Глава 19. После.
Глава 18 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 19. После.

Глава 18

Глава 19. После.

Считать я начал на второй день, потому что больше нечем было заняться.

Всего погибло семеро.

У входа — четверо: двое наших и двое приданных. Их я не знал по именам, кроме одного, и это был тот, что первым спросил у меня про мытьё.

У оврага — двое. Те самые. Их не стало раньше всех, и никто не видел когда.

И Ворт.

Раненых было девятнадцать, из них четверо тяжело, и на третий день их стало трое, а на пятый — снова четверо, потому что у одного открылось.

Тварей, вышедших к деревне, было четыре.

Четыре — на семерых.

Я перекладывал это число несколько дней и не мог с ним ничего сделать. Оно не сходилось ни с чем: у входа их положили сотнями, там гудело двое суток, и я потом слышал, как приданные говорили «столько за пять лет не видел».

А в проулок вышли четыре, и этого хватило.

Значит, дело не в количестве. Дело в том, где ты стоишь, когда оно приходит.

* * *

Лечебница не закрывалась шесть дней.

Я носил воду все шесть.

Никто меня не звал — на второй день я просто пришёл к двери в тот же час, что и накануне, и Настя показала подбородком на вёдра.

Она не сказала ни одной шутки за эти шесть дней.

Я это отметил на третий и потом специально проверял, потому что за полтора года не помню ни одного разговора с ней, где бы её не было — этой суховатой манеры, которой она объясняла, почему за мешок горлянки платят два медяка.

На пятый день она сказала мне «спасибо».

Просто «спасибо», за вёдра.

Раньше она бы сказала: «Ты как торговец солью, честное слово».

Я вышел во двор, поставил вёдра и какое-то время стоял.

Люди устроены так, что у них есть части, которые отваливаются первыми.

У Насти это ирония. У Вика — другое.

* * *

Вика я проверил на четвёртый день. Способ был плохой, и другого я не придумал.

Он сидел у гильдии и точил меч.

Я подошёл и сел рядом, и сначала просто сидел, а потом сказал:

— Перчатки протёрлись. Обе.

Полтора года назад он на это ответил: «Значит, правильно машешь». Полгода назад — «Ну наконец-то, а я думал, ты их в сундуке держишь».

Вик посмотрел на перчатки.

— Новые нужны, — сказал он.

И всё.

Он вернулся к точилу, и я сидел рядом ещё немного и слушал, как камень идёт по железу.

Меч у него был острый. Он его точил каждый вечер весь последний год.

Проверил. Не работает.

Я записал бы это на воске, если бы у меня оставалось хоть какое-то желание что-то записывать.

Оно вернулось только через седмицу.

* * *

Хоронили на восьмой день, всех сразу, потому что раньше не могли: сначала возились с ранеными, потом ждали, пока приедут с фермы.

Я стоял и смотрел.

Марн говорил недолго. Он не рассказывал о них по отдельности, он сказал что-то общее, про дорогу и про то, что человек не заканчивается там, где заканчивается его работа, и я не запомнил дословно, хотя запоминаю всё.

Потом говорил Хад.

Он сказал четыре фразы, и одна из них была: «Ворт стоял, где положено».

Больше про Ворта не сказал никто.

Я стоял в третьем ряду, между матерью и каким-то стариком, и наблюдал.

Плакали не все и не всё время. Кто-то плакал, кто-то смотрел в землю, кто-то оглядывался на своих детей. Женщина слева от нас держала за плечо мальчишку, и мальчишка вертелся.

Всё было устроено просто: люди стояли, потом подходили по одному, потом расходились.

Я подошёл, как все.

Потом отошёл, как все.

И всю дорогу домой перебирал одно и то же.

Восемь дней назад человек накрыл меня щитом и держал, пока держалось.

Я знаю, что случилось. Я могу назвать это по порядку, по шагам, с числами. Я могу сказать, сколько было тварей и с какой стороны вышла вторая.

Я стоял на похоронах и ждал внутри чего-нибудь.

Не дождался.

Не пусто — я не могу сказать, что было пусто. Просто не было той вещи, которая, судя по остальным, должна была быть.

Дома я поел и лёг и уснул почти сразу, и это меня встревожило больше всего.

* * *

Про вход я узнал через приоткрытую дверь гильдии на девятый день.

Разбирали при своих, я стоял с ящиками, и меня опять не заметили — эта вещь работает даже теперь, и, кажется, работает лучше.

Говорили Хад, Веск и староста.

— Держали одиннадцать часов, — сказал Хад. — Из них последние три — на одном месте.

— Место хорошее, — сказал Веск.

— Место я тебе показывал.

— Показывал.

Помолчали.

— Вы бы не выстояли, — сказал Веск. Без нажима, тем же ровным голосом, каким сказал полгода назад «хорошо, так и сделаем». — Одна деревня такое не держит. Ни одна.

— Знаю, — сказал Хад.

— Тогда пиши в город раньше. В следующий раз — при первых магвери, а не через год.

— В следующий раз, — повторил Хад.

Про овраг заговорил староста.

— А с оврагом что вышло?

Тишина была недолгой.

— Их обошли, — сказал Веск. — Снизу, по руслу. Там не видно с поста.

— Двоих же там...

— Двоих.

— А почему двоих?

— Потому что людей у меня тридцать два, а не триста, — сказал Веск. — И потому что за пятьдесят лет оттуда выходили дважды.

Я стоял с ящиками.

Он ответил ровно то, что я сам придумал два месяца назад, сидя со свечой. Одно из трёх моих объяснений — второе.

Оно оказалось верным.

И это ничего не меняло.

— Ладно, — сказал староста.

И всё.

Никто не сказал «ты ошибся». Никто не сказал «мы ошиблись». Разговор перешёл на то, сколько ещё пак простоит и кто платит за похороны приданных.

Я отнёс ящики и пошёл домой, и по дороге у меня сложилось то, чего я не ожидал.

Виноватого не будет.

Не потому, что его прячут. Потому что его нет: Хад сказал, Веск услышал, посчитал и решил, и решение было разумным, и разумное решение убило троих.

Я полтора года разбирал устройство вещей и всегда находил, где именно всё пошло не так.

Здесь всё пошло так.

* * *

Лизу я увидел на десятый день, у лечебницы.

Она сидела на ступеньке и чистила таз песком, и делала это тщательно, хотя таз был чистый.

Я сел рядом.

Мы молчали, наверное, минуту.

— Ты как? — спросил я.

Спросил, потому что так спрашивают. Я слышал это в деревне сто раз за десять дней и знал, что это правильные слова.

— Никак, — сказала Лиза.

Она поскребла ещё немного.

— Бабушка со вчера не встаёт. Говорит, полежит.

Два года назад Лиза сидела за нашим столом и говорила: «Бабушка всё равно не разрешает ему брать меч».

Я запомнил фразу целиком, как запоминаю всё, и услышал в ней тогда только одно: человека не пускают работать.

В доме их было трое. Она, её отец и его мать.

Теперь двое.

Лиза поскребла ещё.

— Я буду целителем.

Я не сразу нашёлся.

— В смысле — учиться?

— Настя сказала, возьмёт. С весны. — Лиза отставила таз. — Долго, лет пять. И платят мало.

Я держал в голове одну вещь и решал, говорить её или нет.

Полтора года назад я выменял для неё у Софии бумаги про академию магов. Она про это никому не сказала, и я никому не сказал, и мы оба знаем, что было в тех бумагах и зачем они ей.

— А то, другое? — спросил я.

Лиза посмотрела на меня.

— Что другое?

— Ты знаешь.

Она молчала долго.

— От того другого он бы не встал, — сказала она наконец. — И от этого не встал бы. Но хоть кто-то бы встал.

Она подняла таз и пошла в дом.

Я остался на ступеньке.

Я разложил это по порядку, как раскладываю всё.

Она выбрала не мечту. Она выбрала то место, стоя на котором можно было бы что-то сделать в тот вечер.

Люди выбирают не то, что хотят. Они выбирают, где хотят стоять, когда это случится снова.

Я подумал, что и сам делаю сейчас ровно это, только называю другими словами.

* * *

Марн нашёл меня не в храме.

Я сидел на брёвнах у гильдии, на том же месте, где полгода смотрел на выгон, и смотрел, как приданные грузят повозку.

Он сел рядом, ничего не сказав.

Мы просидели так довольно долго. Я ждал вопроса, потому что он всегда задаёт вопрос.

— Ты не выглядишь горюющим, — сказал Марн.

Я не ответил.

— И, кажется, тебя это беспокоит.

Врать смысла не было. Он видел меня насквозь ещё год назад и с тех пор не разучился.

— Я не умею, — сказал я. — Я только считаю.

Марн кивнул.

Не сочувственно. Так кивают, когда услышали то, что и предполагали услышать.

— Считай, — сказал он. — Кто-то должен и считать.

Я ждал, что он скажет что-нибудь ещё. Что-нибудь про то, что это нормально, или про то, что придёт со временем, или что-нибудь ещё из того набора, который в таких случаях говорят взрослые.

Он не сказал ничего.

Он сидел и смотрел на повозку.

— Марн.

— М.

— Почему никто не спрашивает, кто виноват?

Он повернул голову.

— А ты спрашиваешь?

— Я посчитал, — сказал я. — Виноватого нет. Все сделали разумно.

— И?

— И трое погибли из-за разумных решений. Это неправильно устроено.

Марн подумал.

— Ты хочешь, чтобы был виноватый, — сказал он. — Потому что виноватый — это объяснение, а объяснение можно куда-нибудь положить.

— Да.

— А его нет.

— Нет.

— Тогда придётся носить так, — сказал Марн. — Без ручки.

Он поднялся со скамьи, отряхнул колени и постоял.

— Ты сюда приходишь третий день, — сказал он.

— Я смотрю, как грузят.

— Смотри.

И ушёл.

Я остался сидеть.

Мне пришло в голову, что он не спросил, зачем мне смотреть, как грузят повозку. И что я, вообще-то, не знаю зачем — я третий день прихожу и сижу, и это не даёт мне ни одного нового сведения.

Я пошарил в этом ещё немного и бросил.

Оно не раскладывалось.

* * *

Артур заговорил первым, и это было ново.

Мы тренировались — впервые за десять дней. Он сказал «бери меч» на утро одиннадцатого, и мы отработали своё, и после он не встал с лавки.

— Ты в проулке всё правильно сделал, — сказал Артур.

— Я знаю.

Он посмотрел на меня.

— Знаешь, — повторил он. — И тебя это не устраивает.

Я сел на другой конец лавки.

— Их было четыре, — сказал я. — Стороны две. Ворт один. Он всё сделал правильно, и я всё сделал правильно, и это не имело значения.

— Имело.

— Он погиб.

— Ты живой, — сказал Артур.

Он сказал это спокойно, как говорил всё остальное.

— Ворт был защитник. Защитник встаёт между. Это не подвиг, это его место. Он на нём и стоял, и делал то, для чего это место есть.

Артур помолчал.

— Если тебе от этого легче не становится — правильно. И не должно.

Мы посидели.

— Я не смогу так, — сказал я.

— Как?

— Один против четырёх сторон. Никогда не смогу. Ни в четырнадцать, ни в двадцать.

— Не сможешь, — согласился отец.

— Тогда что делать?

И вот здесь Артур сказал то, к чему, кажется, готовился не один день.

— Никто не может, — сказал он. — Ни я, ни Хад, ни Веск. Поэтому и стоят по местам. Один держит, второй бьёт, третий закрывает, четвёртый смотрит. Тебе нужен не способ. Тебе нужны те, кто встанет рядом.

Он потёр колено.

— И это здесь не берётся.

— Почему?

— Потому что здесь я тебя научил почти всему, что умею, — сказал Артур. — Ещё год, может, два — и всё, дальше я тебе не нужен. У нас в деревне не учат местам. У нас каждый однажды встаёт куда придётся и потом всю жизнь там стоит.

Он смотрел не на меня, а на утоптанное место у дерева, где мы стоим каждое утро полтора года.

— Местам учат в школах, — сказал Артур. — Школы в городе.

Я молчал.

Я держал это в руках и понимал, что не удивлён ни на медяк. Я знал это с той ночи, когда искал Крагмор на карте и не нашёл. Я знал это с костра, где мне сказали «у знамени пять паков». Я знал это от Софии два года назад: «в городе, в академии, в книгах, которых здесь нет».

Новым было только то, что это сказал он.

— Ты меня отпустишь? — спросил я.

— Не сейчас, — сказал Артур. — Тебе девять через месяц.

— А потом?

Он поднялся с лавки и взял меч.

— Потом посмотрим, — сказал отец. — Мать спроси сам.

* * *

Воск я достал вечером, впервые за двенадцать дней.

Три дощечки лежали там же, где лежали.

Первая — точки до брода, тропы, старые строчки про деньги.

Вторая — числа: сколько магорганов какого цвета прошло через мои руки за зиму. Девять тёмных, четыре, три.

Третья — деревня, кривые линии, время до ратуши от каждого дома.

И восточная сторона, обведённая дважды.

Я долго на неё смотрел.

Потом стёр обводку.

Не запись — только обводку, потому что числа были верные: от лечебницы до ратуши действительно четыреста десять шагов, и заборы там действительно стоят вплотную, и всё это работало и спасло нам с Лизой не меньше двух секунд.

Неправдой была не карта.

Неправдой было то, что я поверил, будто, начертив карту, я закрыл вопрос.

Я взял чистое место в самом низу и стал писать.

Правильно — не значит достаточно. Проверено.

Один человек не закрывает четыре стороны.

Это не про силу. Это счёт.

Я остановился и дописал:

Нужны люди.

Не потому, что я не справлюсь один — а потому, что один не справляется никто.

Я перечитал.

Полтора года назад я стоял у калитки с двумя медяками за мешок горлянки и записал: «люди — это ещё и место, где лежит то, чего нет на полках».

Тогда это было про сведения.

Сейчас получалось шире, и мне это по-прежнему не нравилось, и я всё равно не нашёл, где здесь ошибка.

Ниже я написал ещё одно, потому что оно требовало места:

Мест четыре: держит, бьёт, закрывает, смотрит. Моё — смотрит. Сказал отец.

Разведчик без отряда — просто человек, который далеко ушёл.

И в самом низу, отдельной строкой, — то, к чему всё пришло:

Отряд не берётся здесь. Местам учат в школах. Школы в Тарне.

* * *

Пак ушёл через шесть дней.

Их провожали всей деревней, и провожали не так, как встречали: женщины вынесли еду в дорогу, и никто не считал, во что это встанет.

Веск постоял с Хадом на крыльце гильдии, как стоял весь последний месяц, и они опять почти не разговаривали.

Потом он сказал что-то, Хад кивнул, и пак пошёл.

Двадцать приданных ушли на день раньше, отдельно.

Я стоял у дороги и смотрел, как они идут — восемь человек, каждый на своём месте, и шли они так же, как пришли: не колонной, вразнобой, кто по двое, кто один.

Тот, что с кинжалом, ехал последним.

Я смотрел ему в спину, пока он не скрылся за поворотом, и в этот раз точно знал, что именно хотел бы спросить.

Спрашивать было уже некого.

Я запомнил это отдельно, потому что такое случилось со мной впервые: я знал вопрос, у меня был человек, у меня было полгода, и я его не задал.

В следующий раз спрашивай сразу.

Дорога опустела.

За ней, дальше, за полем и лесом, где второй месяц не было ни одного зверя, лежало шесть дней пути.

назадназад
1 ... 16 17 18 19 20 ... 60
впередвперед