Глава 40. Раст.
Глава 38 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 40. Раст.

Глава 38

Глава 40. Раст.

Умения начались в середине осени, и начались они со скуки.

Нас вывели во двор, посадили на землю и велели дышать.

— Вдох на четыре. Задержка на четыре. Выдох на восемь. Понятно?

Понятно было всем.

Первые полчаса это даже смешно: сорок человек сидят на холодной земле и дышат, и один в дальнем ряду не выдерживает и начинает хихикать, и его тут же ставят к стене.

Через седмицу смешно не было.

Через две я знал про дыхание одно: оно не работает.

То есть работает, но не так, как я ожидал. Я ждал чего-то, что можно заметить: тепла, лёгкости, чего-нибудь. А было так: сидишь, дышишь по счёту, тридцать раз, сорок, пятьдесят, и ничего не происходит, и ты встаёшь, и у тебя ничего нет, кроме затёкших ног.

— Сколько это делать? — спросил кто-то на третьей седмице.

— Год, — сказал инструктор.

— А потом?

— А потом два.

Он сказал это без всякого выражения, как Верн говорил про то, чем платит каждое место.

Я стал делать это утром и вечером, потому что понял, что тут нечего понимать: это как столб.

Тому, кто бьёт по столбу сто раз в день, тоже никто не показывает, где именно у него прибавилось.

* * *

Растом это сломало за месяц.

Сначала он спросил, как надо.

Ему сказали как надо, и он сделал как надо, и ничего не произошло, потому что ни у кого ничего не происходит.

Тогда он спросил, что он делает не так.

— Всё так, — сказал инструктор.

— Тогда почему не получается?

— Потому что месяц.

Раст сел обратно и стал дышать.

Через седмицу он спросил, у кого получилось.

Ни у кого не получилось, но двое сказали, что вроде бы да, потому что двое всегда говорят, что вроде бы да, — и вот это его и добило.

Он стал делать больше.

Я видел, как он сидит на дворе после занятия, один, и дышит по счёту так, будто дерётся. Он выдыхал резко, и держал дольше, чем на четыре, и лицо у него было красное.

К концу месяца он перестал сидеть.

Он начал объяснять.

Сначала — что у него грудь болит после зимней болезни и поэтому не идёт. Потом — что инструктор объясняет плохо и что в других школах учат иначе. Потом — что вообще это ерунда и что настоящие люди умений ставят себе всё частно, за деньги, а не сидят на земле.

— Мне отец говорил, — сказал он, — что это всё только для тех, у кого нет способностей. У кого есть, тому ставят сразу.

— Кто ставит?

— Ну кто. Кто надо.

Я знал, сколько стоит «кто надо»: серебряный за занятие, и я узнавал это сам, в лавках у третьей стены, полгода назад.

Я не стал говорить.

* * *

В то же время школа гудела по другому поводу.

У старших с пятого круга наконец случилось то, чего все ждали с прошлой зимы.

Мне пересказал Рен — поймал меня у бочки и не отпустил, пока не дорассказал.

— Слушай. Слушай! Он ей при всех, в трапезной. Все слышали.

— Что сказал?

— Ну что. Что он это. Ну.

— Что?

— Ну то самое! — Рен всплеснул руками. — А она ему: «я знаю».

— И всё?

— Как «и всё»?! Она ему знаешь как это сказала?

Он показал, как. Показ ничего не объяснил.

— И теперь они что?

— Ну как что. Вместе.

— А раньше не были?

Рен посмотрел на меня с жалостью, какой я у него давно не видел.

Дальше он рассказывал ещё долго, и в его версии в трапезной было человек шестьдесят, хотя трапезная столько не вмещает, и кто-то уронил миску, и миска была чья-то важная.

Юна пересказывала то же самое, но у неё всё случилось не в трапезной, а во дворе, и слов было больше.

Кир на этом заработал: ставки держал он, и половина спальни ставила на то, что до весны не помирятся.

Я слушал вполуха.

Мне это было интересно ровно настолько, чтобы не переспрашивать, — но не настолько, чтобы понять, о чём вообще был спор.

* * *

На занятие Раст не пришёл через два дня после этого.

Никто не заметил. Считают нас только на дворе, а на дыхании инструктор ходит между рядами и смотрит, сидишь ты или нет, а кто именно не сидит — он не проверяет.

Я нашёл его вечером за поленницей у кухни.

Он сидел на земле, спиной к стене, и ничего не делал.

Просто сидел.

Я узнал эту позу раньше, чем узнал его самого.

— Ты чего тут?

— Ничего.

Я постоял.

Дальше по всем моим правилам надо было уйти. Человек, который сидит один за поленницей, не звал никого, и подходить к нему — значит вмешиваться в то, что тебя не касается, и получить за это в лучшем случае «отвали».

Я сел рядом.

Не напротив — рядом, у той же стены, потому что напротив садится тот, кто пришёл разговаривать.

Раст молчал.

Потом сказал:

— У меня не идёт.

— Знаю.

— У всех идёт.

— Ни у кого не идёт.

— У Лута идёт, — сказал он. — Я видел, он сидит и сидит, и ему нормально. Ему вообще всё нормально.

Он поддел камешек и бросил.

— А я не могу. Я сажусь и через сто вдохов не могу. Мне надо, чтобы результат был.

* * *

Я сидел и разбирал, что тут можно сказать.

По-хорошему — ничего. Ему десять лет, мне двенадцать, он мне не друг и не должник, и всё, что я скажу, он услышит как «терпи».

Потом я перестал разбирать.

Я не решил ничего и не рассчитал, что будет; я просто заговорил, потому что знал, о чём говорю, а знал я об этом больше, чем кто угодно во дворе.

— Сейчас ты придумаешь причину, — сказал я.

Он повернул голову.

— Что?

— Ты уже придумываешь. Грудь после болезни. Инструктор объясняет плохо. Это вообще для тех, у кого нет способностей.

— Так и есть.

— Может быть. Слушай дальше.

Он молчал.

— Потом причин станет больше, и они станут лучше. Ты найдёшь такие, с которыми не поспоришь. И к каждой будет прилагаться то, что ты в этот день не сидел.

— Ты меня учить будешь?

— Нет. Я тебе расскажу, что дальше.

Я смотрел не на него, а на поленницу.

— Дальше ты перестанешь приходить. Не сразу — сначала пропустишь один раз, потом два подряд, потом седмицу. И каждый раз это будет из-за чего-то, что случилось само.

— Я не перестану.

— Потом ты начнёшь злиться на тех, у кого идёт. Не вслух. Про себя. Ты будешь смотреть на Лута и думать, что он тупой и потому может сидеть.

Раст открыл рот и закрыл.

— А потом, — сказал я, — будет самое неприятное. Ты перестанешь драться.

— Я дерусь лучше всех в звене.

— Сейчас — да. И ты будешь драться, пока получается сразу. А как только тебе поставят третью схватку подряд, ты перестанешь на неё выходить. Найдёшь, почему сегодня не надо.

Он долго молчал.

— Ты откуда это знаешь?

Вот тут мне надо было решить, что ответить.

Я мог сказать «догадался». Мог сказать «видел у других».

Я сказал:

— Я так делал.

— Ты?

— Я.

— Когда?

— Давно, — сказал я. — Долго. Несколько лет.

— И что было?

— Ничего не было. — Я подумал, как это сказать, чтобы это было правдой и чтобы он не спросил лишнего. — Я перестал выходить. Совсем. И сидел в комнате, и знал, что надо просто начать, и знал, как именно начать, и не начинал.

— И как ты перестал?

Я не ответил сразу, потому что честный ответ был плохой.

— Никак, — сказал я. — Само не проходит. Мне повезло.

Он смотрел на меня.

— Так, — сказал я. — А теперь то, ради чего я это говорю. Тебе сейчас надо не понять и не суметь. Тебе надо просто сесть завтра.

— Это ничего не даст.

— Не даст. И послезавтра не даст. Тебе не надо, чтобы дало. Тебе надо сесть.

— Зачем тогда?

— Затем, что человек, который сел сегодня и завтра, через год умеет. А человек, который ждёт, когда даст, через год не умеет ничего и знает про себя, что он не может. Второе хуже. Второе не лечится годом.

* * *

Мы сидели ещё какое-то время.

Он спросил:

— А тебе-то что?

Я подумал и ответил честно, потому что придумывать было лень.

— Не знаю.

— Как это не знаешь?

— Так. Мне это ничего не даёт. Ты в моём звене, но ты и так дерёшься, и в бою от тебя толк есть.

— Тогда чего ты сюда пришёл?

— Потому что мне никто не сказал, — сказал я. — А мне бы хватило, чтобы сказали.

Раст не ответил.

Я встал и пошёл, и он остался сидеть, и я не знал, вышло из этого что-нибудь или нет.

Уже отойдя шагов на десять, я услышал за спиной:

— Слышь.

Я обернулся.

— А у тебя-то идёт? — спросил Раст. — Дыхание.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. Я сижу утром и вечером третий месяц, и у меня ничего.

Он подумал.

— И ты сидишь?

— Сижу.

— Зачем?

— Затем же, зачем по столбу бью, — сказал я. — По столбу тоже не видно, где прибавилось.

Он ничего не ответил, и я пошёл дальше, и на этот раз не оборачивался.

На занятие он пришёл через день.

Сел с краю, дышал по счёту, встал и ушёл, ни с кем не разговаривая.

И на следующий день пришёл.

Он ничего мне не сказал ни тогда, ни через седмицу, и про тот разговор мы не говорили вовсе.

А на ближайшем задании, когда я расписывал звену, кто что делает, он в первый раз не стал спорить с ходу.

* * *

С Мелией я говорил второй раз в конце осени, и повод был опять деловой: два звена, общее задание, кто с какой стороны.

Мы стояли у жердей, и она опять села, хотя все стояли.

Договорились быстро.

Потом она спросила:

— Ты правда из деревни?

— Правда.

— И как там?

Я подумал, что ответить, и сказал правду:

— Тише.

Мелия засмеялась.

— Тише. Ну да. — Она подобрала щепку и стала её ломать. — Мой отец говорит, что в деревнях люди проще. А я думаю, что люди везде одинаковые, просто в деревне их мало и все на виду.

— В деревне их сто пятьдесят.

— Вот. — Она бросила щепку. — А тут раз в десять больше, и каждый думает, что он один такой.

Она сказала это без всякой позы, и это было умно, и я согласился.

Потом мы поговорили ещё немного — про задание, про то, что инструктор третьего круга не любит, когда меняют расстановку, — и она ушла.

Тепло пришло на середине разговора.

Из-под грудины, вверх, коротко.

Я стоял и не двигался, пока оно не ушло, и не слышал, что она говорила в это время, и потом переспросил, и она посмотрела странно.

* * *

Вечером я сел и стал разбирать по-настоящему.

Первый раз это было в девять лет, зимой, дома, и я тогда решил, что это тело.

Второй раз — месяц назад, когда она отошла на десять шагов.

Третий — сегодня.

Я выписал, что было общего.

Не еда: в первый раз я был дома, во второй и третий — в школе, и ел разное.

Не нагрузка: сегодня занятие кончилось за два часа до.

Не болезнь: я здоров, я это проверял.

Не страх: мне не было страшно ни разу из трёх.

Оставалось одно, и это одно я записал не сразу, потому что оно было глупое.

Второй и третий раз — она.

Первый раз — не она; в девять лет её не было и быть не могло.

Значит, либо это две разные вещи, которые я по глупости складываю, либо одна, и тогда я чего-то не знаю про первый раз.

Я перечитал, что записал в девять лет.

Записано было мало: тепло из-под грудины, вечером, без причины. Вспоминал что-то и не вспомнил.

Я сидел над этой строкой и пытался вспомнить, что именно я тогда пытался вспомнить.

Не вспомнил.

Мне это не понравилось. У меня хорошая память, и то, что я не могу достать, — это не забытое, это заложенное чем-то, и я знаю, как достают такие вещи: их достают, когда приходит второй такой же случай.

Второй такой же случай пришёл дважды.

* * *

На другой день я сделал то, что делаю всегда, когда не могу разобрать.

Я поставил проверку.

Условие было простое: если дело в ней, то это должно повториться при ней и не должно — при других.

Я прошёл мимо её звена на дворе, специально, с той стороны, где она стоит.

Прошёл на следующий день.

И ещё раз, вечером, когда её звено шло с занятия.

Три раза из трёх.

назадназад
1 ... 36 37 38 39 40 ... 60
впередвперед