К Хаду я подошёл на второй день после того, как Артур вернул мне меч.
Подошёл не сразу. Сначала я три вечера смотрел, как разбирают привоз, — с улицы, через открытую дверь, пока не начинал мёрзнуть.
Работа выглядела так. Отряд возвращается затемно, мешки сваливают у стены. Двое взрослых сортируют, третий пишет. Потом мешки развязывают, и начинается то, ради чего всё это стоит денег: из добычи достают то, что покупает скупщик, и это надо очистить.
Чистили плохо.
Я смотрел три вечера и видел одно и то же: люди, которые весь день ходили вниз, вечером сидят на ящиках и делают руками мелкую работу, и делают её как люди, которые хотят спать.
— Дядя Хад.
— М.
— Возьмите меня на привоз.
Хад отложил уголь.
— Тебе семь.
— Восемь через четыре месяца.
— И что ты умеешь?
Я подумал, что тут можно ответить, и решил, что говорить лучше не словами.
— Дайте что-нибудь. Я почищу.
Хад посмотрел на меня сверху вниз — так, как смотрел у ящиков осенью, — и ушёл за стойку. Вернулся он с ножом, у которого рукоять была обмотана мокрой от чего-то тряпицей, и с плоским камнем.
— Держи. Пока не допишу.
Я взял.
Это было не сложно. Артур чистит меч каждый вечер и первые полгода моей жизни во дворе не делал ничего другого, а я сидел рядом и смотрел, потому что смотреть было больше не на что. Потом он начал давать мне точило. Потом — свои ножи.
Я снял тряпицу, отмыл рукоять, прошёл камнем вдоль лезвия, а не поперёк, вытер насухо и в конце подумал и протёр ещё раз тканью изнутри рукава, потому что снаружи рукав был грязный.
Хад взял нож.
Посмотрел на кромку под свет.
— Кто учил?
— Отец не учил. Я смотрел.
— Сколько лет смотрел?
— Все.
Он положил нож на стойку.
— Шесть медных за вечер. Приходишь, когда отряд вернулся, уходишь, когда я скажу. Заснёшь на ящиках — не приходишь больше.
— Хорошо.
— И вот ещё.
Хад посмотрел на меня.
— Отцу скажешь сам. Сегодня.
* * *
Артур выслушал и не сказал ничего, кроме одного:
— Тренировку не пропускать.
— Не буду.
— Пропустишь — я тебя оттуда заберу.
Нири поставила миску и спросила другое:
— Ты спать когда будешь?
Я посчитал вслух. Получалось, что сплю я на час меньше, чем сейчас, и это укладывалось.
— Посмотрим, — сказала Нири тем голосом, которым не соглашаются.
* * *
Магорганы я увидел на второй вечер.
В первый мне дали мешки, и я весь вечер выбирал из них хитин — куски панциря, за которые тоже что-то платят, только совсем немного.
К хитину липли серые жгуты, похожие на бечеву, только суше и крепче. Они снимались вместе с куском и не рвались.
— Это что?
— Плетёнка, — сказал тот, кто писал, не поднимая головы. — Плетун ходы выстилает. Что в неё вошло, то его.
Во второй Хад поставил меня к столу.
— Смотри.
Он развернул тряпицу.
Внутри лежало семь штук.
Они не были похожи ни на камни, ни на стекло, хотя ближе всего было к стеклу — мутному, толстому, какое бывает у донышка бутылки. Размером от ногтя до половины моего кулака. У четырёх цвет был зеленоватый, у двух — почти белый, у одного — тёмный, ближе к бурому.
Тёмный лежал отдельно.
— Плёнку снять, — сказал Хад. — Не ножом. Ногтем или тряпкой. Царапнешь — цена пополам.
Он взял один и показал, где плёнка держится крепче: у неровного края, там, где орган был чем-то соединён с тварью.
— Потом обмыть. Вода тёплая, не горячая.
— Почему не горячая?
— Трескаются.
— А на морозе?
Хад поднял на меня глаза.
— Тоже трескаются. Потому и разбираем в тепле, а не во дворе.
Я взял первый и стал снимать плёнку.
Она снималась плохо, тянулась и рвалась, и на третьем я приноровился поддевать её ногтем со стороны ровного края, а не неровного, и дальше пошло быстрее.
Орган был тёплым.
Не как рука. Как камень, который весь день пролежал на солнце, — а лежал он в мешке, на морозе, полдня.
Я подержал его дольше, чем нужно.
Тепло не уходило.
Это не остаточное.
Остаточное тепло уходит — я это знаю по каше, по печке, по чему угодно. Мешок с улицы, вечер холодный, лежит в тряпице. Он должен быть ледяным.
Он не ледяной.
Я положил его на стол и взял следующий, потому что двое взрослых сидели в трёх шагах и на меня не смотрели, а мне не хотелось, чтобы посмотрели.
К концу вечера я вычистил девятнадцать штук.
Хад пересчитал, посмотрел два на просвет и выдал мне шесть медных.
— Завтра приходи.
* * *
Что это такое, я спросил на четвёртый вечер. Не у Хада — у человека, который писал.
Его звали Толм, он был из тех, кто уже не ходит вниз, и разговаривал он охотно, потому что писать ему было скучно.
— Магорган? Так орган и есть. У всякой твари внутри есть. У кого один, у кого два.
— У всякой?
— У всякой. Иначе она бы не тварь была, а зверь.
Это было интересно и совершенно непонятно.
— А зачем он им?
— А зачем тебе печень?
Он засмеялся своей шутке и дописал строку.
— Куда их продают?
— В город.
— А в городе?
— А в городе платят.
Я подождал.
Он писал.
Полгода назад я бы на этом месте разозлился. Сейчас я просто отметил: третий человек подряд, и все трое отвечают одинаково, и все трое не врут. Они правда не знают. Знать это им незачем — цепочка кончается там, где начинают платить, и дальше цепочки никто не смотрит, потому что дальше начинается чужая работа.
— А почему тёмные дороже? — спросил я.
Толм поднял голову.
— Кто тебе сказал, что дороже?
— Их кладут отдельно. И скупщик их смотрит дольше.
Он посмотрел на меня, потом на дверь, за которой стоял Хад, и снова на меня.
— Тёмные с нижних этажей, — сказал он тише. — За них дают втрое. А ты помалкивай, тебе-то что.
— Мне ничего.
— Вот и правильно.
* * *
Считать я начал в ту же седмицу.
Не деньги — деньги я считал и так. Я начал считать то, что проходит через мои руки.
Это оказалось просто. Я всё равно держал каждый орган по очереди; добавить к этому счёт ничего не стоило.
Зеленоватых — больше всего, четыре из пяти.
Белых — примерно один из шести.
Тёмных за первые три седмицы прошло девять.
За следующие три — четыре.
Я записывал вечером, на воске, мелко, в углу, и на четвёртый раз обнаружил, что воска мне не хватает, а стирать записанное я не хочу.
Тогда я выпросил у Софии дощечку побольше.
— Зачем тебе вторая?
— На первой кончилось место.
— Что там у тебя?
— Числа.
София посмотрела на меня и дала вторую дощечку, ничего больше не спросив, и это был, кажется, первый раз, когда взрослый в этой деревне дал мне вещь просто так.
Она дала бы и в первый раз.
Я вспомнил, как ходил вокруг неё с бумагами про академию, и подумал, что, возможно, где-то в моих расчётах есть постоянная ошибка.
Записал и это.
К концу второго месяца у меня было двенадцать строк, из которых складывалось одно.
Тёмных стало меньше вдвое.
Я не знал, что это значит.
Никаких выводов из этого не выводилось: вниз стали ходить реже, глубже не заходят, а тёмные — с нижних, и всё сходится без всякой загадки.
Я всё равно оставил строки.
Числа, которые лежат, ничего не стоят. Но когда-нибудь их станет достаточно, чтобы что-то весить, а придумать их задним числом уже не выйдет.
* * *
Марн поймал меня на разговоре про страх.
Мы сидели у окна, где всегда, и он спросил — между делом, как он умеет:
— Чего в деревне сейчас больше? Страха или злости?
Это был хороший вопрос, и я ответил на него честно, потому что мне самому было интересно проверить свой ответ вслух.
— Злости.
— Почему?
— Страха было больше осенью. Теперь все привыкли, что ничего не происходит, и злятся, что оно всё равно висит. У колодца ругаются из-за очереди. Елена с Хадом спорили при всех, а раньше они спорили и смеялись.
Марн слушал.
— Ещё считают дни, — сказал я. — Только вслух не говорят. По тому, как перестали говорить, и видно, что считают.
— Хм.
Он побарабанил пальцами по колену.
— А тебе страшно?
Ответ я собрал за то время, пока он договаривал.
Правильный ответ семилетнего лежал недалеко и был очевиден: сказать «немножко», потом что-нибудь про отца, потому что дети в этом возрасте меряют опасность взрослыми. Я даже добавил паузу перед «немножко» — потому что дети думают медленнее и потому что без паузы получилось бы гладко.
— Немножко, — сказал я. — Но отец же с ними ходит. Он сильный.
Марн ничего не сказал.
Он смотрел на меня, и я досчитал до трёх, а он всё смотрел, и я понял, что пауза, которую я так удачно вставил, теперь висит с другой стороны разговора и делает со мной ровно то же самое.
— Алекс, — сказал Марн.
— Да?
— Ты всегда отвечаешь так, как должен ответить ребёнок.
Он сказал это без нажима. Так же, как говорил всё остальное.
— Мне интереснее, что думаешь ты.
Я сидел на скамье у окна и не находил ни одного слова.
Их не было вообще. У меня всегда есть три-четыре варианта, я выбираю средний, и это занимает столько времени, сколько нужно на вдох, — а тут не оказалось ни одного, и я обнаружил, что молчание длится уже долго и само по себе является ответом.
— Мне пора, — сказал я. — Меня в гильдии ждут.
— Иди, — сказал Марн.
Он не стал меня останавливать.
Это было хуже всего.
* * *
Разбирал я это семь дней.
Не так, как разбирал историю с Лизой, — ту я разложил за три вечера и получил хоть какой-то ответ. Здесь я возвращался к разговору по десять раз в день, без всякого повода, и каждый раз находил в нём новую дыру.
Сначала я искал, где ошибся.
Ответ был правильный. Я проверил его со всех сторон: «немножко» — верно, отец — верно, пауза — верно. Так ответил бы Рен. Так ответил бы любой ребёнок в этой деревне.
Потом до меня дошло, и от этого стало неуютно.
Так ответил бы любой.
Вот в этом и было дело. Мой ответ подходил всем. Он был средний, гладкий, без единого зазубрины — такой, какой получается, когда его не вспоминают, а собирают.
Марн задавал мне вопросы полгода. Он слышал от меня, наверное, сотню ответов, и каждый из них был правильный.
Сотня правильных ответов подряд — это уже не ребёнок. Это работа.
Дальше я стал вспоминать другое, и мне это не понравилось ещё больше.
Хад, осенью, у ящиков: «Кто спрашивает?»
Настя, летом: «Ты как торговец солью, честное слово».
София, в первый день: «Запомнил... сколько?» И потом, зимой: «У тебя левый глаз дёргается. Третье занятие подряд».
Артур, месяц назад: «Ты хорошо работаешь. Слишком хорошо».
Я держал каждую из этих фраз по отдельности. Каждая по отдельности ничего не значила: похвала, шутка, замечание.
Я сложил их в один список впервые за семь лет, и список стал похож на то, что я сам делаю с числами по вечерам.
Люди тоже считают. Они просто не пишут на воске.
* * *
Что мне с этого будет, я так и не понял, и это было главное.
Я перебрал варианты и остановился на том, что не могу оценить ни один.
Если бы это была прошлая жизнь, я бы знал цену: странный ребёнок — это разговоры, врач, бумажки, скука. Неприятно и небольно.
Здесь я не знал ничего.
Здесь есть религия, которая учит детей, и священник, который задаёт вопросы. Есть маги, которых в королевстве опасаются, — это я слышал сам, от Софии, между делом. Есть тётка, которая крутила у моего лица шар с канавками, а потом сказала «хорошо» и уехала ночью, не попрощавшись.
Я не знал, что здесь делают с теми, кто не такой.
И, значит, не мог посчитать риск. А то, что нельзя посчитать, нельзя и решить.
Я походил с этим два дня и сделал единственное, что мог: ничего.
Не перестал ходить к Марну — это было бы ответом. Не стал отвечать иначе — иначе значит хуже.
Стал отвечать медленнее.
Проверить, работает ли это, было не на чем. Марн не сказал больше ни слова.
Он вообще вёл себя так, будто ничего не было, и я не мог понять, означает ли это, что он забыл, или что ему хватило одного раза.
* * *
Рог протрубили в ночь на четырнадцатый день второго зимнего месяца.
Я проснулся не от него.
Я проснулся оттого, что в доме кто-то быстро шёл, и уже потом, сидя, услышал снаружи низкий длинный звук, который шёл откуда-то со стороны ратуши и не был похож ни на что из того, что я слышал в этой деревне.
Дверь открылась.
— Одевайся, — сказала Нири.
Свечу она не зажигала.
Я оделся в темноте и заметил за собой странное: я взял тряпицу с деньгами из-под доски и перчатки Вика. Дощечки с числами не взял. Справочник не взял.
Руки решили сами и решили быстрее, чем я успел спросить их, почему так.
Артура в доме не было. Меч со стены пропал.
— Держись рядом, — сказала Нири и открыла дверь.
На улице было темно и людно.
Люди шли в одну сторону, к ратуше и храму, и шли быстро, но не бежали, и вот это меня удивило больше всего остального: никто не бежал.
Кто-то тащил ребёнка на руках. Кто-то нёс ведро, и я не понял зачем, а потом подумал, что, наверное, тоже не понял бы, что беру, если бы не смотрел на себя со стороны.
Рог протрубил ещё раз.
Я считал шаги до ратуши, потому что надо было чем-то занять голову.
Двести двадцать.
* * *
В ратуше пахло людьми и мокрой шерстью.
Внутри я был второй раз в жизни. Свет был — четыре светильника по углам, и от этого зал казался ниже, чем днём.
Женщин и детей набралось столько, что через полчаса сесть было уже некуда, и садились на пол вдоль стен.
Я нашёл место у дальней стены и стал смотреть.
Двое мужчин у входа — не из отряда, я их знал плохо: один хромой, второй старый. Оба с копьями. Дверь они закрыли, но засов не задвинули, и я долго не мог понять, почему, а потом сообразил: ещё идут.
Женщина у стола считала по головам и что-то записывала.
Получается, у них есть список.
Похоже, это уже случалось, и не один раз, и кто-то однажды сел и продумал, кто где стоит и кто кого считает.
Люди говорили тихо и почти все — об одном и том же. «Что там». «Кто видел». «Мой ушёл».
Никто не знал ничего.
Лиза сидела через три человека от меня, с бабушкой, и держала бабушку за руку. Она посмотрела на меня и кивнула, и я кивнул в ответ.
Мы просидели так примерно два часа.
Я знаю, что примерно два, потому что считал вслух про себя до шестидесяти и загибал пальцы, и досчитал до сотни с чем-то, а потом сбился, потому что заснул сидя.
Проснулся я от того, что стало шумно.
* * *
Отбой пришёл под утро.
Дверь открылась, вошёл человек, которого я не разглядел, и сказал в зал:
— Всё. Расходитесь.
И почти сразу, потому что зал загудел:
— Летучие вышли. Стая. У входа положили.
Кто-то засмеялся.
Смех был неприятный.
Мы вышли на улицу в серое утро, и вся деревня шла обратно, и все говорили разом, и в этих разговорах было уже не то, что ночью.
— Из-за летучих подняли всю деревню.
— А ты хотел, чтоб не подняли?
— Я хотел спать.
— Я двое суток спал шесть часов.
У колодца двое встали друг напротив друга, и я приостановился, потому что мне показалось, что сейчас будет драка.
Драки не было. Один махнул рукой и ушёл.
Артур вернулся к обеду.
Он снял перевязь, сел и минуту просто сидел.
— Много их было? — спросила Нири.
— Штук сорок.
Он потёр лицо ладонями.
— Их и раньше по десятку выходило. Никто не трубил.
— А сейчас?
— А сейчас Торн увидел стаю и протрубил.
Артур сказал это без осуждения.
— Правильно сделал, — добавил он. — Ему теперь три дня будут высказывать.
Высказывать начали в тот же день.
К вечеру, когда я пришёл на привоз, у гильдии стояли человек десять, и говорили громко, и в середине стоял немолодой мужик с копьём — Торн, надо полагать, — и не говорил ничего.
Хад вышел на крыльцо.
Он не стал никого перекрикивать. Он дождался, пока замолчат, — и замолчали через несколько ударов сердца, потому что молчать он умеет так, что вокруг становится тихо.
— Кто увидит и не протрубит, — сказал Хад, — с тем я разговаривать не буду. Просто выгоню.
Он оглядел двор.
— А кто ещё раз откроет рот про Торна, тот пойдёт с ним в ночь. Через одну.
Двор разошёлся.
Я стоял у стены и складывал это.
Он не защищал человека. Он защищал рог.
Если за ложную тревогу наказывают, то в следующий раз дозорный подумает лишнюю секунду, прежде чем трубить. Хад посчитал, во что обойдётся эта секунда, и сделал так, чтобы её не было.
Это была самая понятная вещь из всего, что я видел за сутки.
* * *
В храм я попал через три дня и не смог там сесть.
Народу было столько, сколько я видел только на своём семилетии, и все — взрослые. Скамьи заняты, у стен стоят.
Я нашёл угол за колонной, откуда было видно, и остался.
Марн сидел на своём месте у окна.
К нему подходили по одному.
Женщина, у которой муж ходит вниз, говорила долго и негромко. Он слушал. Иногда что-то спрашивал. Она уходила.
Мужчина, которого я знал в лицо и не знал по имени, сказал три фразы и просидел молча ещё сколько-то.
Пришла Елена. Я удивился и стал смотреть внимательнее. Она села, что-то сказала — коротко, зло, дёрнув рукой, — и Марн засмеялся, и она тоже засмеялась, и на этом всё кончилось.
Я стоял за колонной и пытался понять, что здесь происходит.
Он не давал советов.
Я слушал два часа и не услышал ни одного «сделай так». Он ничего не решал. Он не мог ни отменить прилив, ни вернуть людям сон, ни сбить цену на крупу.
Он ничего им не дал.
И они уходили другими — не все, но большинство, и это было видно по плечам, по тому, как человек встаёт со скамьи.
Это работает, и я не вижу, как.
В прошлой жизни я бы сказал: людям просто нужно выговориться. Слова были знакомые, я слышал их сто раз, и в них всегда была снисходительность — так говорят о том, чего сами не делают.
Я стоял за колонной и думал, что за семь лет здесь и двадцать с лишним там мне ни разу не приходило в голову кому-нибудь что-нибудь рассказать.
Не потому, что не хотел.
Я не понимал, зачем.
* * *
Марн заметил меня, когда народу стало меньше.
Он не позвал. Просто посмотрел в мою сторону и вернулся к человеку, который перед ним сидел, а когда тот ушёл, посмотрел ещё раз.
Я подошёл.
— Сегодня без вопросов, — сказал Марн. — Устал.
— Я не за этим.
— А за чем?
Я стоял и держал в голове полтора десятка формулировок, и все они были правильные, и я знал, что каждую из них он услышит насквозь.
Поэтому я спросил то, что действительно хотел знать.
— Зачем они приходят? Вы же ничего не можете сделать.
Марн посмотрел на меня.
Потом подвинулся, освобождая половину скамьи.
— Не могу, — согласился он. — Совсем ничего.
— Тогда зачем?
— А ты сам как думаешь?
— Я не знаю. Поэтому спрашиваю.
Он кивнул — как кивают, отмечая что-то себе.
— Человеку тяжело нести то, чего никто, кроме него, не знает, — сказал Марн. — Вот и всё. Оно не становится легче. Оно становится не только его.
Я обдумал это.
— Это же ничего не меняет.
— Ничего.
— Тогда это неправда, что легче.
— Это правда, что легче, — сказал Марн. — Просто она не про то, что меняется снаружи.
Я молчал.
Формулу я записал бы себе на воск, если бы понял. Я её не понял и вместо этого поймал себя на другом: я разговаривал уже, наверное, минуту и ни разу не подумал о том, как должен ответить ребёнок.
Марн не смотрел на меня.
Он смотрел в зал, где ещё сидели трое.
— Иди домой, — сказал он. — Поздно.
Я пошёл к двери и на выходе обернулся.
Аарн стоял на своём месте: одной рукой приглашал подойти, другой указывал вперёд, и в руках у него была раскрытая книга.
Он опасен.
Мысль пришла ровная и без всякого чувства, и я её не отменил.
Человек, который видит сквозь, опасен по определению: я не знаю, что он видит и что с этим сделает, а он про меня знает то, чего не знает никто.
Или полезен.
Он единственный за семь лет, кому не понадобилось от меня ни правильного ответа, ни объяснения. Он спросил и стал ждать.
Что из двух — я не знал.
Я не стал выбирать, потому что выбирать было рано, и на этот раз это не было отговоркой.
* * *
Дома я сел с двумя дощечками.
На первой были точки до брода, город с академией, три строчки про деньги и вопрос про силу, который я не стирал уже второй месяц.
На второй — числа.
Зеленоватых столько-то. Белых столько-то. Тёмных девять и четыре. Шесть медных за вечер, восемь после того, как Хад посмотрел на мою работу и переставил меня к тонкому.
Я развязал тряпицу и пересчитал.
Четыреста восемьдесят два.
Я разложил их по сотням — четыре кучки и одна почти полная, — и посмотрел на них, и первый раз за всё время цифра не была смешной.
Из тысячи пятисот.
До весны — три месяца.
Если восемь за вечер и шесть вечеров в седмицу, то это сорок восемь в седмицу, то есть около двухсот в месяц, то есть к весне у меня будет тысяча с небольшим.
Не хватит.
Я посидел с этим и обнаружил, что не расстроен.
Полгода назад я считал тридцать четыре года. Потом — сто медяков к весне. Теперь — тысяча с небольшим, и не хватает не в пятнадцать раз, а немного.
Выходит, способ снова придётся менять.
Только теперь я хотя бы знал, где искать: не в том, чтобы работать больше вечеров, а в том, чтобы за вечер платили не шесть.
Я собрал монеты и убрал под доску.
Потом взял воск и записал на второй дощечке, под числами, отдельной строкой, потому что к числам это не относилось:
Марн видит.
И ниже:
Опасно или полезно — неизвестно.
Стирать я это не собирался.
За окном мело третий день. Двор молчал, деревня спала неровно, и рог с той ночи больше не трубили.
Я задул свечу и лежал и думал о том, что орган твари остаётся тёплым в мешке на морозе полдня и что за два месяца я ни разу никого об этом не спросил.
Сначала — потому что не хотел, чтобы посмотрели.
А потом просто перестал замечать, что держу это в руках каждый вечер.