Четыре телеги, шесть возчиков.
Охраны шестеро.
Три года назад на этой дороге охраны было двое, и я тогда полдороги считал, во сколько раз обозная охрана хуже отряда Хада, и выводы у меня получились неверные.
Теперь их шестеро, и это первое, что я узнал в это утро, ещё не выйдя за ворота.
Никто мне про это ничего не сказал.
Просто у ворот стояли шесть человек вместо двух, и старший обоза пересчитал нас глазами и остался доволен, и по тому, как он остался доволен, было понятно, что шестеро — это то, о чём договаривались, и договаривались не вчера.
Из шестерых четверо были с гильдии, двое — свои, обозные.
Из четверых гильдейских двое были такие, каких я видел в зале: немолодые, спокойные, с вещами, подогнанными по себе. Третий — Хольд, и Хольд шёл в такой же обход, как я: нас двоих и брали как учеников, дешевле.
Четвёртый был из отсеявшихся.
Я его помнил по спальне и не помнил по имени: он ушёл из школы года три назад, со второго круга — за него перестали платить.
Он меня узнал и не подошёл.
За шесть дней мы с ним не сказали друг другу ни слова, и я на третий день понял почему, и понять это было неприятно: он в шестнадцать делает то же, что я в тринадцать, и получает за это столько же.
Один из своих был Барк.
* * *
Барка я узнал сразу и узнал не по лицу.
Он проверял подпругу.
Я смотрел, как он идёт вдоль телег и на каждой лошади трогает подпругу — не дёргает, а кладёт ладонь и ведёт, — и вспомнил, что три года назад я насчитал у него девятнадцать таких проверок за шесть дней и записал это как чудачество.
Теперь я знаю, что это не чудачество. Это человек, у которого один раз что-то поехало.
— Ты откуда? — спросил он, дойдя до меня.
— Крагмор.
— Далеко, — сказал Барк.
Про себя он не сказал ничего, и это тоже было то же самое.
Он меня не помнил.
Я это проверил на второй стоянке: спросил, зимовал ли он в Тарне в тот год, когда была поздняя весна, и он ответил, что зимует в Тарне всегда.
Он вёз меня шесть дней в мои десять лет, спрашивал у костра, откуда я, и я ему отвечал.
Я его помню весь, до седой полосы в бороде.
Он меня — никак.
Про это стоило подумать, и я подумал, и вышло не в мою пользу: я три года считал, что запоминать людей — это работа, и делал её. А работа эта, оказывается, односторонняя. Ты помнишь всех, и это не делает тебя ни для кого чем-то.
* * *
С обозом ехал целитель.
Его я разглядел раньше, чем узнал, кто он: человек лет тридцати пяти, в тёплом, без оружия, с двумя сумками, и одну из сумок он не отдавал никому.
На каждой стоянке он её открывал.
Открывал, доставал, перебирал, складывал обратно и завязывал. Каждый раз. За шесть дней — двенадцать раз, и один раз ночью, когда думал, что все спят.
Я смотрел, как он это делает, и одновременно смотрел, как в двадцати шагах Барк ведёт ладонью по подпруге.
Двое взрослых на одной дороге, и оба весь путь проверяют одно и то же.
Я записал у себя: люди, которые делают дело долго, все заводят себе одну вещь, которую перепроверяют. И, скорее всего, у каждого из них есть один случай, после которого он её завёл.
Спрашивать про случай бесполезно. Про такое не рассказывают.
Зовут его Вейс.
Он идёт в деревню за Крагмором — не в мою, в ту, что дальше по дороге, — и идёт по вызову пака, и пак не знамённый из Тарна, а какой-то другой, и я не понял какой.
— Вы к раненым? — спросил я на второй день.
— К людям, — сказал Вейс.
— Это разное?
— Это очень разное, — сказал он, и на этом разговор кончился: он не любит говорить на ходу.
Я думал, что целитель — это что-то вроде мага, только тише.
Оказалось, что целитель — это человек, который возит с собой две сумки, торгуется за постой и на вопрос «сколько с меня» отвечает не сразу: считает.
Работать я его увидел на третий день.
У возчика с первой телеги загноился палец — он его прищемил ещё в Тарне и не сказал — «само пройдёт», а к третьему дню перестал брать вожжи левой.
Вейс посмотрел, сказал сесть и сел напротив.
Он взял руку, повернул её к свету и держал довольно долго, и трогал вокруг, и один раз надавил так, что возчик дёрнулся.
— Терпи.
Дальше он резал.
Резал маленьким кривым ножом, который достал из ближней сумки, и прежде чем резать, обмыл его чем-то из склянки, и руки себе обмыл тем же.
Крови вышло немного, гноя больше.
— Ты когда его прищемил?
— Дней восемь.
— Восемь. А сказал бы на второй — я бы вообще не резал.
Он замотал, дал склянку и велел мазать утром и вечером и не мочить.
— Сколько с меня? — спросил возчик.
Вейс подумал.
— Двенадцать медных.
— За палец двенадцать?
— За палец три. За то, что он у тебя останется, — девять.
Возчик отдал.
Я смотрел всё от начала до конца, и когда всё кончилось, у меня в голове осталось одно.
Он ничего не сделал.
То есть он сделал всё, что было нужно, и сделал быстро, и палец, наверное, теперь останется. Но всё, что он делал, я видел раньше: так же режет и мажет Настя в Крагморе, только Настя не берёт двенадцати.
Я думал, что целитель — это тот, кто может починить то, чего починить нельзя.
Оказалось, что целитель — это тот, кто знает, когда резать.
* * *
Шесть дней идут так.
Выходят затемно: по холодку лошадь идёт лучше. Идут до полудня, стоят, идут до сумерек, ищут место. Ночуют в поле, спят под телегами, потому что в телеге товар.
Едят два раза.
Три года назад я шёл этой дорогой рядом с телегой и считал повороты, и мне было десять лет, и я ехал учиться.
Тогда я шёл, где хотел.
Теперь у меня есть место.
Охрана идёт так: один впереди, по одному с боков, двое сзади, один при старшем, — и вперёд ставят самого лёгкого: впереди надо не драться, а увидеть и вернуться. Меня поставили впереди на всю дорогу и сказали держаться в тридцати шагах.
Тридцать шагов — это не много и не мало. Это ровно столько, чтобы, если что, я успел добежать назад, а телеги успели встать.
Идти впереди скучно и утомительно по-другому, чем идти в середине.
В середине ты идёшь, и ноги идут сами, и голова свободна. Впереди голова не свободна: ты смотришь на дорогу, на обочину, на то, что за обочиной, — и смотришь так шесть дней подряд, и к вечеру от этого устаёшь сильнее, чем от ходьбы.
Кетт про это говорил.
Он говорил: «Разведчик, который к вечеру ещё смотрит, — хороший разведчик. Все смотрят до полудня».
Я проверил на себе.
Первый день я смотрел до вечера.
Второй — до вечера.
Третий — до середины дня, а потом поймал себя на том, что иду и разбираю у себя в голове разговор с Тавриным «не идёт», и что последние полколокола не видел дороги вообще.
Я после этого стал считать себе вслух каждые сто шагов, вполголоса, и это помогло, и это же было признанием, что сам по себе я до вечера не дотягиваю.
Первый день все молчат: ещё не размялись.
На второй начинают с погоды и переходят на лошадей.
На третий доходит до цен, и цены обсуждают дольше всего: тут у каждого есть, что сказать, и все считают, что их обманывают.
К четвёртому дню все всё друг про друга знают, и разговоры у костра идут по кругу.
К пятому кругу разговоры мельчают, и это самое интересное, что бывает на дороге: люди перестают рассказывать про себя и начинают рассказывать про то, что слышали.
Про цены я слушал внимательно и записал шесть чисел.
Соль. Железо в прутке. Верёвка. Кожа. Постой в дороге. И, между делом, — что за десяток настоек, которые в Тарне три, за Дроками просят три с половиной, потому что «возить стало дороже».
Возить стало дороже, потому что охраны надо больше.
Охраны надо больше, потому что на дороге стало неспокойно.
Я сложил это и получил ровную цепочку из трёх звеньев, и остался ею доволен, и на этом остановился: у цепочки был свободный конец, а к свободному концу у меня ничего не подходило.
Я в этих разговорах не участвовал.
Я сидел с краю, подкладывал в костёр и слушал, и слушал шесть дней подряд, и за шесть дней узнал больше, чем за осень в зале гильдии, потому что в зале говорят по делу, а тут говорить не о чем и потому говорят обо всём.
* * *
Дорога — это ещё и то время, которое некуда деть.
Шесть дней ты идёшь рядом с телегой, и делать при этом нечего: смотреть по сторонам входит в работу, но по сторонам одно и то же, и голова остаётся свободной.
Я эти шесть дней ходил туда.
Не за теплом — за теплом я хожу вечером, когда можно сесть. Днём я просто вспоминал: больше было нечем заняться.
Достал я за шесть дней немного и всё то же самое.
Комната. Дорога до места, где учат. Экран, который показывает, и в этом слове здесь нет смысла ни для кого, кроме меня. Работа, которую я делал сидя и которая называлась так, что тут нет ни слова.
И тот год, в который я всё перестроил.
Я стал проверять его иначе: не «что я делал», а «кто при этом был рядом».
Голос из другой комнаты — есть.
Чья-то спина впереди на дороге, далеко, и я иду за ней и не догоняю — есть.
Кто-то уже ушёл, и осталась чашка на столе, и чашка тёплая — есть.
Лица — ни одного.
Ни одного за шесть дней, а я старался.
Я даже зашёл с другой стороны — не «кто был», а «с кем я говорил».
Разговоры достаются легко. Я помню, как отвечал, помню, что смолчал там, где надо было ответить, помню, что один раз меня о чём-то попросили и я согласился, хотя не хотел.
Помню, что готовился к разговорам заранее.
Вот это — точно: я в тот год складывал слова заранее, на ходу, по дороге, и складывал их подолгу, и потом ни разу не говорил того, что сложил.
Значит, было с кем.
Значит, разговоры были, и их было довольно много, потому что к случайным так не готовятся.
И ни одного я не могу вспомнить целиком: ни начала, ни конца, ни того, чем кончилось.
Остаётся только моя половина.
Я лежал под телегой и держал это в голове, и в какой-то момент подумал вот что: если бы кто-нибудь сейчас записал всё, что я оттуда достал, вышел бы список дел одного человека, который очень старался — и ничего про то, ради чего.
Так пишут отчёт.
Отчёт я пишу пятый год: состав, места, что сделано, что не сделано, кто на каком месте стоял. В отчёте тоже нет ничего про то, ради чего, — и это правильно, потому что отчёт читает Корт, а не я.
А это я себе не пишу. Это я вспоминаю.
И оно всё равно выходит отчётом.
Я разобрал это на привале, лёжа под телегой, и разобрал вот как.
Я мало с кем общался. Это правда, и это самое простое объяснение, и оно годится.
Только у простого объяснения есть свойство: оно должно объяснять всё. А это объясняет, почему в моей прошлой жизни мало людей, и не объясняет, почему их там ровно ноль. Мало и ноль — разные числа, и я это знаю лучше, чем что бы то ни было.
Тут я остановился.
Не потому, что додумал. Потому, что стало неудобно — тем самым неудобством, от которого хочется встать и что-нибудь сделать, всё равно что.
Я встал и пошёл проверять телеги, хотя проверять их было незачем и до моей смены оставался колокол.
* * *
На пятый вечер заговорили про закрытые деревни.
Заговорили не потому, что это важно, а потому, что кончилось всё остальное.
— …а я говорю: у них не как у нас. У них закрыли — и всё.
— Сразу?
— В седмицу. Приехали, посмотрели, поставили двоих у входа и написали бумагу.
— Кто приехал-то?
— А кто их знает. Не наши.
Толд — тот, что помоложе, — поправил ремень на плече.
— Не наши. Я их видел. Они одеты не по-нашему и монету дают не нашу, и им её меняют.
— Так и у нас в Крагморе такие сидят, — сказал возчик с четвёртой телеги. — Третий год.
— В Крагморе двое.
— Пятеро.
— Ну пятеро.
Разговор пошёл в сторону, к тому, кто чего видел, и оттуда — к тому, что на дорогах стало неспокойно.
Тут заговорили все сразу: тут у каждого было своё.
— Прошлой осенью у Дроков. Мешки взяли, товар не взяли.
— И у нас так же было. Мешки да котёл.
— Кто?
— Люди, — сказал Толд. — Обычные люди.
— Обычные не выходят на дорогу.
— Эти выходят.
— С чего им выходить-то? Работы полно. У нас на переработке круглый год берут.
— На переработке берут за четыре медяка. А у него дома четверо.
— Ну и что, а мне их жалеть?
— Я не говорил жалеть, — сказал Толд и поправил ремень на плече. — Я сказал, кто это.
Замолчали.
— Ты бы вышел? — спросил кто-то.
— Не знаю, — сказал Толд.
Он это сказал спокойно и не как шутку, и после этого разговор кончился сам собой: тут никто не знал, что на такое отвечают.
Барк ничего не сказал.
Он сидел с краю, как я, и слушал, как я, и я весь вечер ждал, скажет ли он хоть что-нибудь, и он не сказал.
Один раз только — уже в темноте, когда все ложились, — он встал и пошёл проверять телеги.
Я посмотрел по звёздам и посчитал: до его смены оставалось два колокола.
* * *
Про Крагмор при мне сказали один раз, и сказали не мне.
— …а в Крагморе как?
— В Крагморе стоит.
— Третий год?
— Четвёртый пошёл.
— Ну, значит, всё.
«Ну, значит, всё» сказали так, как говорят про поле, которое в третий раз не родило: без злости и без сочувствия, потому что и то и другое ничего не меняет.
Я сидел в четырёх шагах и не сказал, что я оттуда.
Про меня они знали, что я из Крагмора: Барк спрашивал у всех при мне, и я отвечал при всех. Просто за шесть дней это стало неважно, как становится неважно всё, что сказали на первой стоянке.
Я подождал, пока разговор развалится на два, и спросил у Толда.
— Что за деревни?
— Крайние и ещё одни, за ними. Названия у них есть, я их не помню.
— Далеко от Крагмора?
— День, если налегке. Полтора.
— И у них тоже гнездо встало?
Толд поправил ремень.
— Задержка. Как у вас. Только у вас тянули, а у них закрыли.
Я сидел и складывал.
Складывалось плохо.
У нас первые признаки были за пять дней до моего семилетия. Выгон — так это называется у профессионалов, и я это слово услышал только в городе и в этом году, — должен был прийти через два месяца. Он не пришёл. Он пришёл через двадцать два.
Год деревня писала в город. Потом пришёл пак. Потом был прилив. Потом ещё два года ничего, и только тогда приехали двое.
А у соседей задержка — и в седмицу двое у входа и бумага.
Я стал искать, чем это может объясняться, и нашёл три объяснения, и все три были негодные.
Что наш случай был первый и никто не знал, что делать. Годится, но только если у соседей началось позже нашего, а этого я не знаю.
Что у нас деревня писала не туда. Не годится: Хад писал в гильдию и в знамя, и пак пришёл.
Что у соседей гнездо больше и потому важнее. Не знаю. Проверить нечем.
И была четвёртая мысль, которая мне не понравилась тем, что была не объяснением, а вопросом.
Если у соседей закрыли в седмицу, значит, кто-то к тому времени уже знал, что надо делать.
А знать это можно только от нас.
— Толд.
— М.
— Почему у нас тянули год, а у них закрыли сразу?
Толд подумал.
Он думал честно, я видел: он повернул это в голове и посмотрел с двух сторон.
— Значит, у вас по-другому.
И перевернулся на другой бок.