Доспех я мерил в третий раз за месяц, надеясь, видимо, на чудо.
Чуда не было.
Нагрудник сходился, но сходился так, что под ним не оставалось места на вдох; наплечники стояли на два пальца выше, чем должны; ремень на боку я перешил ещё осенью и перешивать больше было некуда — кожа кончилась.
Он не износился. Он ни разу не порвался и почти не потёрся: Мадис шьёт как для взрослого и берёт за это три серебряных.
Он просто стал мал.
Я снял его, сложил и сел думать, что в этом мире вещи проигрывают телу, а не времени, — и что за три года мне это в голову не приходило ни разу.
Спускаться в нём нельзя. Не потому, что стыдно, а потому, что доспех, который жмёт в плечах, отнимает у меня ровно то, чем я работаю: уход.
Значит, нужен новый.
* * *
У Хорма в лавке пахнет маслом и точильным камнем.
Он держит вещи двумя пальцами за кромку, как держат чужое, и цену называет раньше, чем ты договорил.
— Мне нужен...
— Семь, — сказал Хорм.
— Я ещё не сказал что.
— Ты в дверь вошёл боком и посмотрел налево. Налево у меня кожаное. Тебе тринадцать, ты из школы, у тебя на плече след от ремня, который тебе узок. Семь.
Он снял с крюка нагрудник и положил на прилавок.
— Этот девять. Тот, что сзади, семь. Разница в том, что у девятого прошита грудь вдвое, а у семёрки нет, и если тебя возьмут в грудь, то в семёрке ты это почувствуешь.
Я взял семёрку.
Она была больше моей на полторы ладони в плечах.
— Велика.
— Через год будет впору. Через два — мала.
Он забрал её обратно и повесил.
— Ты растёшь быстро. Быстрее, чем можешь себе позволить. Знаешь, сколько раз я это видел? Приходят в двенадцать, покупают на вырост, вырастают из «на вырост» за полтора года и приходят опять. И каждый раз это семь.
— А что делают те, у кого нет семи?
— Ходят в своём. До первого раза.
Он сказал это, не глядя на меня, — так, как читают ярлык.
* * *
Семь серебряных — это семьсот медных. У меня было сорок.
Заработать семьсот я могу за год, если весь год не тратить ни на что, включая бумагу, свечи и починку сапог, которые тоже стали малы, — а год у меня один и в нём двенадцать заданий.
Значит, надо продать.
Продавать у меня было три вещи.
Нож с печатью — не продаётся. Он стоит дорого именно потому, что на нём печать, а с печатью его никто и не купит: она чужая.
Наручи — три серебряных, и они мне нужны.
И книга.
* * *
«Всезнание о Нергале» я купил в девять лет за пятнадцать серебряных, из которых три мне дал сам продавец: я его на это уговорил.
Она у меня пятый год. Я прочёл её всю, и не один раз, и знаю в ней такое, чего не знает никто в школе: сколько страниц отведено Федерации, что написано про земли за морем и как выглядит край материка на четвёртой карте.
Гесс сказал тогда: «Ей красная цена — восемь. В городе».
Восемь и семь — это восемь и семь. Оставался бы даже серебряный.
Я взял её и пошёл вниз.
* * *
Первым был писарь в переходе у второй стены — тот, что пишет прошения и берёт по два медных за лист.
Он посмотрел на обложку и не взял в руки.
— Не возьму.
— Она полная. Все четыреста двенадцать.
— Я вижу, что полная. — Он отложил перо. — Мне её кому продавать? Мои заказчики книг не читают, они мне диктуют, потому что сами не пишут. Иди к тем, кто книгами торгует.
— А кто торгует?
Он подумал.
— Никто. Возят.
Вторым был лавочник у нижнего рынка, который берёт всё подряд. Он взял книгу, взвесил на руке, полистал с середины, поглядел на карту.
— Три.
— Она стоит восемь.
— Где стоит?
Я не нашёл, что ответить. «Где стоит» — это был правильный вопрос, а у меня на него был ответ «так сказал человек, который её привёз четыре года назад в другое место».
— Три, — повторил он. — И то потому, что бумага хорошая.
Я забрал книгу и пошёл к нижней стене.
* * *
Кром сидит у самой стены, и у него не лавка, а навес и четыре сундука.
Он не смотрит на вещь. Он смотрит на того, кто её принёс.
Он посмотрел на меня раньше, чем на книгу, и смотрел довольно долго, а книгу взял уже потом.
— Так, — сказал он. — Шесть сейчас. Восемь, если полежит.
— Сколько полежит?
— Не знаю, — сказал Кром. — Может, до осени. Может, год. Тут как придёт человек.
— А если не придёт?
— Тогда она у меня и останется, и я тебе за неё дам четыре. Через год.
Он положил книгу на сундук.
— Бери шесть. Ты за восемью не придёшь. Ты уже с ноги на ногу переступаешь.
Я переступал.
Я разбирал, чем шесть отличаются от восьми.
Восемь — это то, что назвал Гесс. Гесс называл цену для города вообще: он торговец, он ездит, он знает, за сколько такие вещи уходят там, где на них есть спрос.
Шесть — это то, что даёт человек, у которого под навесом четыре сундука и ни одной книги.
Названная цена и полученная цена — разные вещи.
Это я слышал от Гесса же, только с той стороны прилавка, и слышал в девять лет, и записал, и запомнил дословно.
Записать и оказаться на другой стороне — разное.
— Шесть.
Кром отсчитал шесть серебряных и убрал книгу под навес, на доску, где, кроме неё, ничего не лежало.
* * *
Шесть и сорок медных.
Доспех — семь.
Не хватало шестидесяти медных.
Я стоял на нижней улице и считал, чем можно закрыть шестьдесят, и выходов было три.
Вечера у Тайсы: двенадцать вечеров. Вечеров у меня два в седмицу, значит, полтора месяца. За полтора месяца у нас два спуска, и оба в тесном, и я в старом доспехе.
Мастерская Одда: четыре медных за вечер, пятнадцать вечеров. Хуже.
Или задание.
Одиночное с доски даёт мне шестую часть. Шестьдесят медных задание — десять мне. Шесть заданий. У меня в квоте осталось семь одиночных на год, и тратить их на медяки — значит остаться без квоты к зиме.
Оставалось то, что берут сверх квоты.
Сверхквотное считают отдельно и платят по нему иначе: доля не шестая, а четвёртая — оно не в счёт учёбы, а работа.
Одно сверхквотное — пятнадцать.
Четыре сверхквотных — шестьдесят.
* * *
На доске в тот вечер висело двадцать шесть листов.
Сверхквотное берётся так же, как обычное: снимаешь лист, идёшь к Корту, он записывает.
Корт прочёл лист вслух целиком и записал.
— Сверх квоты?
— Сверх.
— Четвёртое за седмицу у круга, — сказал он, не поднимая головы. — Иди.
Я записал это себе — записываю всё, чего не понял, — и пошёл.
* * *
Дальше была работа, и работа была одинаковая.
Отлов у ближних хуторов, четыре раза за десять дней. Полдня туда, полдня обратно, между ними ожидание.
Первый раз — скокарь: мелкий, с кошку, серый, с длинными задними ногами. В птичнике он был третью седмицу, и хозяйка ставила на него силки, и он их обходил: скокарь видит натянутое — это знает всякий, кто держит птицу, и не знает никто, кто не держит. Берут его не силком, а ожиданием. Я его взял к вечеру и провозился с органом до темноты, потому что орган у скокаря с ноготь и лежит высоко, в горле, и до него режут снизу и вслепую, а я искал под лопаткой, как у копуна. К колоколу не успел, и мне записали опоздание.
Второй раз пришёл секач, и секач был старый.
Он вышел на выпас медленно, встал и долго нюхал воздух, и щетина у него на загривке не поднялась ни разу. Я взял его с двух ударов, и второй был лишний.
Мне за это было нехорошо, и я потратил обратную дорогу на то, чтобы понять, отчего.
Оттого, что он ничего не сделал. Он не пошёл на меня, он не защищал ничего, он даже не убежал — он стоял и нюхал, и, наверное, потому и вышел к людям, что в лесу уже не мог.
Разбираться дальше я не стал: дальше начиналось бесполезное. К третьему хутору это прошло.
Третий раз не пришёл никто.
Я вышел затемно, дошёл к полудню, сел у межи и просидел до сумерек, и за это время выучил наизусть, как на этом хуторе устроен день: когда выгоняют, когда пригоняют, когда женщины идут к воде и сколько раз в колокол собака у крайнего двора встаёт и ложится обратно.
Потом стемнело, и надо было идти: при ответственности школы вернуться нужно до колокола.
Я вернулся ни с чем, и мне не заплатили ничего, потому что платят за сделанное, а не за просиженное.
В тот вечер я в первый раз поймал себя на том, что считаю не деньги.
Я считал колокола. Двенадцать ушло, и они не вернутся ни в каком виде: не в медяках, не в квоте, не в умении. Их просто нет.
Раньше я так не думал. Раньше время у меня было тем, чем платят; теперь оно стало тем, что можно потерять.
Четвёртый — снова секачи, и снова два, и в этот раз я знал, что их два, до того, как пришёл: теперь я спрашиваю хозяев раньше, чем читаю лист.
Взял обоих.
Второй раз в жизни я ударил и остался стоять, и в этот раз не потому, что позади была изгородь, а потому, что решил так заранее.
Получилось некрасиво и получилось.
Два органа за один вечер — это, оказывается, редкость: у ворот меня переспросили, оба ли мои, и записали двумя строками.
Шестьдесят медных я собрал на одиннадцатый день, и последние пятнадцать из них — за второго секача, которого в листе не было.
И на одиннадцатый же день я заметил ещё одно, чего не искал.
За десять дней на доске отловов было тринадцать. Я снял четыре, остальные тоже сняли, и к концу седмицы вывесили ещё.
Я не знаю, сколько их было в прошлом году, потому что в прошлом году я на доску не смотрел.
Спросил у Кира — он цен и чисел не забывает.
— Больше стало, — сказал Кир, не поднимая головы. — Раза в полтора. С осени.
— Почему?
— А мне какая разница? Мне больше — лучше.
* * *
Доспех Хорм отдал за семь и добавил ремень из обрезков, не сказав об этом ничего.
Обратно я нёс его на плече и всю дорогу до школы держал в голове ровно одну вещь: у меня больше нет книги.
Не «жалко». Жалко — это не то слово, и я его не употребляю.
Просто в мешке лежало то, что нельзя купить в этом городе ни за какие деньги, и я поменял это на то, что продаётся в трёх лавках сразу.
* * *
Мелию я встретил у кладовой, вечером того же дня.
Её звено вернулось со спуска, и она стояла у стены одна — остальные уже ушли есть, — и вертела в руках ремешок от чего-то — она всегда что-нибудь вертит или ломает.
— Уоррен.
— М.
— У тебя доспех новый.
— Новый.
— Он тебе велик.
— Он на вырост.
— Все так говорят, — сказала Мелия. — А потом ходят два года как в бочке и делают вид, что так и надо.
Она посмотрела на ремешок и переломила его пополам.
— Наши сегодня в третьем ходе взяли четверых. Знаешь, сколько это заняло? Полдня. Полдня на четверых, и все целы, и все довольны, и я всю дорогу назад думала, почему мне от этого нехорошо.
Я не спросил почему.
Она подождала.
— Потому что в прошлый раз всё было так же, — сказала она. — Так же ровно.
Она бросила обломки ремешка и пошла.
— Ешь иди, — сказала она через плечо. — Ты стоишь тут с доспехом, как приезжий.
Она ушла, а я остался стоять у кладовой.
Ей от меня ничего не было нужно. Она не просила помочь, не отдавала чужое, не спрашивала про ход и не звала никуда. Она постояла, сказала четыре вещи и ушла.
И вот когда она ушла, пришло тепло.
Из-под грудины, вверх, и на этот раз оно держалось долго — я успел дойти до угла, и там оно ещё было.
Я стоял у угла и записывал себе условия. Второй раз за месяц, а второй раз — это уже не случай, это ряд.
Первый раз: утро, после отбоя, спальня, сидел по счёту, дышал без числа. Ушло, когда я его назвал.
Второй раз: вечер, двор у кладовой, стоял, ничего не делал, разговаривал минуту назад.
Общего у них нет ничего.
Ни времени, ни места, ни занятия, ни усталости. В первый раз я его добывал. Во второй — не добывал и даже не думал о нём.
Единственное, что совпадает, — оба раза до этого я не делал ничего полезного.
Я записал и это. Записывать надо всё, даже глупое.
* * *
Про то, что было на доске, я узнал у колодца.
У колодца после занятий всегда стоят и говорят, и там, где стоят двое-трое старших, разговор идёт по кругу и приходит к одному и тому же.
— …а я говорю: она на тебя вообще не смотрела.
— Смотрела.
— Она в твою сторону смотрела. В твою сторону — это не на тебя.
— Она сказала «привет».
— Она всем говорит «привет». Она даже Ойсу говорит «привет».
— Мне она говорит по-другому.
— Ага. Слышал я, как по-другому.
Тобб налил воды и сказал, не оборачиваясь:
— Ты бы у неё спросил.
— Чего спросил?
— Ну, смотрит она или нет.
Стало тихо, а потом заговорили все сразу, и говорили в основном о том, что спрашивать нельзя, и почему нельзя, и что бывает с теми, кто спросил.
Я стоял с кружкой и слушал, потому что мне было интересно.
Интересно было не про неё, а про правило. Тут, оказывается, есть вещь, которую все хотят знать, все могут узнать одним вопросом, и никто не спрашивает, — и все считают, что так и надо.
У меня на дощечке написано ровно наоборот, и написано дорогой ценой.
Я хотел это сказать и не сказал: за последние полгода я понял — если я что-то говорю про людей, получается верно и мимо.
— Уоррен, — сказал кто-то. — А тебе кто нравится?
— Никто.
— Как это никто?
— Так.
— Не бывает никто.
— У него дощечки, — сказал Кир из-за спин. — Он им и нравится.
Засмеялись, и смеялись довольно долго, и я на этом перестал быть частью разговора, что меня устраивало.
Разговор пошёл дальше без меня, и дальше он был про то, кто с кем стоял на смотре в прошлом году, и кто кому что сказал зимой, и что у знамённых свои и с нашими они не разговаривают.
Я допил и поставил кружку, и по дороге к корпусу отметил у себя одну вещь.
Я ответил «никто» и ответил честно.
А потом вспомнил, что вчера у кладовой отметил про Мелию, что она переломила ремешок и что она всегда что-нибудь ломает, — и что я это отмечаю про неё четвёртый месяц.
Это не то же самое, о чём они говорили у колодца.
Я это проверил на всякий случай, перебрав, что именно я про неё собрал: как она стоит, как отвечает, когда закрывается шуткой. Всё это я собрал так же, как собираю про Корта или про Хольда.
Только про Корта и про Хольда я собираю их потому, что мне это нужно.
Зачем мне это про неё, я не знал.
* * *
Рен нашёл меня на другой день.
Рен на круг старше, он в защите, и он единственный в этой школе, кто знает меня с девяти лет.
Он не здоровается и не начинает издалека.
— Ты взял четыре сверх квоты.
— Взял.
— Из наших.
Я не понял.
— Отлов у ближних, — сказал Рен. — Их на круг приходит примерно поровну, и их берут пятый и шестой круг тоже, потому что они короткие и в них можно уложиться между занятиями. Ты взял четыре за десять дней.
— Их вывешивают всем.
— Вывешивают всем, — согласился Рен.
Он не сказал больше ничего и не собирался.
— Дорн сказал об этом?
— Дорн сказал: «Он взял задание из нашей квоты». Четыре раза сказал, по разу на каждое.
— Он соврал?
— Нет.
Он посмотрел на новый доспех, который лежал у меня на койке.
— Хороший. Мой отец такой же носил.
И ушёл.
Он не сказал, что я поступил плохо. Он сказал, что произошло. Он всегда так делает, и в девять лет мне это нравилось, потому что от него никогда не надо было отбиваться.
Сейчас оказалось, что отбиваться от факта труднее, чем от обвинения.
* * *
Вечером я сел и записал расход.
Так я делаю пятый год: всё, что ушло, я пишу в один столбец, чтобы видеть, куда девается то, чего у меня нет.
Книга — шесть.
Четыре сверхквотных — шестьдесят медных.
И третьей строкой, ниже, я написал то, чего в этот столбец обычно не пишут:
Четыре отлова, которых не будет у четверых из пятого и шестого круга.
Я посмотрел на эту строку.
Она стояла в столбце расходов, и это было правильно: я её потратил, и потратил не свою.
Дальше я попробовал её оценить: в этом столбце всё имеет цену.
Одно отлово — десять медных ученику при ответственности школы. Четыре — сорок. Значит, я взял у четверых по десять.
Но это неверно, и неверно сразу с двух сторон.
С одной стороны, отловы не кончились: их вывешивают всё время, и те четверо возьмут другие. Тогда я не взял у них ничего, и строку надо вычеркнуть.
С другой — квота идёт по времени, а не по числу листов. До зимы у пятого круга столько же дней, сколько у меня, и в эти дни надо уложить всё, и четыре листа, снятых за десять дней, — это четыре дня, которых у кого-то не будет.
Обе стороны верные. У задачи нет ответа, потому что у неё нет единицы: с одной стороны медяки, с другой дни.
Я сидел над этим дольше, чем над чем-либо за этот месяц, и не сошёлся.
Тогда я сделал то, чего раньше не делал ни разу: оставил в столбце строку без числа.
Убрать её означало сделать вид, что её нет.
А поставить рядом с ней цифру я не мог: любая цифра, которую я бы туда написал, была бы удобной.
* * *
Мешок я собрал перед сном.
Доспех, наручи, дощечки, нож, лист, письмо, книга стоек Хада.
Мешок завязался сразу.
Он завязывался туго пятый год, и я привык подтягивать шнурок в два приёма, упираясь коленом, а теперь дёрнул один раз, и всё сошлось, и осталось место.
Я подержал шнурок в руке и распустил его обратно.
Потом завязал снова, так же легко.