Дороги встали в конце первого весеннего месяца, и через восемь дней после этого пришёл первый обоз.
В деревне это всегда событие, но в этот раз вышло больше обычного. Зима была долгая, соль кончилась у половины домов ещё до последнего снега, и обоз ждали не как торговлю, а как еду.
Он пришёл к полудню: четыре телеги, шесть возчиков, двое верховых охраны. Верховые слезли и первым делом пошли к колодцу, и по тому, как они шли, было видно, что дорога далась.
К телегам вышли все, кто мог ходить.
— Соль где?
— В третьей.
— Почём?
— Как в том году.
— Как в том году?! В том году она была по-божески, а сейчас…
— Сейчас она та же самая, Гарт.
— Та же самая, а мешок меньше!
— Мешок тот же.
— Я тебе говорю, меньше.
Гарт спорил про соль громче остальных и первым же её взял — два мешка, — и, отходя, сказал через плечо, что берёт только потому, что деваться некуда.
Елена обошла все четыре телеги дважды, прежде чем что-то тронуть.
— Верёвка в этом году лучше.
— Лучше.
— Я говорила? Я говорила: не берите у прохожих, дождитесь обоза. Кто мне не верил?
Ей никто не ответил, потому что все были заняты.
Мадис купил ниток и остался недоволен: сказал, что нитка тонкая, что такой шить только по мягкому, и что теперь до лета ходить с этой.
Я стоял и смотрел на возчиков, а не на телеги.
Обоз шёл на Тарн и уходил обратно через четыре дня.
Значит, у меня было четыре дня.
* * *
Вещи я собрал за вечер.
Их оказалось до смешного мало. Доспех — наручи, плечи, нагрудник. Книга Хада. Четыре дощечки, связанные вместе. Нож с печатью. Смена белья, вторая рубаха, шапка. Деньги в двух местах, потому что в одном глупо.
Укладывал я дважды.
Первый раз положил доспех сверху, потом снял всё и переложил: доспех вниз, плоским к спине, потому что нагрудник давит углом, если он лежит поперёк. Книгу — вдоль, к той же стенке, иначе она гнётся. Дощечки между рубахами, чтобы воск не тёрся.
Потом надел мешок и походил по сеням.
Тянуло вправо. Я переложил ещё раз.
Тянуть перестало, и я постоял, привыкая: мешок оказался тяжелее, чем выглядел, и это было первое, что я узнал про свои вещи, — что их немного, а нести неудобно.
Всё это уместилось и оставило место сверху.
Я посидел над мешком, потом взял дощечку и написал список тех, к кому надо зайти.
В списке было девять имён.
С мешком было понятно, что делать. Со списком — нет.
* * *
Ещё у меня был вопрос, который лежал у меня с зимы с пометкой «сразу».
Старшего возчика звали Керт, и он оказался занят до вечера, а вечером — сговорчив.
— В Тарне? — Он подумал. — Хлеб медяк. Ну, полтора, если белый, но белый тебе зачем.
— Койка?
— Смотря где. У ворот четыре, ближе к середине шесть, а есть и по два, но там тебя обчистят в первую ночь.
Я записал.
— А еда за день? Не хлеб, а вообще прожить.
— Медяков пять. Шесть. — Он почесал шею. — Я, честно скажу, давно там не жил. Я туда прихожу и ухожу. Ты у Толда спроси, он в Тарне зимовал.
Толд был вторым возчиком, помоложе, и на те же вопросы ответил иначе: хлеб полтора, койка от пяти, день — восемь.
Разница выходила почти вдвое.
Я сначала решил, что кто-то из них врёт. Потом подумал ещё и понял, что вернее другое: Керт последний раз жил там давно, а Толд — этой зимой, и за это время цены выросли. И, скорее всего, растут до сих пор, пока я тут считаю.
Значит, брать надо большее число. И брать с запасом, потому что оба говорили про сегодня, а я приеду через шесть дней.
Я исправил счёт и получил цифру, которая мне не понравилась.
Денег хватало на два месяца. Если экономить — на три.
Раньше я бы на этом остановился и стал думать, где взять ещё. Теперь я довольно быстро сообразил, что взять негде, и что вопрос не в этом, а в том, за сколько дней в Тарне я найду работу.
Ответа у меня не было.
Я записал его как первое, что надо будет выяснить на месте, и впервые за зиму подумал, что зря не спросил у Артура.
* * *
К Мадису я пошёл первым, потому что это было самое простое.
Он подгонял нагрудник третий раз и третий раз ругался.
— Растёшь как не в себя. Я его в прошлом году делал, помнишь? Он тебе был велик. Велик был!
— Был.
— А теперь впритык. — Он подёргал ремень. — Я тебе его на вырост шил, и ты этот вырост за год выел. Дальше что делать будешь?
— В городе кожевники есть.
— В городе, — сказал Мадис таким тоном, будто я сказал глупость, и тут же добавил: — Ну да, есть. Хорошие даже. Я у одного учился.
Он затянул ремень, отступил и посмотрел.
— Сядь. Встань. Руку подними.
Я сделал.
— Годится. — Он отвернулся к столу. — Плечи через год менять. Не тяни, а то будешь ходить как в бочке.
Я отдал ему то, что было условлено, и он взял, не пересчитывая, и сунул в ящик не глядя.
Это было понятно и закрыто, и я вышел от него с ощущением, что первый пункт списка не считается.
* * *
София собирала что-то в углу и уронила, когда я вошёл.
— А. Ты. Я думала, ты в конце.
— Я решил не в конце.
— Ну и правильно, а то в конце все приходят разом, и я потом... — Она махнула рукой. — Неважно.
Она подошла к сундуку и стала в нём рыться, и говорила, не оборачиваясь.
— Я тебе хотела книгу дать, а потом подумала, что ты их все прочёл и толку не будет. У меня нет ничего, чего ты не знаешь. Это, наверное, стыдно, но у меня правда нет.
— Вы меня научили читать.
— Это любой бы научил.
— Не любой. Марн не стал бы, у него нет времени. Настя не умеет объяснять.
— Настя прекрасно объясняет.
— Настя объясняет один раз.
София засмеялась и вытащила из сундука свёрток.
— Держи. Только не разворачивай тут, у меня сквозняк.
Я всё равно развернул, потому что не люблю уносить непонятное.
Внутри была бумага.
Не восковые дощечки, не бересто — настоящая, стопкой в палец толщиной, немного желтоватая и с рваным краем с одной стороны.
Я стоял и считал листы.
— Не считай, там сорок два. — София забрала у меня свёрток и завернула обратно. — Сорок два, я сама пересчитывала. Тебе там писать будут заставлять, а бумага в городе дорогая, я знаю.
— Она и здесь дорогая.
— Здесь она мне без надобности. — Она сунула свёрток мне в руки. — Я на дощечках тридцать лет пишу и ещё тридцать напишу. Всё, иди, у меня сквозняк.
Я не был уверен, что сквозняк.
* * *
Настя приняла меня в лечебнице и первым делом отобрала мешок.
— Что несёшь?
— Ничего. Я к вам.
— Тогда садись, раз пришёл. — Она села напротив и взяла мою руку, повернула, посмотрела на ладонь. — Мозоли есть, это хорошо. Кисть покажи.
Я показал.
Она подержала, повертела и отпустила.
— Та, которую тянул, слабее. Разница небольшая, но есть. Будешь в городе давать нагрузку — начинай с неё, а не с сильной. Иначе разъедутся окончательно, и потом ничего не сделаешь.
— Понял.
— Ничего ты не понял, но запомнил, и ладно.
Она встала, порылась на полке и бросила мне свёрток поменьше.
— Тут корень. Если живот скрутит от чужой еды — жуёшь, не глотая, треть за раз. Горько. Не проглатывай, иначе будет хуже, чем было.
— Спасибо.
— Угу.
Она вернулась к своим полкам, и я думал, что на этом всё, и уже дошёл до двери.
— Алекс.
Я обернулся.
— В городе таких, как ты, много, — сказала Настя, не оборачиваясь. — Это я к тому, чтобы ты не удивился.
Она сказала это ровно, продолжая перекладывать, и я вышел, так и не поняв, было это предупреждение или утешение.
* * *
К Марну я пошёл на третий день.
Он стоял у стола и что-то переписывал, и когда я вошёл, кивнул и продолжил.
— Я уезжаю через день.
— Знаю.
— Вы полгода назад задали мне вопрос.
Марн отложил перо и сел.
Я это отметил. Он садился не всегда.
— Задал.
— Я думал.
— Хорошо.
Я вытащил дощечку и положил перед ним.
— Вы сказали, что я назвал всех как дорогу. Я разобрал, почему так вышло. Потому что я описывал людей по тому, что они дают. Это неправильно, потому что тогда человек и то, что он даёт, — одно и то же, а это разные вещи.
— Ну.
— Я составил заново. Вот. Здесь про каждого написано не то, что он мне даёт, а какой он.
Марн взял дощечку и стал читать.
Читал он долго, дольше, чем нужно на девять строк.
— Хорошая работа, — сказал он наконец.
Я ждал продолжения.
— Правда хорошая, — повторил Марн. — Ты услышал и переделал, и переделал по существу. Большинство взрослых так не могут.
Он положил дощечку обратно.
— Один вопрос можно?
— Да.
— Если бы кто-нибудь из этих девяти составил такую же дощечку, — сказал Марн, — ты бы там был?
Я открыл рот и закрыл.
— Не знаю.
— А если бы был — на каком месте?
Я стал считать и почти сразу понял, что считать нечем.
Я знал, что даю каждому из них. Мадису — работу и деньги. Хаду — вечера у корыта. Софии — ученика, на котором видно, что она умеет. Это можно было взвесить.
А какой я — я не знал. То есть я знал, какой я, но не знал, каким я у них выгляжу, и это оказались тоже разные вещи, ровно как с человеком и тем, что он даёт.
— У меня нет способа это узнать.
— Есть, — сказал Марн. — Спросить.
— Они ответят вежливо.
— Да, — согласился он. — Скорее всего.
Он подождал немного и не стал ничего добавлять, и я понял, что разговор кончился и что ответа мне опять не дали.
Уже в дверях я обернулся.
— Вы знали, что я не смогу ответить.
— Знал.
— Тогда зачем спрашивали?
Марн взял перо обратно.
— Чтобы ты увёз вопрос, а не ответ. Ответ бы ты потерял по дороге.
* * *
С Лизой я столкнулся у колодца и не был к этому готов.
— Уезжаешь.
— Послезавтра.
— Ага.
Она поставила ведро и вытерла руки.
— Ты Насте сказал?
— Сказал.
— А мне не пришёл.
— Ты у меня в списке.
— В списке, — повторила Лиза.
Я услышал, как это прозвучало, но не сразу понял почему, и пока думал, она уже говорила дальше.
— Ладно. Я в лечебнице теперь с утра до вечера, меня всё равно не поймать.
— Ты решила окончательно?
— Ага.
— Почему?
Лиза пожала плечами.
— А куда я денусь.
Это был не ответ, и она это знала, и я решил не давить.
— Ты писать будешь? — спросила она.
— Родителям буду. С обозами.
— Я не про родителей.
Я подумал.
Врать ей было бессмысленно, потому что она бы поняла, и потому что я не собирался.
— Скорее всего, нет.
Лиза кивнула, как будто именно это и ожидала услышать, и подняла ведро.
— Ну хоть не соврал.
Она пошла к дому, потом остановилась и сказала, не оборачиваясь:
— Тропы я тебе показала не за бумаги. Ты, наверное, до сих пор думаешь, что за бумаги.
И ушла.
Я стоял у колодца и разбирал это минут пять, и в конце концов записал вечером в непонятое, потому что если не за бумаги, то остаётся только одно, и это одно у меня в схеме не помещалось.
* * *
Вик поймал меня у гильдии сам.
— Ты чего ко мне не заходишь?
— Ты в списке.
— В каком списке?
Я показал дощечку. Вик посмотрел, нашёл себя, довольно хмыкнул и тут же нахмурился.
— А чего я седьмой?
— Список не по важности.
— А по чему?
— По тому, кто ближе живёт.
— А. — Он подумал. — Ну ладно.
Он полез за пазуху и вытащил что-то, завёрнутое в тряпицу.
— На. Только не смейся.
Внутри было точило. Маленькое, с ладонь, потёртое до блеска с одной стороны.
— Это то самое?
— Ну а какое ещё.
Он точил им каждый вечер весь последний год. Я видел это своими глазами раз сорок.
— А ты чем будешь?
— А я себе новое куплю, — сказал Вик. — У обозного как раз есть. Хорошее, лучше этого.
Он сказал это слишком быстро, и я решил не проверять, есть ли у обозного точило.
— Спасибо.
— Да брось. — Он махнул рукой. — Ты там это. Не лезь вперёд, пока не научат.
Он тут же сообразил, что сказал, и добавил:
— Или лезь. Ты всё равно полезешь.
* * *
Хад отдал письмо в последний день.
Оно было сложено втрое и запечатано воском без оттиска, просто кляксой.
— Держи.
Я взял.
— Печати нет.
— Мне печати не по чину. — Хад вернулся к своим бумагам. — Там знают мою руку.
Я повертел письмо и положил в мешок, и рука сама задержалась.
— Даже не думай, — сказал Хад, не поднимая головы.
— Я не...
— Ты держал его дольше, чем нужно, чтобы положить.
Я убрал руку.
— Открытое письмо никто не читает, — сказал он. — Открытое письмо — это уже не рекомендация, а бумажка. Понял?
— Понял.
— Хорошо. Ставку я тебе закрыл, там четыре медных сверху за последний вечер, забери у Толма.
Он писал и не смотрел на меня.
Я постоял ещё немного, потому что мне казалось, что должно быть что-то ещё, и потом сообразил, что не должно: за полтора года у нас с ним не случилось ни одного разговора не по делу, и заводить его в последний день было бы странно.
— Спасибо.
— Угу. — Он перевернул лист. — Не позорь меня там.
* * *
Вечером мать перешила куртку.
Она сидела у окна, пока было светло, потом перебралась к лучине, и я слушал, как она откусывает нитку — коротко, всегда одинаково.
Артур точил меч у порога и не поднимал головы.
— Три дня пути будет холодно, — сказала Нири. — Дальше отпустит.
— Я знаю.
— Ты не знаешь, ты не ездил. — Она откусила нитку. — Спать будешь под телегой, а не в телеге. В телеге товар.
— Хорошо.
— И не бери еду у первого, кто предложит. Бери у того, кто уже дал кому-то другому.
Я посмотрел на неё.
Это была хорошая мысль, и я бы до неё не додумался, и главное — она не была про еду.
— Откуда ты это знаешь?
— Ездила, — сказала Нири и больше ничего не добавила.
Артур продолжал точить.
Куртку она отдала мне уже в темноте.
Я надел. Рукава были длиннее прежних на палец, и в плечах шире, и подкладка на груди шла в два слоя.
— Велика.
— К осени будет впору, — сказала Нири. — А до осени носи как есть.
* * *
Ночью я в последний раз разложил мешок.
Доспех. Книга. Четыре дощечки. Бумага Софии, сорок два листа. Корень Насти. Письмо Хада. Деньги в двух местах.
Нож с печатью.
Я достал его и посмотрел на кругляш с конями, у которых были крылья, и в третий раз за год стал думать, писать ли.
Довод был тот же, что и раньше: я не знал, чего просить. Просьба тратится один раз, и потратить её на «здравствуйте, я ваш внук» — не потратить, а выбросить.
Я убрал нож обратно.
Потом посмотрел на мешок.
Всё, что у меня было, лежало в нём, и сверху оставалось место, и в этом месте не помещалось только одно.
Девять имён на дощечке.
Я обошёл всех девятерых за четыре дня. С четверыми рассчитался — деньгами, работой, вежливостью. С остальными пятью у меня не сходилось: они дали больше, чем я вернул, и способа вернуть я не нашёл, и они, кажется, его и не ждали.
Я привык, что если не сходится, значит, ошибка в расчёте.
Тут ошибки не было.
Я взял дощечку с девятью именами, подержал её и не стал стирать.
Положил сверху, в пустое место, и затянул горловину.
Мешок закрылся.