— Никого, — сказал я.
Он подумал над этим.
— Совсем никого?
— У меня пятеро. Со мной.
— А, — сказал он. — Ну да.
И лёг обратно на свою койку с таким лицом, будто я его чем-то обидел, и я долго не мог понять чем, а потом понял: он спрашивал не про звено. Он спрашивал, есть ли у меня место.
Места у меня не было, и это вышло хуже, чем если бы я ему отказал.
* * *
Списки подавали три дня, и три дня двор был не двором.
Обычно после полудня на дворе занимаются. В эти три дня на нём стояли, сидели на брёвнах у стены, ходили от одной группы к другой и разговаривали, и преподаватели на это смотрели и не мешали.
Восемь звеньев. Сорок человек, если по пять на звено, и сорока там не было — были те, кто ходил, и те, кто ждал, когда к ним подойдут.
Я сел на бревно с краю — мне туда было не надо — и стал смотреть.
Смотреть было интересно.
Те, кто ходит первым, ходят не за людьми. Они ходят проверить, кто ещё не занят: обходят двор по кругу, ни с кем не задерживаются дольше двух фраз и после круга садятся в стороне и молчат.
Те, кто ждёт, стоят по двое. Одному стоять нельзя — видно, что тебя никто не берёт; вдвоём это уже разговор.
Те, кого берут, стоят там, где их видно, и делают вид, что оказались там случайно.
Те, кого не возьмут, шумят.
Отдельно был Кир, который не входил ни в один разряд, потому что он ходил не по людям, а по ставкам: обошёл двор дважды, третий раз обходил уже с дощечкой и брал по медяку, и к вечеру второго дня у него было двадцать с чем-то поставивших. Сам он не поставил ни разу и на прямой вопрос ответил, что он держит, а не ставит, и это разные вещи.
А в середине второго дня я остановился на одном.
Он был из четвёртого круга, невысокий, с перебитым носом, и за два дня к нему подошли трижды.
Я видел все три раза.
Первый раз к нему подошёл Хольд. Второй — те двое из звена, которое в прошлом году закрыло круг вторым. Третий — кто-то, кого я не знаю, но подошёл он с двумя другими, а это значит, что звено уже собрано и не хватает одного.
Он отказал всем трём.
Отказал коротко, без объяснений, и остался там же, где стоял, — с тремя из своего звена, которое круг закрыло последним из восьми и на экзамене потеряло человека.
Уйти было выгодно. Уйти его звали трижды, и никто бы его не осудил: менять состав на границе круга можно, это нормально.
Он остался.
Я сидел и прикидывал, почему он решил так.
Версия первая: ему обещали место лучше в своём. Тогда он бы торговался, а он не торговался.
Вторая: он не понимает, что теряет. Тогда он бы не отказывал, а тянул.
Третья: он глупый.
Четвёртая мне не нравилась тем, что её нельзя проверить: он просто не хочет.
Ни одна не сошлась с тем, что он трижды даже не сел поговорить.
— Ты чего тут сидишь?
Юна стояла надо мной и загораживала солнце.
* * *
Наши собрались у той же стены, где всегда, — с южной стороны кладовой, где к вечеру нагревается камень.
Пришли все пятеро: Ирса в этот раз тоже пришла. У знамённых свои дни, но списки подавали всем.
Юна принесла с собой разговор и начала его на ходу.
— …нет, ты послушай. Он говорит: с телегу не бывает. Я говорю: а я видела.
— Ты не видела, — сказал Раст.
— Я видела ближе всех!
— Ты за Ирсу спряталась.
— Я тактически спряталась. Тактически — это ближе.
Ирса помолчала свои полтакта.
— Он был мне по грудь. Я его держала.
— Вот! — сказала Юна. — По грудь! А Ирса вон какая!
Раст открыл рот и закрыл.
Лут сидел у стены, вытянув ноги, и смотрел на двор.
— Лут, — сказала Юна. — Ты видел телегу?
Лут пожал плечами.
— Он ничего не видел, он стоял.
— Он всегда стоит.
— Он стоит и смеётся, — сказала Юна. — Я знаю. Мне Раст говорил, что он смеётся.
— Он смеялся, — сказал Раст. — Тогда, у стены. Я сам видел.
— Никто не видел, как Лут смеётся. Это все говорят и никто не видел.
— Я видел.
— Ты и телегу видел.
Они спорили про это довольно долго, и в какой-то момент стали проверять: Раст рассказал две вещи подряд, которые у него смешные, и Юна показала, как Хольд утаптывает ногу перед ударом, — показала верно, я узнал.
Лут смотрел на них и не менялся в лице.
— Всё, — сказала Юна. — Не смеётся. Врали.
— У него доспех новый, — сказала Ирса.
Лут посмотрел на неё.
— Отцов.
— Он тебе велик.
— Он мне в самый раз.
— Он тебе велик на две ладони, ты в нём стоишь как в бочке.
И вот тут Лут засмеялся.
Беззвучно, одними плечами, как смеялся тогда, и Юна заорала так, что от соседней стены обернулись.
— Я же говорил, — сказал Раст.
— Ты говорил не про то!
Я сидел с краю и молчал.
Вставить слово было некуда, и меня никто не трогал, и это оказалось нормально.
Потом Юна повернулась ко мне.
— У тебя рукава кончились.
Я посмотрел на рукава.
Рукава действительно кончились: раньше они доходили до основания большого пальца, теперь — до косточки на запястье, и я этого не замечал, хотя надеваю рубаху каждое утро.
— Кончились.
— Он растёт, — сказала Юна всем. — Он растёт, и молчит, и потом такой: кончились.
* * *
Про списки заговорила Ирса, и заговорила первой, и заговорила при всех. Иначе она не умеет.
— Надо решить сегодня. Завтра последний день.
— А чего решать, — сказал Раст.
— Того, что решать надо вслух. Если мы не решим вслух, каждый будет думать, что решили за него.
Она села ровнее.
— Давайте так. Если разбираемся — мы теряем три вещи. Слаженность: мы полгода складывались и знаем, кто где стоит и кто как шумит. Отчёты: у нас три закрытых командных за третий круг, и они записаны на состав, а не на людей; новое звено начинает с нуля, а на смотр смотрят по отчётам. И капитана: в новом составе капитана называют заново, и называют не за то, что человек умеет, а за то, что его знают.
— Ну и не разбираемся, — сказала Юна.
— Я не закончила. Это мы теряем, если разбираемся. А если не разбираемся — теряем другое.
— Чего мы теряем?
— Того, что нас звали. Меня звали. Тебя звали.
Юна открыла рот.
— Ну, звали, — сказала она быстро. — Один раз.
— Дважды.
— Дважды. И что теперь.
— Ничего. Я говорю, что это надо назвать, а не молчать про это.
Я готовил к этому разговору четыре довода и разложил их накануне вечером по порядку, от самого дешёвого к самому дорогому, потому что не знал, на каком меня остановят.
Мне не понадобился ни один.
Ирса сказала три из четырёх, сказала их короче и точнее, чем я, и сказала вслух то, чего у меня не было вовсе, — что тех, кто остаётся, тоже звали, и что это стоит назвать.
Она была права. Она обычно права, и это единственное, что я про неё знаю наверняка.
— Так, — сказал Раст. — Я не понял, к чему мы пришли.
— Мы ни к чему не пришли. Мы называем цену.
— Ну хорошо, назвали, — сказал Раст. — Лучше уж так.
И на этом всё кончилось.
Никто не возражал, Юна сказала «ага», Лут кивнул, а Ирса подумала и сказала «хорошо», и звено осталось прежним — на четырёх словах, из которых два были «уж» и «так».
* * *
Список пишут в две строки на человека: имя и место.
Писать выпало мне: у меня почерк, за который платят.
Я написал пятерых.
Внизу отдельной строкой стоит: капитан.
— Кого пишем?
— Тебя, — сказала Юна.
— Пиши себя и не тяни, — сказал Раст, — я жрать хочу.
Я держал перо и не писал.
У меня была версия, и версию эту я держал с осени, и она была вот какая: меня поставили капитаном, потому что в звене не было никого другого. Ирса знамённая, у неё свои дни. Юна не хочет. Раст не потянет бумаги. Лут молчит. Остаюсь я, и это не выбор, а вычитание.
Мне хотелось её проверить.
— Почему я?
Юна засмеялась.
— Потому что ты считаешь всё подряд. Ты и медяки считаешь, и сколько раз кто чихнул.
Я почти кивнул, потому что это была моя версия — в другой обёртке, но моя.
— Не поэтому, — сказал Раст.
Он сидел, опустив локти на колени, и смотрел в землю.
— Ты не побежишь.
Я не понял.
— Там, внизу. Когда меня зажало. Ты стоял в четырёх шагах. Ты видел, и ты не побежал.
— Я не мог. Я бы всё испортил.
— Ну да. Я знаю. Ты бы всё испортил.
Он поднял глаза.
— А побежали бы все.
Юна перестала смеяться.
— Я бы побежала.
— И я, — сказала Ирса.
Лут ничего не сказал и не возразил.
Я написал в нижней строке своё имя.
Перо шло плохо. Бумагу нам дают школьную, а школьная бумага держит чернила хуже, чем та, за которую я плачу два медных.
Держать себя на месте в том ходе было тяжелее всего остального, что там от меня потребовалось: как будто держишь дверь, а её толкают.
Для них это выглядело как свойство.
Я три года держал в голове, что моя цена — это то, что я вижу и называю вслух. А заплатили мне за две минуты, в которые я ничего не видел, кроме одного узкого места, и еле стоял.
Правы они или нет, проверяется ровно одним способом, и он мне не нравится.
* * *
Квоту объявили в тот же день, когда собрали списки.
Двенадцать заданий за год. Из них четыре командных.
Не закрыл квоту — круг не закрыт, и всё равно, как ты дерёшься.
Я разложил двенадцать по году и получил, что свободных дней в году больше, чем двенадцать, и это была единственная приятная новость.
Неприятная стояла рядом. Командных четыре, звеньев в круге восемь, а очередь на гнездо одна.
Тогда же на дворе Корт сказал про вторые роли.
— Четвёртый круг называется «замена», — сказал он. — Замена — это не когда вас переставили. Замена — это вторая работа, которую вы выбираете себе сами и делаете почти так же, как первую.
— Насколько почти? — спросил кто-то.
— Настолько, чтобы звено не просело. Просядет — не сдали.
Он развернул лист.
— Называете сегодня. Я записываю. Внутри круга не меняете.
Дальше он читал список и записывал против каждого имени второе место, и на трёх местах поправлял, а на одном сказал, что так не бывает, и не объяснил почему.
Ирса взяла защитника — у неё щит и она умеет стоять.
Лут сказал: защитника.
— У тебя защитник первый.
— Тогда никакого.
— Так не бывает.
Лут подумал и взял нападающего.
Юна взяла заднюю линию: факел и мешок всё равно всегда у неё.
Раст взял полузащиту.
— Уоррен.
— Нападающий, — сказал я.
Корт поднял голову.
— Разведку второй никто не берёт, — сказал он в сторону, будто отвечая не мне. — Ставить некому. Наставник один, и он берёт одного в год.
И записал.
Я выбрал нападающего за два вдоха, и выбрал не сердцем.
Нападающих в звене двое, и из пяти мест это единственное, которое выпадает вдвое чаще прочих. Место защитника закрывает Ирса, полузащиту — Раст, заднюю — Юна. По тому, где я понадоблюсь, выходит нападение.
И ещё одно, которого я вслух не сказал.
Во втором круге меня распределяли туда же. Я тогда от этого ушёл и заплатил за уход годом.
Теперь я вписал это слово сам.
* * *
Первое командное дали на пятый день.
Учебное гнездо, два колокола пешком, боковой ход и три органа на вынос. Одно из четырёх за год.
Железо выдают в оружейной, у двери, по списку.
Учебные палки остаются во дворе. Вниз с ними не ходят: копуна палкой не берут, а того, кто это предложит, вниз и не пустят. На задание школа выдаёт настоящее — меч, у кого лук, тому тетиву, — и выдаёт не насовсем. Своего оружия ни у кого из нас нет: своё стоит от восьми серебряных, а у нас у всех койка, каша и столбец в долговой книге.
Мне дали тот же клинок, что и в прошлый раз. Я узнал его по щербине у пяты.
— Зазубрил — точишь сам, — сказал кладовщик, не поднимая головы. — Сломал — вычтут. Потерял — вычтут вдвое и запишут в характеристику.
Он поставил номер напротив моего имени.
Я взял меч и попробовал на вес.
Он тяжелее учебной палки на треть, и это ровно та треть, из-за которой на дворе выходит всё, а внизу — не всё.
У входа теперь отмечают дважды.
Раньше отмечали на выходе: двое из гильдии сидели у столба с перекладиной, записывали, кто ушёл вниз, и потом — кто вышел. Теперь записывают и на входе, и список подают заранее, и в списке должно совпасть всё, включая место каждого.
— Уоррен, пятеро?
— Пятеро.
— По головам.
Он прошёлся по нам пальцем, как по мешкам, и отметил.
— И вынесенное отмечаем здесь, — сказал он. — Что вынесли, показываете мне. Не в школе.
Раньше вынесенное сдавали в школе.
И третье, чего раньше не было: доска у самого столба.
На ней пишут, что видели за седмицу и где. Пишет тот же, кто отмечает, со слов тех, кто вышел, и потому пишет коротко.
Я прочёл её всю. Я читаю все доски.
Боковой до развилки: копун, один. Копуны, двое, вчера.
Боковой за развилкой: стригуны, ходят.
Нижний мокрый: не смотрели седмицу.
Стригун — это мелочь. Мельче кошки, серый, ходит стаей и ходит по стене: у него на лапах крючья, и он идёт по камню там, где мы идём по полу. Орган у него с ноготь, и его не берут.
Опасен он не как зверь. Он берёт не человека, а то, что на человеке: ремень, завязку, мешок, руку с факелом. На первом круге про это рассказывают на ремесле, и на ремесле это звучит смешно.
«Не смотрели седмицу» — это значит ровно то, что написано, и ничего сверх.
Я полез вниз.
* * *
Корт шёл за нами шагах в двадцати и до первого поворота не сказал ничего.
Ходы здесь овальные: шире, чем выше, и стенки гладкие — их гладят телами. Взрослому не пройти, а нам пока проходится, и я подумал, что это ненадолго.
Факел несла Юна.
На третьем переходе Корт сказал:
— Раст вышел.
Раст остановился.
— Стоишь и молчишь, — сказал Корт. — До конца.
Раст отступил к стене и опустил руки.
Я стоял впереди, где стою всегда, и три вдоха ничего не делал. Всё, что я умею делать, начинается с того, что я иду первым.
— Уоррен, — сказал Корт. — У тебя второй столбец.
Я отдал Юне метки и пошёл на место Раста.
* * *
Я видел зверя и стену.
Копун был мне по грудь и шёл на топот Лута, и с моей стороны у него была лопатка, и над лопаткой шкура, а под шкурой то, ради чего мы сюда пришли.
Голоса шли откуда-то сверху и сзади.
— Слева!
— У меня.
— Юна, свет ниже!
Я ударил.
Соскользнуло.
Шкура на боку у него толстая, как подмётка, — это знают все, это говорят на первом же занятии, и я это знал и бил не в бок, я бил выше, в шею, и всё равно соскользнуло, потому что я бил из ухода.
Я всегда бью из ухода. Три года: ушёл вбок, достал, вышел.
Из ухода в клинке нет веса. В нём есть точность, и точности хватает, когда бьёшь человека в кисть.
Здесь нужен был вес.
Я ударил второй раз, и второй тоже пошёл вскользь, и от второго у меня отдало в запястье так, что пальцы разжались и я перехватывал на ходу.
— Уоррен, ты уходишь мне под руку! — крикнула Ирса.
Я и уходил.
После каждого удара я делал то, что делаю всегда: шаг вбок и назад, из-под возможного ответа. Раст после удара остаётся стоять, потому что он бьёт с шагом и вес у него в шаге. А я уходил — и уходил в тот сектор, где работала Юна, и трижды закрыл ей руку.
Она про это не сказала ни слова. Она молча меняла место сама.
Третий удар взял: зверь развернулся к Луту и подставился. Это была не моя работа, а Лута.
Потом стало хуже.
Из бокового хода у нас за спиной вышло ещё два копуна.
Их там не было, когда мы проходили. Они пришли на шум, а мы шумели, и вышли они через устье, которого никто не смотрел.
Смотреть его было некому.
— Сзади!
— Сколько?
— Двое!
Я стоял с мечом в руке в шести шагах от бокового устья и не знал, что там, — и это притом, что я прошёл мимо этого устья четверть колокола назад своими ногами.
Дальше распоряжалась Ирса, потому что дальше было её место и её глаза, а я был занят.
Кончилось это тем, что кто-то сказал «есть», и потом ещё раз «есть», и потом Лут сел на землю и долго дышал.
* * *
Наверх мы вышли с двумя органами вместо трёх.
Третьего не взяли: он ушёл в боковой ход, а лезть за ним в узкое, где рыто свежим, я не пустил.
У столба нас отметили второй раз и отметили вынесенное — тот же, что с бумагой, и второй, который за весь день не сказал вообще ничего.
— Два, — сказал он и записал. — На пятерых два.
И это было всё, что осталось от нашего дня на бумаге.
Корт прочёл нам отчёт вслух, как читает всё: сколько зашло, сколько вышло, сколько взято, кто на каком месте стоял и в какой момент был заменён.
Он читал долго, и в отчёте всё было ровно.
— Кто скажет, что было не так? — спросил он, дочитав.
— Мы сдали ход, — сказала Ирса. — Шагов пятнадцать, вместе с боковым.
— Уоррен?
Я подумал, из чего честно составить ответ.
— Никто не смотрел устья. Пока я стоял в бою, вперёд и назад не смотрел никто. Мы прошли мимо бокового и не пометили его, а потом они оттуда вышли.
— Чья работа — смотреть устья?
— Разведчика.
— А ты кем был?
— Нападающим.
— Работа была ничья, — сказал Корт и свернул лист. — Вот это и есть четвёртый круг.
Юна открыла рот, чтобы спросить.
— Нет, — сказал Корт, не дав ей начать. — Так будет каждый раз. И на экзамене тоже.
— А можно нам спуск раньше очереди? — спросил Раст. — Потренироваться.
— Не сегодня.
* * *
Обратно шли также два колокола.
Бедро у меня к дороге налилось и стало чужим: на втором звере я оказался там, где нападающему стоять нельзя, и он прошёл боком и сбил меня о стену. Пластиной не задел. Идти было можно, только приходилось думать, куда ставить ногу.
Раст догнал меня на середине дороги.
Он весь день простоял у стены и молчал — ему было велено, — и молчал даже наверху, когда уже было можно.
— Слушай.
— М.
— Ты бьёшь и уходишь.
— Ну.
— Не «ну», — сказал Раст. — Ты бьёшь и сразу уходишь вбок. Каждый раз. Ты его один раз хорошо достал, и после этого ушёл, и он потом развернулся, и его пришлось брать заново.
Я шёл и разбирал это.
Он стоял в стороне, ему было велено ничего не делать, и он был единственным, кто видел ход целиком, — потому что все остальные, включая меня, видели шесть шагов вокруг себя.
— Я так учился. Три года.
— Ну да. Ты учился не быть там, куда бьют.
Он пожал плечами.
— А нападающий там и стоит.
* * *
В школе я отдал бумагу, поел и вышел обратно во двор.
Двор был пустой. После отбоя туда не ходят, но столбы стоят там же, и у дальней стены стойка с учебными палками, за которые ничего не вычитают, если не сломать.
Я взял одну и встал к столбу.
Ударил с шагом, как бьёт Раст: вес вперёд, нога приходит вместе с рукой.
И на возврате ушёл вбок.
Сам. Без зверя, без ответа, без ничего.
Я вернулся на место и ударил снова.