Считать я начал на второй день, потому что больше нечем было заняться.
Всего погибло семеро.
У входа — четверо: двое наших и двое приданных. Их я не знал по именам, кроме одного, и это был тот, что первым спросил у меня про мытьё.
У оврага — двое. Те самые. Их не стало раньше всех, и никто не видел когда.
И Ворт.
Раненых было девятнадцать, из них четверо тяжело, и на третий день их стало трое, а на пятый — снова четверо, потому что у одного открылось.
Тварей, вышедших к деревне, было четыре.
Четыре — на семерых.
Я перекладывал это число несколько дней и не мог с ним ничего сделать. Оно не сходилось ни с чем: у входа их положили сотнями, там гудело двое суток, и я потом слышал, как приданные говорили «столько за пять лет не видел».
А в проулок вышли четыре, и этого хватило.
Значит, дело не в количестве. Дело в том, где ты стоишь, когда оно приходит.
* * *
Лечебница не закрывалась шесть дней.
Я носил воду все шесть.
Никто меня не звал — на второй день я просто пришёл к двери в тот же час, что и накануне, и Настя показала подбородком на вёдра.
Она не сказала ни одной шутки за эти шесть дней.
Я это отметил на третий и потом специально проверял, потому что за полтора года не помню ни одного разговора с ней, где бы её не было — этой суховатой манеры, которой она объясняла, почему за мешок горлянки платят два медяка.
На пятый день она сказала мне «спасибо».
Просто «спасибо», за вёдра.
Раньше она бы сказала: «Ты как торговец солью, честное слово».
Я вышел во двор, поставил вёдра и какое-то время стоял.
Люди устроены так, что у них есть части, которые отваливаются первыми.
У Насти это ирония. У Вика — другое.
* * *
Вика я проверил на четвёртый день. Способ был плохой, и другого я не придумал.
Он сидел у гильдии и точил меч.
Я подошёл и сел рядом, и сначала просто сидел, а потом сказал:
— Перчатки протёрлись. Обе.
Полтора года назад он на это ответил: «Значит, правильно машешь». Полгода назад — «Ну наконец-то, а я думал, ты их в сундуке держишь».
Вик посмотрел на перчатки.
— Новые нужны, — сказал он.
И всё.
Он вернулся к точилу, и я сидел рядом ещё немного и слушал, как камень идёт по железу.
Меч у него был острый. Он его точил каждый вечер весь последний год.
Проверил. Не работает.
Я записал бы это на воске, если бы у меня оставалось хоть какое-то желание что-то записывать.
Оно вернулось только через седмицу.
* * *
Хоронили на восьмой день, всех сразу, потому что раньше не могли: сначала возились с ранеными, потом ждали, пока приедут с фермы.
Я стоял и смотрел.
Марн говорил недолго. Он не рассказывал о них по отдельности, он сказал что-то общее, про дорогу и про то, что человек не заканчивается там, где заканчивается его работа, и я не запомнил дословно, хотя запоминаю всё.
Потом говорил Хад.
Он сказал четыре фразы, и одна из них была: «Ворт стоял, где положено».
Больше про Ворта не сказал никто.
Я стоял в третьем ряду, между матерью и каким-то стариком, и наблюдал.
Плакали не все и не всё время. Кто-то плакал, кто-то смотрел в землю, кто-то оглядывался на своих детей. Женщина слева от нас держала за плечо мальчишку, и мальчишка вертелся.
Всё было устроено просто: люди стояли, потом подходили по одному, потом расходились.
Я подошёл, как все.
Потом отошёл, как все.
И всю дорогу домой перебирал одно и то же.
Восемь дней назад человек накрыл меня щитом и держал, пока держалось.
Я знаю, что случилось. Я могу назвать это по порядку, по шагам, с числами. Я могу сказать, сколько было тварей и с какой стороны вышла вторая.
Я стоял на похоронах и ждал внутри чего-нибудь.
Не дождался.
Не пусто — я не могу сказать, что было пусто. Просто не было той вещи, которая, судя по остальным, должна была быть.
Дома я поел и лёг и уснул почти сразу, и это меня встревожило больше всего.
* * *
Про вход я узнал через приоткрытую дверь гильдии на девятый день.
Разбирали при своих, я стоял с ящиками, и меня опять не заметили — эта вещь работает даже теперь, и, кажется, работает лучше.
Говорили Хад, Веск и староста.
— Держали одиннадцать часов, — сказал Хад. — Из них последние три — на одном месте.
— Место хорошее, — сказал Веск.
— Место я тебе показывал.
— Показывал.
Помолчали.
— Вы бы не выстояли, — сказал Веск. Без нажима, тем же ровным голосом, каким сказал полгода назад «хорошо, так и сделаем». — Одна деревня такое не держит. Ни одна.
— Знаю, — сказал Хад.
— Тогда пиши в город раньше. В следующий раз — при первых магвери, а не через год.
— В следующий раз, — повторил Хад.
Про овраг заговорил староста.
— А с оврагом что вышло?
Тишина была недолгой.
— Их обошли, — сказал Веск. — Снизу, по руслу. Там не видно с поста.
— Двоих же там...
— Двоих.
— А почему двоих?
— Потому что людей у меня тридцать два, а не триста, — сказал Веск. — И потому что за пятьдесят лет оттуда выходили дважды.
Я стоял с ящиками.
Он ответил ровно то, что я сам придумал два месяца назад, сидя со свечой. Одно из трёх моих объяснений — второе.
Оно оказалось верным.
И это ничего не меняло.
— Ладно, — сказал староста.
И всё.
Никто не сказал «ты ошибся». Никто не сказал «мы ошиблись». Разговор перешёл на то, сколько ещё пак простоит и кто платит за похороны приданных.
Я отнёс ящики и пошёл домой, и по дороге у меня сложилось то, чего я не ожидал.
Виноватого не будет.
Не потому, что его прячут. Потому что его нет: Хад сказал, Веск услышал, посчитал и решил, и решение было разумным, и разумное решение убило троих.
Я полтора года разбирал устройство вещей и всегда находил, где именно всё пошло не так.
Здесь всё пошло так.
* * *
Лизу я увидел на десятый день, у лечебницы.
Она сидела на ступеньке и чистила таз песком, и делала это тщательно, хотя таз был чистый.
Я сел рядом.
Мы молчали, наверное, минуту.
— Ты как? — спросил я.
Спросил, потому что так спрашивают. Я слышал это в деревне сто раз за десять дней и знал, что это правильные слова.
— Никак, — сказала Лиза.
Она поскребла ещё немного.
— Бабушка со вчера не встаёт. Говорит, полежит.
Два года назад Лиза сидела за нашим столом и говорила: «Бабушка всё равно не разрешает ему брать меч».
Я запомнил фразу целиком, как запоминаю всё, и услышал в ней тогда только одно: человека не пускают работать.
В доме их было трое. Она, её отец и его мать.
Теперь двое.
Лиза поскребла ещё.
— Я буду целителем.
Я не сразу нашёлся.
— В смысле — учиться?
— Настя сказала, возьмёт. С весны. — Лиза отставила таз. — Долго, лет пять. И платят мало.
Я держал в голове одну вещь и решал, говорить её или нет.
Полтора года назад я выменял для неё у Софии бумаги про академию магов. Она про это никому не сказала, и я никому не сказал, и мы оба знаем, что было в тех бумагах и зачем они ей.
— А то, другое? — спросил я.
Лиза посмотрела на меня.
— Что другое?
— Ты знаешь.
Она молчала долго.
— От того другого он бы не встал, — сказала она наконец. — И от этого не встал бы. Но хоть кто-то бы встал.
Она подняла таз и пошла в дом.
Я остался на ступеньке.
Я разложил это по порядку, как раскладываю всё.
Она выбрала не мечту. Она выбрала то место, стоя на котором можно было бы что-то сделать в тот вечер.
Люди выбирают не то, что хотят. Они выбирают, где хотят стоять, когда это случится снова.
Я подумал, что и сам делаю сейчас ровно это, только называю другими словами.
* * *
Марн нашёл меня не в храме.
Я сидел на брёвнах у гильдии, на том же месте, где полгода смотрел на выгон, и смотрел, как приданные грузят повозку.
Он сел рядом, ничего не сказав.
Мы просидели так довольно долго. Я ждал вопроса, потому что он всегда задаёт вопрос.
— Ты не выглядишь горюющим, — сказал Марн.
Я не ответил.
— И, кажется, тебя это беспокоит.
Врать смысла не было. Он видел меня насквозь ещё год назад и с тех пор не разучился.
— Я не умею, — сказал я. — Я только считаю.
Марн кивнул.
Не сочувственно. Так кивают, когда услышали то, что и предполагали услышать.
— Считай, — сказал он. — Кто-то должен и считать.
Я ждал, что он скажет что-нибудь ещё. Что-нибудь про то, что это нормально, или про то, что придёт со временем, или что-нибудь ещё из того набора, который в таких случаях говорят взрослые.
Он не сказал ничего.
Он сидел и смотрел на повозку.
— Марн.
— М.
— Почему никто не спрашивает, кто виноват?
Он повернул голову.
— А ты спрашиваешь?
— Я посчитал, — сказал я. — Виноватого нет. Все сделали разумно.
— И?
— И трое погибли из-за разумных решений. Это неправильно устроено.
Марн подумал.
— Ты хочешь, чтобы был виноватый, — сказал он. — Потому что виноватый — это объяснение, а объяснение можно куда-нибудь положить.
— Да.
— А его нет.
— Нет.
— Тогда придётся носить так, — сказал Марн. — Без ручки.
Он поднялся со скамьи, отряхнул колени и постоял.
— Ты сюда приходишь третий день, — сказал он.
— Я смотрю, как грузят.
— Смотри.
И ушёл.
Я остался сидеть.
Мне пришло в голову, что он не спросил, зачем мне смотреть, как грузят повозку. И что я, вообще-то, не знаю зачем — я третий день прихожу и сижу, и это не даёт мне ни одного нового сведения.
Я пошарил в этом ещё немного и бросил.
Оно не раскладывалось.
* * *
Артур заговорил первым, и это было ново.
Мы тренировались — впервые за десять дней. Он сказал «бери меч» на утро одиннадцатого, и мы отработали своё, и после он не встал с лавки.
— Ты в проулке всё правильно сделал, — сказал Артур.
— Я знаю.
Он посмотрел на меня.
— Знаешь, — повторил он. — И тебя это не устраивает.
Я сел на другой конец лавки.
— Их было четыре, — сказал я. — Стороны две. Ворт один. Он всё сделал правильно, и я всё сделал правильно, и это не имело значения.
— Имело.
— Он погиб.
— Ты живой, — сказал Артур.
Он сказал это спокойно, как говорил всё остальное.
— Ворт был защитник. Защитник встаёт между. Это не подвиг, это его место. Он на нём и стоял, и делал то, для чего это место есть.
Артур помолчал.
— Если тебе от этого легче не становится — правильно. И не должно.
Мы посидели.
— Я не смогу так, — сказал я.
— Как?
— Один против четырёх сторон. Никогда не смогу. Ни в четырнадцать, ни в двадцать.
— Не сможешь, — согласился отец.
— Тогда что делать?
И вот здесь Артур сказал то, к чему, кажется, готовился не один день.
— Никто не может, — сказал он. — Ни я, ни Хад, ни Веск. Поэтому и стоят по местам. Один держит, второй бьёт, третий закрывает, четвёртый смотрит. Тебе нужен не способ. Тебе нужны те, кто встанет рядом.
Он потёр колено.
— И это здесь не берётся.
— Почему?
— Потому что здесь я тебя научил почти всему, что умею, — сказал Артур. — Ещё год, может, два — и всё, дальше я тебе не нужен. У нас в деревне не учат местам. У нас каждый однажды встаёт куда придётся и потом всю жизнь там стоит.
Он смотрел не на меня, а на утоптанное место у дерева, где мы стоим каждое утро полтора года.
— Местам учат в школах, — сказал Артур. — Школы в городе.
Я молчал.
Я держал это в руках и понимал, что не удивлён ни на медяк. Я знал это с той ночи, когда искал Крагмор на карте и не нашёл. Я знал это с костра, где мне сказали «у знамени пять паков». Я знал это от Софии два года назад: «в городе, в академии, в книгах, которых здесь нет».
Новым было только то, что это сказал он.
— Ты меня отпустишь? — спросил я.
— Не сейчас, — сказал Артур. — Тебе девять через месяц.
— А потом?
Он поднялся с лавки и взял меч.
— Потом посмотрим, — сказал отец. — Мать спроси сам.
* * *
Воск я достал вечером, впервые за двенадцать дней.
Три дощечки лежали там же, где лежали.
Первая — точки до брода, тропы, старые строчки про деньги.
Вторая — числа: сколько магорганов какого цвета прошло через мои руки за зиму. Девять тёмных, четыре, три.
Третья — деревня, кривые линии, время до ратуши от каждого дома.
И восточная сторона, обведённая дважды.
Я долго на неё смотрел.
Потом стёр обводку.
Не запись — только обводку, потому что числа были верные: от лечебницы до ратуши действительно четыреста десять шагов, и заборы там действительно стоят вплотную, и всё это работало и спасло нам с Лизой не меньше двух секунд.
Неправдой была не карта.
Неправдой было то, что я поверил, будто, начертив карту, я закрыл вопрос.
Я взял чистое место в самом низу и стал писать.
Правильно — не значит достаточно. Проверено.
Один человек не закрывает четыре стороны.
Это не про силу. Это счёт.
Я остановился и дописал:
Нужны люди.
Не потому, что я не справлюсь один — а потому, что один не справляется никто.
Я перечитал.
Полтора года назад я стоял у калитки с двумя медяками за мешок горлянки и записал: «люди — это ещё и место, где лежит то, чего нет на полках».
Тогда это было про сведения.
Сейчас получалось шире, и мне это по-прежнему не нравилось, и я всё равно не нашёл, где здесь ошибка.
Ниже я написал ещё одно, потому что оно требовало места:
Мест четыре: держит, бьёт, закрывает, смотрит. Моё — смотрит. Сказал отец.
Разведчик без отряда — просто человек, который далеко ушёл.
И в самом низу, отдельной строкой, — то, к чему всё пришло:
Отряд не берётся здесь. Местам учат в школах. Школы в Тарне.
* * *
Пак ушёл через шесть дней.
Их провожали всей деревней, и провожали не так, как встречали: женщины вынесли еду в дорогу, и никто не считал, во что это встанет.
Веск постоял с Хадом на крыльце гильдии, как стоял весь последний месяц, и они опять почти не разговаривали.
Потом он сказал что-то, Хад кивнул, и пак пошёл.
Двадцать приданных ушли на день раньше, отдельно.
Я стоял у дороги и смотрел, как они идут — восемь человек, каждый на своём месте, и шли они так же, как пришли: не колонной, вразнобой, кто по двое, кто один.
Тот, что с кинжалом, ехал последним.
Я смотрел ему в спину, пока он не скрылся за поворотом, и в этот раз точно знал, что именно хотел бы спросить.
Спрашивать было уже некого.
Я запомнил это отдельно, потому что такое случилось со мной впервые: я знал вопрос, у меня был человек, у меня было полгода, и я его не задал.
В следующий раз спрашивай сразу.
Дорога опустела.
За ней, дальше, за полем и лесом, где второй месяц не было ни одного зверя, лежало шесть дней пути.