Глава 8. Охота.
Глава 7 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 8. Охота.

Глава 7

Глава 8. Охота.

Про охоту я напомнил на девятый день.

Не прямо. За ужином спросил, в какое время года зверь ближе к деревне.

Артур поднял взгляд от миски и подержал его на мне чуть дольше, чем требовалось.

— Через три дня, — сказал он. — Если встанешь.

— Встану.

— Посмотрим.

Нири поставила кувшин на стол и ничего не сказала.

Но утром следующего дня рядом с моей постелью появились сапоги.

Не мои. Меньше сапог Артура, больше моих старых — кожа мягкая, разношенная, с новыми шнурами. Чьи-то, перешитые под меня.

Заранее.

В этом доме всё делалось заранее и никогда об этом не говорилось.

* * *

Выходили затемно.

Артур собирался во дворе, разложив вещи на лавке, и я стоял рядом и смотрел, как он их убирает.

Нож на пояс. Моток тонкой верёвки. Плоская фляга. Кусок вощёной ткани. Плоский серый камень, обмотанный тряпицей, — точило.

Меч он снял со стены последним.

Тот самый, с которым выходит во двор каждое утро. Не другой, не запасной.

— А лук?

Артур поправил перевязь.

— Не моё.

— Совсем?

— Совсем.

Он сказал это ровно, как говорят про погоду, и больше ничего не добавил.

В сарае, шагах в двадцати отсюда, на отдельном стенде стоит белый лук с тремя красными камнями.

Он там стоит всю мою жизнь. Ни царапины, ни пылинки.

— Держи.

Он протянул мне холщовый мешок. Внутри оказалась лепёшка, завёрнутая в тряпицу, и моток той же верёвки.

— Это всё?

— Это твоё. Остальное на мне.

Из дома вышла мать. В одной руке — второй свёрток, в другой — моя старая куртка, зачем-то с новой заплатой на локте.

Она присела и сама застегнула мне ворот. Так, как не делала уже года два.

— Не отставай, — сказала она.

— Не буду.

Нири помолчала.

Потом добавила — ровно, буднично, будто напоминала про вымытые руки:

— И не смотри туда, куда ставишь ногу. Смотри дальше, чем идёшь.

Я поднял на неё глаза.

Она уже выпрямлялась и поправляла рукав.

За спиной у меня звякнула фляга — отец закрепил её на поясе и на мгновение остановился. Совсем ненадолго. Потом пошёл к воротам.

Откуда Нири знает, как ходят по лесу?

Я посмотрел в сторону сарая.

Потом добавил это к списку и пошёл за отцом.

* * *

Поля закончились быстро.

Дальше начиналась полоса кустарника, потом редкие берёзы, потом — лес.

Он оказался совсем не таким, каким выглядел от деревни. Издалека это была ровная тёмная стена. Внутри стены никакой не было: деревья стояли просторно, между ними лежали пятна света, и идти можно было почти куда угодно.

Это и оказалось первой проблемой.

Отец остановился шагах в двадцати от опушки.

— Правило первое. Идёшь за мной. Ставишь ногу туда, куда поставил я.

— Почему?

— Потому что я вижу, куда ставлю.

Он двинулся дальше, и я пристроился следом, стараясь попадать в его след. Получалось плохо: шаг у него был длиннее, и приходилось то тянуться, то семенить.

К третьей сотне шагов я перестал думать о ногах. Они сами нашли, как.

— Правило второе. Ветер.

Артур поднял руку и подержал ладонь раскрытой.

— Всегда знай, откуда он. Зверь тебя не увидит и не услышит. Учует.

Я тоже поднял ладонь.

Ничего не почувствовал.

Отец сорвал сухой лист, растёр между пальцами и выпустил труху. Она ушла влево и вниз.

— Понял?

— Понял.

Это было просто. Даже приятно просто — как задача, у которой один ответ.

— Правило третье. Лес шумит.

Я прислушался.

Он и правда шумел. Не ветром — птицами, шорохом, чем-то мелким в подлеске, скрипом наверху. Постоянный ровный звук, который я до этого принимал за тишину.

— Когда он замолкает — стой. Не беги, не оборачивайся. Стой и слушай.

— А если не замолкает?

— Тогда, значит, самое опасное здесь — ты.

Он сказал это без улыбки.

Я обдумывал это шагов сто.

Лес слушает сам себя и сообщает о каждом, кто в нём есть. Птицы замолкают не потому, что боятся, а потому что кто-то вошёл в их круг. Тишина — не отсутствие звука, а сообщение.

Система. Довольно изящная.

— Правило четвёртое.

Артур остановился и обернулся.

— Говори всё, что видишь.

— Всё?

— Всё. Сломанную ветку. След. Помёт. Птицу, которая села не туда. Не разбирайся — говори.

Я кивнул.

Пошли дальше.

Странное правило.

Первые три были про мир. Это — про меня, и логика в нём хромала.

Я не отличаю след косули от следа собаки. Если я начну называть вслух каждую примятую траву, отец получит не сведения, а шум, и в этом шуме утонет то немногое, что действительно важно. Полезнее посмотреть, запомнить, сверить с тем, что он покажет сам, и заговорить, когда я буду понимать, о чём говорю.

Правило для тех, кто просто идёт рядом. Меня оно тормозит.

Я решил, что буду говорить, когда буду уверен.

Мысль показалась мне разумной.

* * *

Первые два часа отец показывал.

Сначала — обглоданную кору на молодом стволе, снятую полосами снизу вверх.

— Кто?

— Не знаю.

— Косуля. Зимой ест кору, летом — нет. Значит, кора старая, а дерево запомнило.

Потом — вытоптанную площадку под елью, где земля была голой и в углублении лежала шерсть.

— Лёжка. Здесь спали. Три дня назад, может, четыре.

— Как ты понял, что не вчера?

Он поднял с земли сухую хвоинку. Их насыпало в углубление ровным слоем.

— Вчера этого бы не было.

Я присел и посмотрел на хвою.

Простая арифметика. Иглы сыплются с известной скоростью — считай слой, получи время. Метод, который работает, только если ты каждый день в лесу и знаешь эту скорость телом.

Такое не читается с полки. Такое можно только выходить ногами.

Мысль была неприятной и знакомой. Ровно та же, что с бегом.

Ещё через полчаса я узнал широкий тёмно-зелёный лист с тремя жилками — точно такой, как на рисунке в справочнике Насти, на седьмой странице. Название я забыл. Рисунок помнил.

Он рос пятном, у самого корня старой берёзы.

Я запомнил берёзу и место.

Потом.

* * *

Ручей мы перешли ближе к полудню.

Берега там были низкие и мягкие, и вся глина у воды была истоптана.

Артур присел на корточки и подозвал меня движением пальцев.

— Смотри. Свежие. Ночью или под утро.

Два раздвоенных отпечатка, аккуратных, как две капли. Один поверх другого.

— Косуля?

— Она.

Он повёл рукой вдоль берега, показывая направление.

— Пошла вверх, к малиннику. Тогда обходим сверху и заходим по ветру.

Я кивнул и, пока он смотрел на воду, посмотрел под ноги.

В шаге от аккуратных капель земля была разворочена.

Не отпечаток — вспаханная полоса длиной в мою руку, с выдранным дёрном и глубокими бороздами. Рядом — ещё один след, тоже раздвоенный, но короче, шире и вдавленный так глубоко, что в нём стояла вода.

Я посмотрел на него подольше.

Вода в следе была мутной.

Мутная — значит, недавняя. Ил не успел осесть.

Гипотеза. Возможно, неверная: воду могло взбаламутить что угодно.

И я не знал, чей это след. Крупнее косули — это единственное, что я мог сказать с уверенностью, а «крупнее косули» это не сведения. Это догадка семилетнего, который второй раз в жизни видит лес.

Скажу — окажется, что так выглядит обычный отпечаток той же косули, наступившей неудачно. Артур кивнёт и пойдёт дальше. И к вечеру перестанет отделять то, что я говорю, от шума.

Я поднялся и запомнил форму следа.

Проверю сам. Спрошу вечером, дома, когда можно будет спросить спокойно и подробно, и никто не потеряет зверя из-за моего любопытства.

— Идём.

Мы пошли вверх по склону.

* * *

Малинник начинался за поваленной сосной.

Артур сбавил шаг задолго до него. Меч он вынул из ножен ещё на склоне и нёс опущенным, чуть в стороне от тела, и переставлял ноги так, что я не слышал ни одного его шага при том, что видел каждый.

Я старался повторять. Получалось шумно.

Мы обошли заросли по дуге, забирая туда, откуда тянуло в лицо холодным и сырым.

Ветер в нас. Правильно.

Артур остановился и поднял два пальца.

Мы стояли.

Я слушал.

Лес шумел.

Потом лес перестал шуметь.

Это произошло не разом. Сначала оборвалась одна птица где-то справа, потом вторая, ближе, потом смолк мелкий шорох в подлеске, и последним ушёл скрип наверху.

Тишина легла так плотно, что я услышал свою флягу.

Правило третье.

Я стоял. Я всё делал правильно. Я стоял и слушал и думал только о том, что вот, значит, как это звучит — то, о чём он говорил утром, и что надо запомнить, как именно оно начинается, чтобы узнать в другой раз.

Малинник треснул.

Дальше случилось быстро.

Что-то серо-бурое и низкое вышло из зарослей в трёх шагах справа — не выбежало, именно вышло, тяжело и без спешки, и остановилось, повернув голову боком.

Я успел увидеть щетину на загривке. Маленький глаз. Жёлтый изогнутый выступ у нижней челюсти. Две тёмно-фиолетовые полосы на брюхе.

Потом меня ударило в плечо, и земля оказалась сбоку.

Артур отбросил меня за сосну одной рукой.

Я поднялся на локте.

Он стоял вполоборота, широко расставив ноги, и меч был опущен остриём вниз и вперёд. Он не нападал. Он не отступал. Он стоял и что-то делал голосом — ровный низкий звук, почти без слов.

Зверь мотнул головой.

Ударил передней ногой в землю. Раз. Другой.

Постоял.

И ушёл — вбок, в кусты, ломая их с треском, который было слышно ещё долго после того, как он пропал.

Стало тихо.

Потом лес начал шуметь снова. Сначала скрип наверху, потом шорох, потом птицы.

В обратном порядке.

Артур опустил меч и повернулся ко мне.

— Цел?

— Да.

Я сел. Плечо, которым меня приложило о землю, отзывалось тупо и далеко, как боль после тренировки. Руки почему-то не слушались. Я посмотрел на них, подождал, и они перестали.

Тело среагировало раньше меня. И громче.

Интересно.

Артур подошёл, поднял меня за подмышку и поставил на ноги. Оглядел, отряхнул, проверил ворот.

Сел на поваленную сосну.

Молча.

Я стоял рядом.

Я ждал.

Молчание длилось долго. Настолько долго, что я начал перебирать, что именно должен сейчас сказать нормальный семилетний ребёнок, и не нашёл ни одного варианта, который не звучал бы фальшиво.

— Ты видел следы у ручья, — сказал отец.

Не вопрос.

— Видел.

— Какие?

— Разрытая земля. И отпечаток. Глубокий, с водой.

— Вода мутная?

— Мутная.

Артур кивнул. Так, будто ему подтвердили что-то, что он и без того знал.

— Почему не сказал?

Я ответил честно. Врать здесь было бесполезно, а главное — глупо: он всё равно уже знал ответ, ему нужна была только формулировка.

— Я не был уверен, что это важно. Я не отличаю следы. Если я буду говорить обо всём подряд, ты перестанешь меня слушать.

Он выслушал до конца.

Я думал, он будет кричать.

Он не стал.

— Секач лежал в малиннике, — сказал Артур. — Косуля ушла оттуда ночью, потому что он пришёл. Мы шли за зверем, которого там уже не было, туда, где лежал зверь, за которым мы не ходим.

Он говорил спокойно и медленно, как объясняют устройство инструмента.

От этого было хуже, чем от крика.

— Ты видел это у воды. Ты. Не я.

Отец наклонился вперёд, поставив локти на колени, и посмотрел мне в лицо.

— В лесу говори всё, что видишь. Хоть камень, хоть птицу, хоть свою выдумку. Разберусь я. Это моя работа.

— Я хотел проверить сам.

— Знаю.

Он помолчал.

— Проверять сам будешь, когда за твоей спиной никого нет. Тогда это твоё дело.

Артур поднялся.

— А пока рядом кто-то есть — решаешь не ты один. Решишь сам — умрёшь сам.

Меч он в ножны так и не убрал. Просто пошёл вниз по склону.

Я пошёл следом.

Он ни разу не сказал, что я виноват.

Он вообще не говорил обо мне. Он говорил о том, как устроен лес, и в этом устройстве мой способ действовать просто не работал. Не «плохой». Не работал.

Всю жизнь — обе жизни — я держал сведения при себе, пока не был уверен. Это экономило время и берегло от глупого вида. Это было хорошо и правильно и ни разу не стоило мне ничего.

Здесь это стоило нам зверя.

И, если бы отец шёл первым чуть иначе или ветер повернул, стоило бы дороже.

Проверять потом — роскошь. Роскошь для того, у кого есть потом.

Мысль была неприятная и очень чистая.

Я нёс её, наверное, шагов пятьсот.

* * *

Дальше я говорил.

Всё подряд.

— Ветка сломана. Низко.

— Косуля. Или я вчера прошёл.

— Птица не улетела, а перескочила.

— Гнездо рядом. Обходи.

— Тут вода стояла, а сейчас нет.

— Это не след. Это дождь подмыл.

Я останавливался.

— Всё равно правильно, что сказал, — говорил отец и шёл дальше.

Ни разу не усмехнулся.

К четвёртому часу я перестал считать, сколько раз ошибся. Их было много. Считать было незачем — счёт ничего не менял, а вот форма следа, который отец назвал заячьим, оставалась в голове сама, без всяких усилий.

Мы взяли зайца в петлю на обратном пути, у самой границы кустарника. Не потому, что охотились, — отец поставил её ещё утром, на ходу, и я даже не заметил когда.

— Немного, — сказал я.

— Немного, — согласился он и убрал зайца в мешок. — Зато сам дошёл.

По дороге я приметил берёзу с широкими трёхжильными листьями у корня.

Ту самую. Она стояла шагах в тридцати от тропы, и я запомнил, что от неё до развилки — примерно двести шагов вниз.

Спрашивать про неё у отца я не стал.

Потом сообразил, что снова решил это сам, и на всякий случай перепроверил себя.

Нет. Это не лес и не опасность. Это просто трава.

Получается, правило про «говори всё» действует не везде.

Понять бы ещё, где проходит граница.

В список.

* * *

Деревня показалась ближе к вечеру.

У околицы, там, где тропа выходит к первым огородам, стояли дети.

Их было пятеро. Две корзины, у одного за спиной короб. Лиза стояла ко мне спиной и что-то втолковывала мальчишке помладше, показывая рукой в сторону холма — не туда, откуда шли мы, а левее, где начинался редкий подлесок.

Рен сидел на корточках и перекладывал в корзине что-то зелёное.

Они собирались в лес.

Вечером. Впятером. С корзинами.

Лиза обернулась, увидела меня, посмотрела на отца, на мешок и на меч — и кивнула. Один раз, как кивают знакомым взрослым.

Рен поднял голову и тоже кивнул.

Потом они пошли.

Меня никто не позвал.

Я шёл дальше и думал об этом.

Не обиделся. Обижаться было не на что: мы виделись один раз, я не давал повода звать меня и сам бы отказался — идти в лес вечером с пятью детьми и без взрослого выглядело не лучшим планом.

Но что-то в этом всё равно требовало внимания.

Они шли не туда, куда ходил отец. Выходит, у них своя тропа. Они шли за травой, а трава здесь чего-то стоит — иначе никто не таскал бы короб на спине ради удовольствия. И тропу эту знает девочка, которая живёт в этой деревне десять лет.

Я хожу в лес с отцом. Они ходят в лес без взрослых.

Это разные леса.

И к их лесу у меня нет ни одного ключа.

* * *

К гильдии мы завернули по пути.

Каменное здание с вывеской — меч, перечёркнутый веткой — было единственным на улице, где ещё горел свет. Внутри пахло железом и мокрой кожей. У дальней стены стояла бочка, за ней трое разбирали какой-то ящик и негромко спорили, чей вес считать.

Артур бросил зайца на лавку у входа и подошёл к стойке.

Хад стоял там же, где и всегда, — так, будто и не двигался с моего семилетия. Перед ним лежала доска с прижатыми камнем листами.

— Северный склон, за ручьём, — сказал отец. — Секач. Крупный, лежал в малиннике у поваленной сосны.

Хад взял уголь.

— Ушёл?

— Ушёл. Не преследовал.

— Зверь беспокойный.

— Зверь беспокойный, — согласился Артур.

Хад дописал строку, отложил уголь и посмотрел на меня. Долго.

— Первый раз?

— Первый.

— Ну.

Он не стал спрашивать, как прошло, и мне это неожиданно понравилось.

Отец наклонился к доске.

— Что снизу?

Хад развернул к нему второй лист.

— Вчера с четвёртого поднялись двое, взяли немного. Магвери уже на втором этаже.

Артур молчал.

— Быстро, — сказал он наконец.

— Быстро, — сказал Хад.

И всё.

Никто ничего не объяснил. Никто не удивился. Отец забрал зайца с лавки, и мы вышли.

Я шёл рядом и катал слово в голове.

Магвери.

Не «пришли». Не «появились». Поднялись — снизу вверх, с этажа на этаж, как поднимаются по лестнице.

Пять дней до моего семилетия что-то случилось, и с тех пор все в деревне говорят короткими фразами, из которых убраны все объяснения, потому что объяснять некому: тут все знают.

Кроме меня.

Знать, что чего-то не знаешь, — это уже немного.

Но очень немного.

* * *

Дома мать сняла с меня куртку, посмотрела на заплату, которая продержалась ровно один день, и ничего не сказала.

Заяц отправился в котёл.

Ел я больше, чем когда-либо в этой жизни, и чуть заснул прямо за столом.

Перед сном, при свече, я вывел на воске три слова. Криво, но читаемо.

Магвери.

Секач.

Трава у берёзы.

Потом подумал и добавил четвёртое, которое ни с чем не связывалось и всё равно не давало покоя.

Смотри дальше, чем идёшь.

Ноги гудели.

Плечо, которым меня приложило о землю, наливалось к ночи и обещало быть завтра фиолетовым.

Я лежал в темноте и заново прокручивал минуту у ручья.

Я всё сделал по своему правилу. Оно было хорошим правилом. Оно двадцать с лишним лет ни разу меня не подвело — в той жизни ошибка стоила неловкости, самое большее — испорченной оценки, и молчать всегда было выгоднее, чем ошибиться вслух.

Здесь у ошибки другая цена. И у молчания — тоже.

Осторожность — это когда ты дороже платишь за риск.

Если за молчание платят больше, чем за глупость, то моя осторожность — не осторожность.

Как это называется правильно, я пока не придумал.

Но что-то в голове встало на другое место и обратно вставать не собиралось.

назадназад
1 ... 5 6 7 8 9 ... 60
впередвперед