Первыми переменились не люди.
Собаки у Гарта перестали лаять на четвёртый день месяца. Не притихли — перестали совсем, и я заметил это только потому, что каждое утро бегал мимо и они каждое утро выходили к забору.
На шестой день я не увидел ни одной кошки. Их в деревне много, они лежат на брёвнах у гильдии и на тёплых камнях, и в тот день на брёвнах никого не было.
На восьмой я стоял у колодца и смотрел на воду в ведре.
По ней шли круги.
Мелкие, ровные, без всякого ветра. Я подождал, и они прошли, и через какое-то время начались снова.
Я поставил ведро на сруб и стоял над ним, наверное, четверть часа, потому что мне нужно было понять, идут они через равное или нет.
Не через равное.
Но близко.
* * *
Пак переменился на десятый день.
Я это увидел с изгороди, где сидел полгода и знал их расписание лучше, чем своё.
Они перестали расставляться.
Они выходили на дальний конец выгона, стояли и уходили обратно — и всё, и это было не занятие, а привычка тела, которое нужно было куда-то деть.
Пятый — тот, что с луком, — не появлялся в деревне четыре дня.
Седьмой, снабженец, перебрал все повозки и связал заново каждый мешок, и я видел, как он делал это дважды.
Веск дважды в день приходил к гильдии и стоял на крыльце рядом с Хадом.
Они не разговаривали.
Просто стояли и смотрели в сторону подземелья, оба.
Я сидел на изгороди и понимал, что расписание, которое я вёл полгода, больше ничего не значит, потому что его не стало: люди перестали делать то, что делали каждый день, и стали делать то, что делает человек, которому осталось только ждать.
Дома я записал:
Они знают. Не по числам. Иначе бы сказали.
* * *
За два дня до Артур не пошёл вниз.
Он не ходил вниз уже месяц, как и все, но в те дни он всё равно уходил с утра — к посту, к гильдии, на дорогу.
В тот день он остался во дворе.
Наточил меч. Потом перебрал перевязь. Потом снял со стены ножны, вынул подкладку и заменил её.
Я тренировался рядом.
Мы отработали своё, потом он сел на лавку и стал смотреть, как я домахиваю, и не поправил меня ни разу, хотя я дважды поставил ногу не туда.
— Отец.
— М.
— Он придёт?
Артур ответил не сразу.
— Придёт.
— Когда?
— Скоро.
Он поднял с земли щепку и стал вертеть её в пальцах.
— Гудит уже, — сказал Артур. — Слышал?
— Видел. По воде.
Он посмотрел на меня.
— Ну вот и я про то.
* * *
Нири в те дни перебирала сарай.
Она перебирала его весь последний месяц, но в те два дня я заметил, что она перебирает его в одном и том же порядке и всегда заканчивает у левой стены.
Слева от двери стоит стенд.
Я не заходил.
* * *
Рог протрубили в четвёртом часу пополудни.
Не ночью.
Это было первое, что не совпало ни с чем из того, что я держал в голове: обе ложные тревоги были ночью, и я полтора года представлял себе это как темноту, крики и людей, идущих в одну сторону.
Был день. Я нёс воду.
Рог.
Я поставил вёдра.
Он не оборвался.
В обе ложные тревоги было так: один длинный сигнал, пауза, второй, и тишина, в которой начинают открываться двери.
Этот не кончался.
Он шёл, шёл, потом сорвался, потом начался снова — и вот тогда, со стороны выгона, ему ответил второй.
Другой. Ниже.
У них свой.
Я стоял посреди улицы с двумя вёдрами, и мимо меня побежал человек.
Потом ещё двое.
* * *
Дома Артур уже надевал перевязь.
Он не спешил. Я смотрел, как он это делает, и видел, что каждое движение занимает ровно столько, сколько занимает, — не больше и не меньше.
Нири подала ему флягу.
Он взял.
— Ворот, — сказала она.
Артур поправил ворот.
Дальше они посмотрели друг на друга, и я стоял в трёх шагах и ждал, что сейчас будет сказано что-то, что говорят в такие моменты.
Не было сказано ничего.
Артур повернулся ко мне.
Посмотрел на плечи — я носил их уже месяц, не снимая, как он велел.
— Не снимай, — сказал он.
— Не буду.
— В ратуше держись от двери подальше. Если скажут идти — иди сразу, не спрашивай, кто сказал.
— Понял.
Он положил ладонь мне на голову — тем же движением, что и в первое утро, полтора года назад.
И ушёл.
Я вышел за ворота и смотрел, как он идёт по улице.
Он не оборачивался, и я не ждал, что обернётся, — за полтора года он не обернулся ни разу, потому что человек, который оборачивается, идёт медленнее.
На углу к нему пристроился Вик.
Вик что-то говорил и, кажется, даже смеялся.
* * *
Нири я нашёл в сарае.
Стенд у левой стены был пуст.
Она стояла спиной ко мне, у верстака, и держала лук — упирала нижний конец в подъём стопы, ногой, а верхний тянула на себя, наваливаясь плечом, и петля тетивы шла в зарубку сама, будто её туда вело.
Это заняло у неё, наверное, три удара сердца.
Я стоял в дверях и смотрел.
Я знаю, как выглядит человек, который делает что-то знакомое. Я полтора года смотрю, как Артур точит меч, как Хад берёт ящик, как Настя мотает бинт, как Мадис ведёт шило.
Тело в такие моменты не думает. Оно уже знает, куда идти, и опережает голову на полшага, и по этому опережению всё и видно.
Нири натянула лук быстрее, чем я успел понять, что она делает.
Потом она проверила тетиву большим пальцем, послушала звук и подтянула узел на одну восьмую.
Услышать эту одну восьмую я не смог.
Она обернулась.
— Ты почему тут?
Я не спросил «ты умеешь».
Мне не нужно было спрашивать — я только что видел ответ и видел его лучше, чем услышал бы.
Я спросил другое.
— Ты пойдёшь?
— К заслону, — сказала Нири. — За ратушу, к огородам. Мы будем стоять на своей стороне.
Она сняла со стены колчан, которого я не видел ни разу, потому что он висел за мешками.
— Мам.
— Что?
Я перебрал три вопроса и ни один не спросил, потому что все три были не про сейчас.
— Ничего.
Нири подошла и застегнула мне ворот. Так же, как перед охотой, полтора года назад.
— В ратушу, — сказала она. — Со всеми.
— Хорошо.
Она уже разворачивалась.
— И смотри дальше, чем идёшь.
* * *
По дороге к ратуше я считал.
Это вышло само. Я шёл и отмечал.
У поворота на выгон стояли трое приданных, и они не шли к подземелью, а разворачивали людей — то есть их поставили сюда заранее и заранее объяснили что делать.
У ратуши считали по головам, и считала та же женщина, что и в прошлые два раза, и список у неё был тот же.
К подземелью уходили не все.
Я насчитал двадцать два человека, ушедших туда, — восемь из пака, остальные наши и приданные.
Остальные оставались в деревне и растекались по краям.
Заслон.
Я шёл и раскладывал его по местам, потому что теперь у меня были слова.
Впереди, ближе всего к дороге, — те, кто со щитами. Двое, потом ещё двое дальше.
За ними — с копьями. Копьё длиннее, копьём достают через переднего.
Между ними ходит Игни.
Я увидел её на углу — маленькая, быстрая, без щита, с коротким копьём, и она не стояла, а перемещалась вдоль всей линии и на секунду останавливалась около каждого.
Полузащитник.
Она пришла с рейда полтора года назад на плаще, и я думал, что она разведчица, и она разведчица, и сегодня её поставили в дыры, потому что разведывать нечего.
А за огородами, у самой изгороди, где начинается открытое, встали трое.
Двое с охотничьими луками — я знал обоих, это братья с фермы, они бьют птицу.
И Нири.
Отсюда, с дороги, они выглядели маленькими, и я на ходу отметил, что задняя линия у деревни всё-таки есть, что собралась она за час и что до сегодняшнего дня её не существовало.
Полтора года я считал, что в деревне не найдётся ни одного лука.
Луков нашлось три.
Я вошёл в ратушу, и дверь за мной закрыли.
* * *
Внутри было светло — день, — и от этого всё выглядело хуже, чем ночью.
Ночью не видно лиц.
Народу набилось больше, чем в оба прошлых раза вместе: пришли даже те, кто в прошлый раз остался дома.
Сесть было негде. Я нашёл место у стены, между сундуком и окном, и сел на пол, и рядом сели ещё двое мальчишек помладше.
Лиза стояла у окна с той стороны.
Она была не с бабушкой. Она была в фартуке, который носят в лечебнице, и держала на руках чей-то узел, и я понял, что она пришла сюда с Настей, а Настя ушла обратно.
Рен сидел на скамье с матерью. Он смотрел в пол и ничего не делал руками — вот это я и отметил: у Рена всегда что-то в руках.
Первые полчаса было шумно.
Потом стало тихо.
Потом мы просто сидели.
* * *
Гул был слышен внутри.
Через стены он шёл не как звук. Он шёл через пол и через сундук, к которому я прислонился спиной, и я почувствовал его прежде, чем услышал.
Я приложил ладонь к полу.
Ровно.
Не через равное, но близко.
Я сидел на полу ратуши, держал ладонь на камне и считал промежутки, потому что это было единственное, что я мог делать.
Первый — на счёт восемнадцать.
Второй — двадцать один.
Третий — семнадцать.
К сороковому счёт сбился, потому что снаружи закричали, и все в зале повернулись к двери, а потом оказалось, что кричали не про то: кто-то из женщин полез к двери, и её не пустили.
Я начал заново.
Промежутки сокращались.
К сотому они были уже по двенадцать, и я перестал считать вслух про себя и стал просто держать ладонь.
Потом гул перестал сокращаться и стал ровным.
Потом он стал сильнее.
* * *
Первую весть принесли часа через два.
Дверь приоткрыли, вошёл человек, которого я не разглядел, и сказал в зал:
— Держат.
И вышел.
Зал загудел. Кто-то заплакал — от того, что сказали хоть что-то.
Через час пришла вторая:
— Держат у входа. Наши целы.
Слово «наши» никто не уточнил, и все его поняли по-своему, и в этом и была вся вторая весть.
Дальше вестей не было долго.
Я сидел у стены и перебирал то, что имел.
Полтора года я строил.
Я умею читать и писать, считать столбиком и в уме, и умею быстрее Софии. Я знаю одиннадцать точек до брода и все тропы за вырубкой. У меня три дощечки с числами: сколько магорганов какого цвета прошло через мои руки, сколько шагов от любого дома до ратуши, где стоят люди Веска и в каком часу они меняются.
Я знаю двадцать шесть стоек из книги Хада, которых не понимаю до конца, и один способ уходить вбок, который у меня получается один раз из шести.
У меня кожаные наручи и плечи.
У меня есть книга, в которой нет нашей деревни.
Я сидел на полу и честно, по-настоящему честно спрашивал себя, что из этого сейчас применяется.
Ответ был — ничего.
Не «мало». Не «недостаточно».
Ничего.
Каждая вещь из этого списка работала в том мире, где есть завтра, где можно посчитать, сходить, договориться, отложить и проверить. Все они были сделаны из времени.
За дверью времени не было, и там всё решалось прямо сейчас, и я не участвовал в этом ни на медяк.
Я не слабый. Я не при чём.
Это оказалось хуже, чем «слабый».
Слабый — это величина. Её можно измерить и увеличивать, и я умею работать с величинами.
А тут меня просто не было в задаче.
* * *
Я поймал себя на том, что смотрю на дверь.
Не потому, что хотел туда. Мне было страшно — ровно и глухо, тем же фоном, каким полтора года болело тело после тренировок, и я знал, что за дверью я не сделаю ничего.
Мне нужно было видеть.
Вот и всё. Я сидел в каменном мешке, где сорок человек знают ровно то же, что и я, и это было единственное место в деревне, где нельзя было получить ни одного нового сведения.
Внутри я был в безопасности и слеп.
Снаружи я был бы бесполезен и зряч.
Я честно взвесил и честно признал, что второе тянет сильнее, и записал бы себе это как ошибку, если бы было чем записывать.
Мне нужны данные, а не польза.
Полтора года это работало.
Я подумал, что, возможно, впервые вижу, где у этого правила проходит край.
* * *
Настя пришла ближе к вечеру.
Она вошла быстро, без всякого «расходитесь», и голос у неё был не тот, которым она говорила про травы.
— Мне нужны руки, — сказала Настя от двери. — Раненых везут.
Зал качнулся.
— Много?
— Достаточно.
Она обвела глазами.
— Взрослые все при деле. Кто постарше из детей — ко мне. Носить воду и бельё. От двери до двери, больше никуда.
Женщина со списком что-то сказала ей вполголоса.
— Знаю, — ответила Настя. — Дальше ратуши и лечебницы никто не идёт. Там свои стоят, и с той стороны тихо.
Она посмотрела в зал.
— Ну?
Лиза шагнула первой, потому что уже была в фартуке.
Рен встал со скамьи, и его мать поймала за рукав, и он что-то ей сказал — коротко, я не расслышал, — и она отпустила.
Я поднялся с пола.
Я поднялся не потому, что решил помочь. Я успел проверить себя на этом, пока вставал, и честность не заняла и секунды: я вставал потому, что там был воздух, улица и то, что можно увидеть.
И потому, что от лечебницы до ратуши четыреста десять шагов, и я знал их все, и знал, где заборы вплотную и не свернуть.
Я это считал полгода.
Впервые за день у меня оказалась вещь, которая применяется.
— И ты? — Настя посмотрела на меня. — Тебе восемь.
— Девять через два месяца.
— Плечи-то зачем нацепил?
— Отец велел не снимать.
Настя усмехнулась — коротко, одними губами, совсем не весело.
— Ну пойдём, боец.
Нас вышло семеро.
На улице было светло и пусто, и с восточной стороны, от огородов, не доносилось ни звука — там было тихо, как и сказала Настя.
Гул шёл с запада, от подземелья, и он был ровный.
Я его больше не считал.