Умения начались в середине осени, и начались они со скуки.
Нас вывели во двор, посадили на землю и велели дышать.
— Вдох на четыре. Задержка на четыре. Выдох на восемь. Понятно?
Понятно было всем.
Первые полчаса это даже смешно: сорок человек сидят на холодной земле и дышат, и один в дальнем ряду не выдерживает и начинает хихикать, и его тут же ставят к стене.
Через седмицу смешно не было.
Через две я знал про дыхание одно: оно не работает.
То есть работает, но не так, как я ожидал. Я ждал чего-то, что можно заметить: тепла, лёгкости, чего-нибудь. А было так: сидишь, дышишь по счёту, тридцать раз, сорок, пятьдесят, и ничего не происходит, и ты встаёшь, и у тебя ничего нет, кроме затёкших ног.
— Сколько это делать? — спросил кто-то на третьей седмице.
— Год, — сказал инструктор.
— А потом?
— А потом два.
Он сказал это без всякого выражения, как Верн говорил про то, чем платит каждое место.
Я стал делать это утром и вечером, потому что понял, что тут нечего понимать: это как столб.
Тому, кто бьёт по столбу сто раз в день, тоже никто не показывает, где именно у него прибавилось.
* * *
Растом это сломало за месяц.
Сначала он спросил, как надо.
Ему сказали как надо, и он сделал как надо, и ничего не произошло, потому что ни у кого ничего не происходит.
Тогда он спросил, что он делает не так.
— Всё так, — сказал инструктор.
— Тогда почему не получается?
— Потому что месяц.
Раст сел обратно и стал дышать.
Через седмицу он спросил, у кого получилось.
Ни у кого не получилось, но двое сказали, что вроде бы да, потому что двое всегда говорят, что вроде бы да, — и вот это его и добило.
Он стал делать больше.
Я видел, как он сидит на дворе после занятия, один, и дышит по счёту так, будто дерётся. Он выдыхал резко, и держал дольше, чем на четыре, и лицо у него было красное.
К концу месяца он перестал сидеть.
Он начал объяснять.
Сначала — что у него грудь болит после зимней болезни и поэтому не идёт. Потом — что инструктор объясняет плохо и что в других школах учат иначе. Потом — что вообще это ерунда и что настоящие люди умений ставят себе всё частно, за деньги, а не сидят на земле.
— Мне отец говорил, — сказал он, — что это всё только для тех, у кого нет способностей. У кого есть, тому ставят сразу.
— Кто ставит?
— Ну кто. Кто надо.
Я знал, сколько стоит «кто надо»: серебряный за занятие, и я узнавал это сам, в лавках у третьей стены, полгода назад.
Я не стал говорить.
* * *
В то же время школа гудела по другому поводу.
У старших с пятого круга наконец случилось то, чего все ждали с прошлой зимы.
Мне пересказал Рен — поймал меня у бочки и не отпустил, пока не дорассказал.
— Слушай. Слушай! Он ей при всех, в трапезной. Все слышали.
— Что сказал?
— Ну что. Что он это. Ну.
— Что?
— Ну то самое! — Рен всплеснул руками. — А она ему: «я знаю».
— И всё?
— Как «и всё»?! Она ему знаешь как это сказала?
Он показал, как. Показ ничего не объяснил.
— И теперь они что?
— Ну как что. Вместе.
— А раньше не были?
Рен посмотрел на меня с жалостью, какой я у него давно не видел.
Дальше он рассказывал ещё долго, и в его версии в трапезной было человек шестьдесят, хотя трапезная столько не вмещает, и кто-то уронил миску, и миска была чья-то важная.
Юна пересказывала то же самое, но у неё всё случилось не в трапезной, а во дворе, и слов было больше.
Кир на этом заработал: ставки держал он, и половина спальни ставила на то, что до весны не помирятся.
Я слушал вполуха.
Мне это было интересно ровно настолько, чтобы не переспрашивать, — но не настолько, чтобы понять, о чём вообще был спор.
* * *
На занятие Раст не пришёл через два дня после этого.
Никто не заметил. Считают нас только на дворе, а на дыхании инструктор ходит между рядами и смотрит, сидишь ты или нет, а кто именно не сидит — он не проверяет.
Я нашёл его вечером за поленницей у кухни.
Он сидел на земле, спиной к стене, и ничего не делал.
Просто сидел.
Я узнал эту позу раньше, чем узнал его самого.
— Ты чего тут?
— Ничего.
Я постоял.
Дальше по всем моим правилам надо было уйти. Человек, который сидит один за поленницей, не звал никого, и подходить к нему — значит вмешиваться в то, что тебя не касается, и получить за это в лучшем случае «отвали».
Я сел рядом.
Не напротив — рядом, у той же стены, потому что напротив садится тот, кто пришёл разговаривать.
Раст молчал.
Потом сказал:
— У меня не идёт.
— Знаю.
— У всех идёт.
— Ни у кого не идёт.
— У Лута идёт, — сказал он. — Я видел, он сидит и сидит, и ему нормально. Ему вообще всё нормально.
Он поддел камешек и бросил.
— А я не могу. Я сажусь и через сто вдохов не могу. Мне надо, чтобы результат был.
* * *
Я сидел и разбирал, что тут можно сказать.
По-хорошему — ничего. Ему десять лет, мне двенадцать, он мне не друг и не должник, и всё, что я скажу, он услышит как «терпи».
Потом я перестал разбирать.
Я не решил ничего и не рассчитал, что будет; я просто заговорил, потому что знал, о чём говорю, а знал я об этом больше, чем кто угодно во дворе.
— Сейчас ты придумаешь причину, — сказал я.
Он повернул голову.
— Что?
— Ты уже придумываешь. Грудь после болезни. Инструктор объясняет плохо. Это вообще для тех, у кого нет способностей.
— Так и есть.
— Может быть. Слушай дальше.
Он молчал.
— Потом причин станет больше, и они станут лучше. Ты найдёшь такие, с которыми не поспоришь. И к каждой будет прилагаться то, что ты в этот день не сидел.
— Ты меня учить будешь?
— Нет. Я тебе расскажу, что дальше.
Я смотрел не на него, а на поленницу.
— Дальше ты перестанешь приходить. Не сразу — сначала пропустишь один раз, потом два подряд, потом седмицу. И каждый раз это будет из-за чего-то, что случилось само.
— Я не перестану.
— Потом ты начнёшь злиться на тех, у кого идёт. Не вслух. Про себя. Ты будешь смотреть на Лута и думать, что он тупой и потому может сидеть.
Раст открыл рот и закрыл.
— А потом, — сказал я, — будет самое неприятное. Ты перестанешь драться.
— Я дерусь лучше всех в звене.
— Сейчас — да. И ты будешь драться, пока получается сразу. А как только тебе поставят третью схватку подряд, ты перестанешь на неё выходить. Найдёшь, почему сегодня не надо.
Он долго молчал.
— Ты откуда это знаешь?
Вот тут мне надо было решить, что ответить.
Я мог сказать «догадался». Мог сказать «видел у других».
Я сказал:
— Я так делал.
— Ты?
— Я.
— Когда?
— Давно, — сказал я. — Долго. Несколько лет.
— И что было?
— Ничего не было. — Я подумал, как это сказать, чтобы это было правдой и чтобы он не спросил лишнего. — Я перестал выходить. Совсем. И сидел в комнате, и знал, что надо просто начать, и знал, как именно начать, и не начинал.
— И как ты перестал?
Я не ответил сразу, потому что честный ответ был плохой.
— Никак, — сказал я. — Само не проходит. Мне повезло.
Он смотрел на меня.
— Так, — сказал я. — А теперь то, ради чего я это говорю. Тебе сейчас надо не понять и не суметь. Тебе надо просто сесть завтра.
— Это ничего не даст.
— Не даст. И послезавтра не даст. Тебе не надо, чтобы дало. Тебе надо сесть.
— Зачем тогда?
— Затем, что человек, который сел сегодня и завтра, через год умеет. А человек, который ждёт, когда даст, через год не умеет ничего и знает про себя, что он не может. Второе хуже. Второе не лечится годом.
* * *
Мы сидели ещё какое-то время.
Он спросил:
— А тебе-то что?
Я подумал и ответил честно, потому что придумывать было лень.
— Не знаю.
— Как это не знаешь?
— Так. Мне это ничего не даёт. Ты в моём звене, но ты и так дерёшься, и в бою от тебя толк есть.
— Тогда чего ты сюда пришёл?
— Потому что мне никто не сказал, — сказал я. — А мне бы хватило, чтобы сказали.
Раст не ответил.
Я встал и пошёл, и он остался сидеть, и я не знал, вышло из этого что-нибудь или нет.
Уже отойдя шагов на десять, я услышал за спиной:
— Слышь.
Я обернулся.
— А у тебя-то идёт? — спросил Раст. — Дыхание.
— Нет.
— Совсем?
— Совсем. Я сижу утром и вечером третий месяц, и у меня ничего.
Он подумал.
— И ты сидишь?
— Сижу.
— Зачем?
— Затем же, зачем по столбу бью, — сказал я. — По столбу тоже не видно, где прибавилось.
Он ничего не ответил, и я пошёл дальше, и на этот раз не оборачивался.
На занятие он пришёл через день.
Сел с краю, дышал по счёту, встал и ушёл, ни с кем не разговаривая.
И на следующий день пришёл.
Он ничего мне не сказал ни тогда, ни через седмицу, и про тот разговор мы не говорили вовсе.
А на ближайшем задании, когда я расписывал звену, кто что делает, он в первый раз не стал спорить с ходу.
* * *
С Мелией я говорил второй раз в конце осени, и повод был опять деловой: два звена, общее задание, кто с какой стороны.
Мы стояли у жердей, и она опять села, хотя все стояли.
Договорились быстро.
Потом она спросила:
— Ты правда из деревни?
— Правда.
— И как там?
Я подумал, что ответить, и сказал правду:
— Тише.
Мелия засмеялась.
— Тише. Ну да. — Она подобрала щепку и стала её ломать. — Мой отец говорит, что в деревнях люди проще. А я думаю, что люди везде одинаковые, просто в деревне их мало и все на виду.
— В деревне их сто пятьдесят.
— Вот. — Она бросила щепку. — А тут раз в десять больше, и каждый думает, что он один такой.
Она сказала это без всякой позы, и это было умно, и я согласился.
Потом мы поговорили ещё немного — про задание, про то, что инструктор третьего круга не любит, когда меняют расстановку, — и она ушла.
Тепло пришло на середине разговора.
Из-под грудины, вверх, коротко.
Я стоял и не двигался, пока оно не ушло, и не слышал, что она говорила в это время, и потом переспросил, и она посмотрела странно.
* * *
Вечером я сел и стал разбирать по-настоящему.
Первый раз это было в девять лет, зимой, дома, и я тогда решил, что это тело.
Второй раз — месяц назад, когда она отошла на десять шагов.
Третий — сегодня.
Я выписал, что было общего.
Не еда: в первый раз я был дома, во второй и третий — в школе, и ел разное.
Не нагрузка: сегодня занятие кончилось за два часа до.
Не болезнь: я здоров, я это проверял.
Не страх: мне не было страшно ни разу из трёх.
Оставалось одно, и это одно я записал не сразу, потому что оно было глупое.
Второй и третий раз — она.
Первый раз — не она; в девять лет её не было и быть не могло.
Значит, либо это две разные вещи, которые я по глупости складываю, либо одна, и тогда я чего-то не знаю про первый раз.
Я перечитал, что записал в девять лет.
Записано было мало: тепло из-под грудины, вечером, без причины. Вспоминал что-то и не вспомнил.
Я сидел над этой строкой и пытался вспомнить, что именно я тогда пытался вспомнить.
Не вспомнил.
Мне это не понравилось. У меня хорошая память, и то, что я не могу достать, — это не забытое, это заложенное чем-то, и я знаю, как достают такие вещи: их достают, когда приходит второй такой же случай.
Второй такой же случай пришёл дважды.
* * *
На другой день я сделал то, что делаю всегда, когда не могу разобрать.
Я поставил проверку.
Условие было простое: если дело в ней, то это должно повториться при ней и не должно — при других.
Я прошёл мимо её звена на дворе, специально, с той стороны, где она стоит.
Прошёл на следующий день.
И ещё раз, вечером, когда её звено шло с занятия.
Три раза из трёх.