К середине зимы деревня стала тихой.
Отряды ходили раз в седмицу, иногда реже. Корыто стояло пустым по три дня, и Хад ставил меня через раз, а в один месяц не поставил ни разу за девять дней подряд, и я тогда впервые понял, что четыре медных в среднем — это оптимистично.
Зато времени стало много.
Я потратил часть на книгу Хада, потому что двадцать шесть стоек можно повторять и в сенях. Часть — на то, чтобы разобрать, что я умею и чего не умею, и составить из этого список.
Список получился нечестный. В нём было много того, что я делал, и мало того, что я делал хорошо.
* * *
Настя приняла меня в лечебнице, потому что больше в лечебнице зимой делать нечего.
Она перебирала пучки на верёвке — разбирала, что осталось, что выбрасывать, — и разговаривала, не переставая перебирать.
— Ты руки где так ободрал?
— Корыто.
— Корыто, — сказала Настя. — Салом мажь на ночь. Не будешь мазать — к весне трещины пойдут, и тогда я тебя лечить не стану, потому что от глупости лечить не берусь.
Я показал ей список.
Она забрала дощечку из рук раньше, чем я успел объяснить, зачем показываю, и прочитала до середины.
— Тут половина — «умею немного».
— Это честно.
— Это бесполезно.
Она взяла у меня перо — тоже не спросив — и вычеркнула шесть строк подряд.
— Вот так. Осталось четыре. С четырьмя понятно, что делать.
— С четырьмя я хуже, чем был.
— С четырьмя ты знаешь, чего стоишь.
Она вернула дощечку и опять взялась за пучки.
— Что за трава? — спросил я.
— Эта? Ничего особенного. От живота.
— А та?
— А та ни от чего. Она в прошлом году от кашля была, а в этом высохла неправильно, и теперь она мусор. — Настя бросила пучок в корзину. — Так тоже бывает, ты имей в виду.
Я забрал дощечку и вечером переписал вычеркнутое отдельно, потому что выбрасывать сведения потому, что они неудобные, — это то же самое, что их не собирать.
Но четыре строки я тоже оставил.
* * *
А ещё у меня оставалась просьба, которую я не выполнил полтора года назад.
Тогда, у костра, Артур сказал про Игни, что она уходит вперёд одна и возвращается рассказывать. Я спросил, каково это. Он ответил, что не знает, и добавил:
— Спроси у неё сам. Если не боишься.
Я тогда решил, что это про опасность. Что Игни делает что-то такое, о чём тяжело рассказывать, и спрашивать бестактно.
Потом решил, что это про неё саму: что она резкая и может отшить.
Оба варианта у меня лежали полтора года и не проверялись, потому что сначала было некогда, потом был прилив, потом было не до того.
Теперь стало до того. До весны оставалось три месяца, и после весны спрашивать будет негде.
Я подумал, что из этого может выйти. Худшее — она откажется, и я потеряю вечер. Лучшее — она расскажет, и я поеду в Тарн, зная то, чего не знает никто из тех, кто туда едет.
Разница между худшим и лучшим была велика, а цена — один вечер.
Странно, что я не сделал этого раньше.
* * *
Где её искать, я не знал и спросил у Елены.
— Игни? — Елена не подняла головы от списка. — Круг ходит.
— Какой круг?
— Обычный. Вокруг.
Она черкнула что-то и всё-таки посмотрела на меня.
— С прилива ходит. Каждый день, с утра. По кругу вокруг деревни, версты полторы от края. Смотрит.
— Что смотрит?
— Ничего. — Елена пожала плечами. — В том и дело, что ничего. Восемь месяцев ничего.
— Ей за это платят?
— Ей за это ничего не платят. Хад пробовал вписать, она сказала, чтоб не выдумывал.
Она вернулась к списку, потом добавила, не поднимая головы:
— Ты если пойдёшь, не разговаривай много. Она этого не любит.
* * *
Я вышел затемно и встал у северного края, где начиналась старая дорога.
Она прошла мимо меня минут через двадцать.
Маленькая, в короткой куртке, без доспеха — только наручи. Шла быстро, не по тропе, а рядом с ней, по нетронутому.
— Игни.
Она не остановилась.
— Я Алекс. Сын Артура.
— Знаю.
— Можно с вами?
— Нет.
Она прошла ещё шагов десять и не обернулась.
Я постоял.
Потом развернулся и пошёл домой, и по дороге разобрал, что сделал неправильно.
Ошибка была понятная. Я попросил у неё то, что стоит ей времени и внимания, и не предложил ничего взамен, и вдобавок сделал это в первую же минуту. Так у меня уже не получалось однажды, с Лизой, полтора года назад, и я это записал и, судя по всему, не выучил.
Дальше я стал думать, что могу ей дать.
Денег у неё и так нет и она их не берёт — значит, деньги мимо. Работу за неё сделать не могу. Что-то знать, чего не знает она, — вряд ли.
Оставалось одно.
Она ходит одна восемь месяцев и никто не спросил её, зачем.
* * *
На следующее утро я снова стоял у северного края.
— Что вы там ищете?
Игни остановилась.
Впервые за два дня посмотрела на меня как следует.
— С чего ты взял, что я ищу?
— Восемь месяцев ходить и ничего не находить — это не работа. Это проверка. А проверяют, когда ждут, что что-то будет.
Она молчала секунды три.
— Иди сзади, — сказала она. — На пять шагов. И под ноги смотри, а не на меня.
* * *
Круг занял почти три часа.
Первые полчаса я думал, что справлюсь легко.
Она шла быстрее, чем ходит Артур, и не по тропе, а рядом, и это оказалось главным: по тропе снег утоптан, а рядом он держит через раз. Нога встаёт, наст трещит, нога уходит по колено, и ты вытаскиваешь её вместе с настом, который цепляется за голенище.
К концу первого часа у меня горело в бёдрах.
Ко второму — стало ровно. Тело нашло, как идти: короче шаг, выше колено, не спешить на подъёме.
Зато начал мёрзнуть пот.
Под курткой было мокро, и на открытых местах, где сквозило, мокрое становилось холодным сразу, и меня начинало трясти, и это проходило только тогда, когда снова шли в подъём.
Глаза слезились от ветра, и слёзы замерзали на ресницах.
Игни за три часа не остановилась ни разу, чтобы отдохнуть.
Первый час она не сказала ничего.
Я тоже молчал, потому что помнил, что сказала Елена, и потому что дышать и говорить одновременно у меня не выходило.
* * *
Круг шёл не ровным кольцом, а рвано: где-то она отходила от деревни версты на две, где-то срезала почти к самым огородам. Я сначала решил, что это по местности. Потом заметил, что срезает она там, где открыто на три стороны, и уходит дальше там, где подлесок густой.
Получается, круг у неё не по расстоянию, а по тому, откуда можно подойти незаметно.
Я стал прикидывать, сколько таких мест вокруг деревни, и на восьмом сбился, потому что она свернула.
За северо-западным клином она вдруг остановилась и присела.
Я подошёл и присел рядом.
Снег был перебит на пятне шагов в пять шириной. Мелко, часто, без порядка.
— Ну?
Я посмотрел.
— Птицы. Много. Кормились.
— Сколько времени назад?
— Вчера или позавчера. Края у следов оплыли, но не до конца, а мело позавчера ночью. — Я подумал. — Значит, вчера.
— Ага. — Она не двинулась. — Дальше.
— Что дальше?
— Птица тут не кормится. Тут нечем. Птица тут кормится, когда снизу что-то раскопали.
Я посмотрел ещё раз и только теперь увидел то, что она увидела сразу: под перебитым снегом шла полоса. Не след — борозда, шириной в ладонь, засыпанная и оттого почти незаметная.
— Кто?
— Барсук. — Игни поднялась и отряхнула колени. — Барсук, Алекс. Не всё, что раскопано, — это плохо.
Она пошла дальше.
Я постоял ещё немного над бороздой, потому что мне было важно запомнить, как она выглядит, раз уж я её не увидел.
* * *
На втором часу она остановилась у оврага, посмотрела вниз и сказала:
— Ну спрашивай уже. Не за этим же ты припёрся.
Я собрался.
— Отец сказал, что моё место — впереди. Разведчик. Я хочу знать, что в этом самое трудное.
— Не сдохнуть.
— Это очевидно.
Она хмыкнула.
— Раз очевидно, тогда не оно.
Она пошла дальше, и я решил, что разговор кончился, и он не кончился.
* * *
— Идёшь ты один, — сказала Игни, не оборачиваясь. — В лёгком. Броню не наденешь, в броне так не походишь. Значит, если тебя достали — ты уже сделал что-то не так.
— Понятно.
— Ничего тебе не понятно. Это ерунда, этому за год научат. Дальше.
Мы прошли шагов сто.
— Дальше ты возвращаешься и рассказываешь. И вот тут ты либо разведчик, либо мясо.
— Потому что могу ошибиться?
— Потому что можешь не сказать.
Она остановилась и повернулась ко мне.
— Ошибиться — это когда ты увидел куст и решил, что зверь. Так все ошибаются, и это лечится. Не сказать — это когда ты видел и не принёс.
— Я запоминаю всё, что вижу.
— Ты запоминаешь всё, что заметил, — сказала Игни. — Это разные вещи, и разница тебя убьёт.
Она пошла дальше.
— Упускают не то, чего не видели. Упускают то, что видели и решили, что мелочь.
* * *
Я стал разбирать это на ходу.
— Тогда надо приносить всё. Не отсеивать вообще. Даже если кажется, что ерунда.
— Ага. Три часа будешь рассказывать, пока они стоят.
— Получается, отсеивать всё-таки надо.
— Надо.
— Тогда по какому признаку?
Игни остановилась второй раз.
Посмотрела на меня внимательно, и я не смог понять, что это значит.
— Сколько тебе?
— Девять.
— Ага, — сказала она. — Ну да.
И пошла дальше.
Мне это не понравилось. Обычно, когда я задаю точный вопрос, взрослые либо отвечают, либо говорят, что не знают. Она сделала третье, чего у меня в списке не было.
— Я неправильно спросил?
— Ты правильно спросил. Просто ответ не у тебя.
— В каком смысле не у меня?
— В том, что важное — это не то, что важно тебе. Важное — это то, что нужно тому, кто там не был. — Она пожала плечами. — Защитнику одно нужно. Задней линии другое. Командиру третье. А ты один и видел один раз.
— Значит, надо держать в голове, что нужно каждому из них.
— Ну.
— Это можно расписать. Список по местам. Я составлю.
Игни хмыкнула и не ответила.
Я подождал ещё немного и спросил напрямую.
— Так не сработает?
— Не знаю, — сказала она. — Может, и сработает. Я шесть лет хожу и словами это не складываю, так что бумагу твою я не читала.
Она помолчала.
— Только обычно понимают потом. Когда принесли всё, что заметили, и кто-то всё равно лёг.
* * *
Третий час мы шли молча.
На западной стороне она сошла с круга и поднялась на пригорок, и я поднялся за ней. Оттуда деревня была видна целиком: крыши, дым, две недостроенные стены, серое поле и за полем лес.
— Артур говорил, ты придёшь, — сказала Игни.
Я повернулся к ней.
— Когда говорил?
— Летом. Или осенью.
— И что он сказал?
— Что придёшь.
Я стал думать, была это догадка или договорённость, и не смог решить. Если догадка — Артур знает меня лучше, чем я предполагал. Если договорённость — он второй раз за зиму устроил мне что-то, не сказав об этом.
Оба варианта были неприятные по-разному.
— Он ещё что-то говорил?
— Не-а.
Она смотрела на деревню.
— Восемь месяцев хожу, — сказала она вдруг. — Ничего. Ни следа, ни ямы, ни птицы не той. Ничего.
— Тогда почему ходите?
— А если перестану и в тот же день будет?
Она сказала это ровно, без выражения, и я понял, что вопрос не мне.
Потом она сплюнула, спустилась с пригорка и пошла дальше по кругу, и я пошёл за ней, и до конца обхода никто из нас больше ничего не сказал.
* * *
У северного края она остановилась.
— Всё. Дальше сам дойдёшь.
— Спасибо.
— Угу.
Она уже отвернулась, и тут я всё-таки спросил.
— Отец сказал: спроси у неё, если не боишься. Что он имел в виду?
Игни фыркнула.
— Что я неприятная.
И ушла.
* * *
Артур вернулся к темноте.
Я подождал, пока он поест, и сел напротив.
— Я сегодня ходил с Игни. Круг.
— Угу.
— Она сказала, ты говорил ей, что я приду.
Артур резал хлеб и не остановился.
— Говорил.
— Ты просил её со мной поговорить?
— Нет.
— Тогда откуда ты знал?
Он положил нож.
— Ты полтора года ходишь и всех спрашиваешь. Тут спрашивать больше некого.
Это был ответ, и он даже был логичным, и я всё равно не мог решить, правда это или он просто закрыл вопрос.
Я попробовал зайти с другой стороны.
— А если бы я не пошёл?
— Значит, не пошёл бы.
Он придвинул миску и стал есть, и я понял, что дальше давить бессмысленно: у него это выглядит одинаково и когда он не хочет говорить, и когда говорить нечего.
Нири посмотрела на нас от печи и ничего не сказала.
* * *
Дома я записал всё, что запомнил, пока не стёрлось.
Получилось шесть строк. Пять я понимал.
Шестая была про то, что важное решает не тот, кто смотрел, а тот, кто не был.
Я перечитал её раз пятнадцать и в конце концов решил, что задача решаемая.
Мест в отряде пять. У каждого свои заботы, и заботы эти постоянные: защитнику нужно, где встать и откуда придёт; нападающим — сколько их и с какой стороны обходить; задней линии — есть ли откуда стрелять; командиру — можно ли не ходить вообще.
Выходит, нужно пять списков. По списку на место.
Я начал первый тем же вечером и дошёл до одиннадцатой строки, и она получилась хорошая.
То, что Игни на мою бумагу хмыкнула и не ответила, я записал отдельно и решил, что это потому, что она шесть лет ходит и перестала раскладывать. Люди, которые умеют что-то долго, часто не могут объяснить как. Я проверял это на Артуре три раза.
Потом посмотрел на строчку про восемь месяцев и на то, что она сказала про если перестану.
Эту я записал отдельно и никак не подписал, потому что не понял, к чему её приложить.
А внизу дописал ещё одну — не про Игни.
Я весь вечер возвращался к барсучьей борозде. Не потому, что она была важная: барсук есть барсук. А потому, что я стоял над ней, смотрел прямо на неё и не видел, пока мне не сказали. И увидел только тогда, когда узнал, что там есть на что смотреть.
Выходило, что я вижу не то, что есть, а то, для чего у меня заранее заготовлено место.
* * *
Наутро я встал затемно.
Оделся, взял нож — короткий, длинный на кругу ни к чему, — и вышел до того, как поднялся Артур.
У северного края я подождал, пока рассветёт настолько, чтобы читался снег.
Игни не было: она проходит здесь позже.
Я пошёл её кругом сам.
Шёл рядом с тропой, по нетронутому, как шла она. Срезал там, где открыто, и уходил дальше там, где подлесок.
За северо-западным клином я нашёл вчерашнее место — птицы, перебитый снег, борозда шириной в ладонь.
Барсук за ночь прошёл ещё раз: борозда была свежее и шла на два шага дальше, чем вчера.
Я присел над ней и просидел, наверное, долго, потому что, когда встал, ноги затекли, а слева, у деревни, уже топили — дым шёл прямо вверх.