши четыреста десять шагов, и я знал их все, и знал, где заборы вплотную и не свернуть.

Я это считал полгода.

Впервые за день у меня оказалась вещь, которая применяется.

— И ты? — Настя посмотрела на меня. — Тебе восемь.

— Девять через два месяца.

— Плечи-то зачем нацепил?

— Отец велел не снимать.

Настя усмехнулась — коротко, одними губами, совсем не весело.

— Ну пойдём, боец.

Нас вышло семеро.

На улице было светло и пусто, и с восточной стороны, от огородов, не доносилось ни звука — там было тихо, как и сказала Настя.

Гул шёл с запада, от подземелья, и он был ровный.

Я его больше не считал.

назадназад
1 ... 14 15 16 17 18 ... 60
впередвперед