Глава 24. Что не помещается.
Глава 23 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 24. Что не помещается.

Глава 23

Глава 24. Что не помещается.

Дороги встали в конце первого весеннего месяца, и через восемь дней после этого пришёл первый обоз.

В деревне это всегда событие, но в этот раз вышло больше обычного. Зима была долгая, соль кончилась у половины домов ещё до последнего снега, и обоз ждали не как торговлю, а как еду.

Он пришёл к полудню: четыре телеги, шесть возчиков, двое верховых охраны. Верховые слезли и первым делом пошли к колодцу, и по тому, как они шли, было видно, что дорога далась.

К телегам вышли все, кто мог ходить.

— Соль где?

— В третьей.

— Почём?

— Как в том году.

— Как в том году?! В том году она была по-божески, а сейчас…

— Сейчас она та же самая, Гарт.

— Та же самая, а мешок меньше!

— Мешок тот же.

— Я тебе говорю, меньше.

Гарт спорил про соль громче остальных и первым же её взял — два мешка, — и, отходя, сказал через плечо, что берёт только потому, что деваться некуда.

Елена обошла все четыре телеги дважды, прежде чем что-то тронуть.

— Верёвка в этом году лучше.

— Лучше.

— Я говорила? Я говорила: не берите у прохожих, дождитесь обоза. Кто мне не верил?

Ей никто не ответил, потому что все были заняты.

Мадис купил ниток и остался недоволен: сказал, что нитка тонкая, что такой шить только по мягкому, и что теперь до лета ходить с этой.

Я стоял и смотрел на возчиков, а не на телеги.

Обоз шёл на Тарн и уходил обратно через четыре дня.

Значит, у меня было четыре дня.

* * *

Вещи я собрал за вечер.

Их оказалось до смешного мало. Доспех — наручи, плечи, нагрудник. Книга Хада. Четыре дощечки, связанные вместе. Нож с печатью. Смена белья, вторая рубаха, шапка. Деньги в двух местах, потому что в одном глупо.

Укладывал я дважды.

Первый раз положил доспех сверху, потом снял всё и переложил: доспех вниз, плоским к спине, потому что нагрудник давит углом, если он лежит поперёк. Книгу — вдоль, к той же стенке, иначе она гнётся. Дощечки между рубахами, чтобы воск не тёрся.

Потом надел мешок и походил по сеням.

Тянуло вправо. Я переложил ещё раз.

Тянуть перестало, и я постоял, привыкая: мешок оказался тяжелее, чем выглядел, и это было первое, что я узнал про свои вещи, — что их немного, а нести неудобно.

Всё это уместилось и оставило место сверху.

Я посидел над мешком, потом взял дощечку и написал список тех, к кому надо зайти.

В списке было девять имён.

С мешком было понятно, что делать. Со списком — нет.

* * *

Ещё у меня был вопрос, который лежал у меня с зимы с пометкой «сразу».

Старшего возчика звали Керт, и он оказался занят до вечера, а вечером — сговорчив.

— В Тарне? — Он подумал. — Хлеб медяк. Ну, полтора, если белый, но белый тебе зачем.

— Койка?

— Смотря где. У ворот четыре, ближе к середине шесть, а есть и по два, но там тебя обчистят в первую ночь.

Я записал.

— А еда за день? Не хлеб, а вообще прожить.

— Медяков пять. Шесть. — Он почесал шею. — Я, честно скажу, давно там не жил. Я туда прихожу и ухожу. Ты у Толда спроси, он в Тарне зимовал.

Толд был вторым возчиком, помоложе, и на те же вопросы ответил иначе: хлеб полтора, койка от пяти, день — восемь.

Разница выходила почти вдвое.

Я сначала решил, что кто-то из них врёт. Потом подумал ещё и понял, что вернее другое: Керт последний раз жил там давно, а Толд — этой зимой, и за это время цены выросли. И, скорее всего, растут до сих пор, пока я тут считаю.

Значит, брать надо большее число. И брать с запасом, потому что оба говорили про сегодня, а я приеду через шесть дней.

Я исправил счёт и получил цифру, которая мне не понравилась.

Денег хватало на два месяца. Если экономить — на три.

Раньше я бы на этом остановился и стал думать, где взять ещё. Теперь я довольно быстро сообразил, что взять негде, и что вопрос не в этом, а в том, за сколько дней в Тарне я найду работу.

Ответа у меня не было.

Я записал его как первое, что надо будет выяснить на месте, и впервые за зиму подумал, что зря не спросил у Артура.

* * *

К Мадису я пошёл первым, потому что это было самое простое.

Он подгонял нагрудник третий раз и третий раз ругался.

— Растёшь как не в себя. Я его в прошлом году делал, помнишь? Он тебе был велик. Велик был!

— Был.

— А теперь впритык. — Он подёргал ремень. — Я тебе его на вырост шил, и ты этот вырост за год выел. Дальше что делать будешь?

— В городе кожевники есть.

— В городе, — сказал Мадис таким тоном, будто я сказал глупость, и тут же добавил: — Ну да, есть. Хорошие даже. Я у одного учился.

Он затянул ремень, отступил и посмотрел.

— Сядь. Встань. Руку подними.

Я сделал.

— Годится. — Он отвернулся к столу. — Плечи через год менять. Не тяни, а то будешь ходить как в бочке.

Я отдал ему то, что было условлено, и он взял, не пересчитывая, и сунул в ящик не глядя.

Это было понятно и закрыто, и я вышел от него с ощущением, что первый пункт списка не считается.

* * *

София собирала что-то в углу и уронила, когда я вошёл.

— А. Ты. Я думала, ты в конце.

— Я решил не в конце.

— Ну и правильно, а то в конце все приходят разом, и я потом... — Она махнула рукой. — Неважно.

Она подошла к сундуку и стала в нём рыться, и говорила, не оборачиваясь.

— Я тебе хотела книгу дать, а потом подумала, что ты их все прочёл и толку не будет. У меня нет ничего, чего ты не знаешь. Это, наверное, стыдно, но у меня правда нет.

— Вы меня научили читать.

— Это любой бы научил.

— Не любой. Марн не стал бы, у него нет времени. Настя не умеет объяснять.

— Настя прекрасно объясняет.

— Настя объясняет один раз.

София засмеялась и вытащила из сундука свёрток.

— Держи. Только не разворачивай тут, у меня сквозняк.

Я всё равно развернул, потому что не люблю уносить непонятное.

Внутри была бумага.

Не восковые дощечки, не бересто — настоящая, стопкой в палец толщиной, немного желтоватая и с рваным краем с одной стороны.

Я стоял и считал листы.

— Не считай, там сорок два. — София забрала у меня свёрток и завернула обратно. — Сорок два, я сама пересчитывала. Тебе там писать будут заставлять, а бумага в городе дорогая, я знаю.

— Она и здесь дорогая.

— Здесь она мне без надобности. — Она сунула свёрток мне в руки. — Я на дощечках тридцать лет пишу и ещё тридцать напишу. Всё, иди, у меня сквозняк.

Я не был уверен, что сквозняк.

* * *

Настя приняла меня в лечебнице и первым делом отобрала мешок.

— Что несёшь?

— Ничего. Я к вам.

— Тогда садись, раз пришёл. — Она села напротив и взяла мою руку, повернула, посмотрела на ладонь. — Мозоли есть, это хорошо. Кисть покажи.

Я показал.

Она подержала, повертела и отпустила.

— Та, которую тянул, слабее. Разница небольшая, но есть. Будешь в городе давать нагрузку — начинай с неё, а не с сильной. Иначе разъедутся окончательно, и потом ничего не сделаешь.

— Понял.

— Ничего ты не понял, но запомнил, и ладно.

Она встала, порылась на полке и бросила мне свёрток поменьше.

— Тут корень. Если живот скрутит от чужой еды — жуёшь, не глотая, треть за раз. Горько. Не проглатывай, иначе будет хуже, чем было.

— Спасибо.

— Угу.

Она вернулась к своим полкам, и я думал, что на этом всё, и уже дошёл до двери.

— Алекс.

Я обернулся.

— В городе таких, как ты, много, — сказала Настя, не оборачиваясь. — Это я к тому, чтобы ты не удивился.

Она сказала это ровно, продолжая перекладывать, и я вышел, так и не поняв, было это предупреждение или утешение.

* * *

К Марну я пошёл на третий день.

Он стоял у стола и что-то переписывал, и когда я вошёл, кивнул и продолжил.

— Я уезжаю через день.

— Знаю.

— Вы полгода назад задали мне вопрос.

Марн отложил перо и сел.

Я это отметил. Он садился не всегда.

— Задал.

— Я думал.

— Хорошо.

Я вытащил дощечку и положил перед ним.

— Вы сказали, что я назвал всех как дорогу. Я разобрал, почему так вышло. Потому что я описывал людей по тому, что они дают. Это неправильно, потому что тогда человек и то, что он даёт, — одно и то же, а это разные вещи.

— Ну.

— Я составил заново. Вот. Здесь про каждого написано не то, что он мне даёт, а какой он.

Марн взял дощечку и стал читать.

Читал он долго, дольше, чем нужно на девять строк.

— Хорошая работа, — сказал он наконец.

Я ждал продолжения.

— Правда хорошая, — повторил Марн. — Ты услышал и переделал, и переделал по существу. Большинство взрослых так не могут.

Он положил дощечку обратно.

— Один вопрос можно?

— Да.

— Если бы кто-нибудь из этих девяти составил такую же дощечку, — сказал Марн, — ты бы там был?

Я открыл рот и закрыл.

— Не знаю.

— А если бы был — на каком месте?

Я стал считать и почти сразу понял, что считать нечем.

Я знал, что даю каждому из них. Мадису — работу и деньги. Хаду — вечера у корыта. Софии — ученика, на котором видно, что она умеет. Это можно было взвесить.

А какой я — я не знал. То есть я знал, какой я, но не знал, каким я у них выгляжу, и это оказались тоже разные вещи, ровно как с человеком и тем, что он даёт.

— У меня нет способа это узнать.

— Есть, — сказал Марн. — Спросить.

— Они ответят вежливо.

— Да, — согласился он. — Скорее всего.

Он подождал немного и не стал ничего добавлять, и я понял, что разговор кончился и что ответа мне опять не дали.

Уже в дверях я обернулся.

— Вы знали, что я не смогу ответить.

— Знал.

— Тогда зачем спрашивали?

Марн взял перо обратно.

— Чтобы ты увёз вопрос, а не ответ. Ответ бы ты потерял по дороге.

* * *

С Лизой я столкнулся у колодца и не был к этому готов.

— Уезжаешь.

— Послезавтра.

— Ага.

Она поставила ведро и вытерла руки.

— Ты Насте сказал?

— Сказал.

— А мне не пришёл.

— Ты у меня в списке.

— В списке, — повторила Лиза.

Я услышал, как это прозвучало, но не сразу понял почему, и пока думал, она уже говорила дальше.

— Ладно. Я в лечебнице теперь с утра до вечера, меня всё равно не поймать.

— Ты решила окончательно?

— Ага.

— Почему?

Лиза пожала плечами.

— А куда я денусь.

Это был не ответ, и она это знала, и я решил не давить.

— Ты писать будешь? — спросила она.

— Родителям буду. С обозами.

— Я не про родителей.

Я подумал.

Врать ей было бессмысленно, потому что она бы поняла, и потому что я не собирался.

— Скорее всего, нет.

Лиза кивнула, как будто именно это и ожидала услышать, и подняла ведро.

— Ну хоть не соврал.

Она пошла к дому, потом остановилась и сказала, не оборачиваясь:

— Тропы я тебе показала не за бумаги. Ты, наверное, до сих пор думаешь, что за бумаги.

И ушла.

Я стоял у колодца и разбирал это минут пять, и в конце концов записал вечером в непонятое, потому что если не за бумаги, то остаётся только одно, и это одно у меня в схеме не помещалось.

* * *

Вик поймал меня у гильдии сам.

— Ты чего ко мне не заходишь?

— Ты в списке.

— В каком списке?

Я показал дощечку. Вик посмотрел, нашёл себя, довольно хмыкнул и тут же нахмурился.

— А чего я седьмой?

— Список не по важности.

— А по чему?

— По тому, кто ближе живёт.

— А. — Он подумал. — Ну ладно.

Он полез за пазуху и вытащил что-то, завёрнутое в тряпицу.

— На. Только не смейся.

Внутри было точило. Маленькое, с ладонь, потёртое до блеска с одной стороны.

— Это то самое?

— Ну а какое ещё.

Он точил им каждый вечер весь последний год. Я видел это своими глазами раз сорок.

— А ты чем будешь?

— А я себе новое куплю, — сказал Вик. — У обозного как раз есть. Хорошее, лучше этого.

Он сказал это слишком быстро, и я решил не проверять, есть ли у обозного точило.

— Спасибо.

— Да брось. — Он махнул рукой. — Ты там это. Не лезь вперёд, пока не научат.

Он тут же сообразил, что сказал, и добавил:

— Или лезь. Ты всё равно полезешь.

* * *

Хад отдал письмо в последний день.

Оно было сложено втрое и запечатано воском без оттиска, просто кляксой.

— Держи.

Я взял.

— Печати нет.

— Мне печати не по чину. — Хад вернулся к своим бумагам. — Там знают мою руку.

Я повертел письмо и положил в мешок, и рука сама задержалась.

— Даже не думай, — сказал Хад, не поднимая головы.

— Я не...

— Ты держал его дольше, чем нужно, чтобы положить.

Я убрал руку.

— Открытое письмо никто не читает, — сказал он. — Открытое письмо — это уже не рекомендация, а бумажка. Понял?

— Понял.

— Хорошо. Ставку я тебе закрыл, там четыре медных сверху за последний вечер, забери у Толма.

Он писал и не смотрел на меня.

Я постоял ещё немного, потому что мне казалось, что должно быть что-то ещё, и потом сообразил, что не должно: за полтора года у нас с ним не случилось ни одного разговора не по делу, и заводить его в последний день было бы странно.

— Спасибо.

— Угу. — Он перевернул лист. — Не позорь меня там.

* * *

Вечером мать перешила куртку.

Она сидела у окна, пока было светло, потом перебралась к лучине, и я слушал, как она откусывает нитку — коротко, всегда одинаково.

Артур точил меч у порога и не поднимал головы.

— Три дня пути будет холодно, — сказала Нири. — Дальше отпустит.

— Я знаю.

— Ты не знаешь, ты не ездил. — Она откусила нитку. — Спать будешь под телегой, а не в телеге. В телеге товар.

— Хорошо.

— И не бери еду у первого, кто предложит. Бери у того, кто уже дал кому-то другому.

Я посмотрел на неё.

Это была хорошая мысль, и я бы до неё не додумался, и главное — она не была про еду.

— Откуда ты это знаешь?

— Ездила, — сказала Нири и больше ничего не добавила.

Артур продолжал точить.

Куртку она отдала мне уже в темноте.

Я надел. Рукава были длиннее прежних на палец, и в плечах шире, и подкладка на груди шла в два слоя.

— Велика.

— К осени будет впору, — сказала Нири. — А до осени носи как есть.

* * *

Ночью я в последний раз разложил мешок.

Доспех. Книга. Четыре дощечки. Бумага Софии, сорок два листа. Корень Насти. Письмо Хада. Деньги в двух местах.

Нож с печатью.

Я достал его и посмотрел на кругляш с конями, у которых были крылья, и в третий раз за год стал думать, писать ли.

Довод был тот же, что и раньше: я не знал, чего просить. Просьба тратится один раз, и потратить её на «здравствуйте, я ваш внук» — не потратить, а выбросить.

Я убрал нож обратно.

Потом посмотрел на мешок.

Всё, что у меня было, лежало в нём, и сверху оставалось место, и в этом месте не помещалось только одно.

Девять имён на дощечке.

Я обошёл всех девятерых за четыре дня. С четверыми рассчитался — деньгами, работой, вежливостью. С остальными пятью у меня не сходилось: они дали больше, чем я вернул, и способа вернуть я не нашёл, и они, кажется, его и не ждали.

Я привык, что если не сходится, значит, ошибка в расчёте.

Тут ошибки не было.

Я взял дощечку с девятью именами, подержал её и не стал стирать.

Положил сверху, в пустое место, и затянул горловину.

Мешок закрылся.

назадназад
1 ... 21 22 23 24 25 ... 60
впередвперед