Глава 3. Сидеть и дышать.
Глава 44 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 3. Сидеть и дышать.

Глава 44

Глава 3. Сидеть и дышать.

Сидят так.

Спина прямая, ноги под себя, руки на коленях. Вдох на четыре счёта, задержка на два, выдох на шесть. Считаешь про себя, сбился — начинаешь заново. Утром до колокола и вечером после.

Сижу я третий год.

В школе я четвёртый. Сидеть начал сам, ещё на первом году: слово «дыхание» я услышал в деревне, в восемь лет, от людей, которые ходили вниз, — и услышал его гораздо раньше, чем мне стали объяснять, что это такое и с какого круга это ставят.

По счёту это выходит так: шестьдесят дыханий утром, шестьдесят вечером — сто двадцать в день. Дней в году триста с лишним. Сорок с лишним тысяч за год.

За три года — около ста тридцати тысяч.

Сто тридцать тысяч — число, которое я уже один раз считал в жизни, только тогда я считал в нём людей.

Сейчас я считаю в нём вдохи.

Не вышло ничего.

Не «мало» и не «медленно». Нет.

* * *

У Барса пошло на четвёртый день круга.

Про это стало известно раньше, чем он сам кому-то сказал: на дворе кто-то ударил кого-то по руке палкой, и палка отскочила.

К обеду про это знала вся школа.

Барсу тринадцать, он на полголовы ниже меня, ест быстрее всех и на занятиях смотрит в сторону. Он сидит по счёту столько же, сколько я, — я это знаю: мы сидим в одном ряду, — и на втором круге его дважды ставили последним из пары.

Я подошёл посмотреть, как все.

Смотреть собралось человек двадцать, и порядок был такой: Барс закатывал рукав, клал руку на бочку у колодца, кто-нибудь брал палку и бил.

Палка отскакивала.

Не всегда. Раза с третьего, и было видно, что он к этому готовится: он замирал, немного задерживал вдох, и вот тогда отскакивало.

— Ещё раз.

— Хватит, — сказал Барс. — Рука не казённая.

— Она у тебя как раз казённая.

Я дождался очереди и посмотрел вблизи.

Рука как рука.

Не толще, не темнее, не жёстче на вид. Кожа обыкновенная, на локте ссадина, на запястье грязь. Ничего, что можно было бы увидеть глазом и записать.

— Как ты это сделал?

Барс пожал плечами.

— А ты видел, что Ойс вчера на бегу упал? Прямо в лужу, и встал, и дальше побежал, и грязный весь.

Он засмеялся.

Я спросил ещё дважды, в тот же день и на другой, и оба раза получил то же самое: плечи и разговор про другое.

Он не скрывал. Он просто не знал.

* * *

На другой день я пришёл к бочке сам.

Это было глупо, и я знал, что это глупо, и всё равно пришёл: другого способа проверить у меня не было.

— Ударь, — сказал я и положил руку на бочку.

— Тебе зачем?

— Проверить.

— Чего проверить-то? — сказал Тобб. — У тебя не пошло.

— Вот это и проверить.

Собрались смотреть. Смотреть у нас собираются на что угодно.

Я закатал рукав, положил предплечье, задержал вдох, как задерживал Барс, и кивнул.

Тобб ударил вполсилы.

Больно было так, как бывает больно всегда: сначала тупо, потом резко, потом до плеча.

— Ещё раз.

— Не буду.

— Полную.

— Ты дурак? — сказал Тобб и отдал палку кому-то другому.

Тот ударил полную.

Я снял руку и сел на край бочки. Стоять сразу не вышло.

Смеялись долго. Кто-то сзади сказал, что Уоррен проверяет, из чего он сделан, а кто-то ответил, что из мяса, и это оказалось смешнее.

Я сидел и держал руку и записывал себе то, что получил.

Получил я вот что: палка не отскакивает от руки, которая дышала по счёту сто тридцать тысяч раз.

Узнал я мало, но узнал.

К вечеру предплечье налилось поверх того, что уже было налито после Хольда, и рукав я больше не закатывал.

* * *

Я разбирал это два вечера и разобрал вот что.

За четыре года я видел четыре таких случая, и все четыре не сходятся между собой.

Приданный в Крагморе принял топор на голое предплечье, и предплечье не сломалось, — а он был из тех, у кого «не получилось стать чем-то значимым», и об этом говорил сам.

Старший в паке обернулся к двери до того, как из-за неё вышли.

Мать увидела ошибку в моей кисти с шести шагов, стоя вполоборота.

И вот теперь палка отскочила от руки тринадцатилетнего, который сидит меньше, чем сидел до него любой другой в нашем ряду.

Общего у них нет ничего, кроме одного: во всех четырёх случаях тело сделало то, чего тело делать не должно.

В том мире, из которого я пришёл, такого нет.

Там всё, что может человек, упирается в мышцы и кость. Можно тренироваться двадцать лет, и ты всё равно останешься тем, кого убивает падение с высоты собственного роста. Там есть потолок, и он у всех один, и разница между лучшим и обычным — это разница внутри одной комнаты, а не разница между этажами.

У нас про это писали книги и снимали — я почти сказал вслух слово, которого здесь нет, и остановился.

Там это придумывали, потому что этого не было.

А здесь оно есть. Здесь оно просто занимает годы и стоит серебряный за занятие.

* * *

Кетта я нашёл на другой день, у северной двери, до колокола.

Он выходит оттуда каждое утро и обходит здание против солнца, и обходит один раз, и если ты хочешь с ним говорить — ты идёшь рядом.

— Наставник Кетт.

— М.

— Четвёртый круг. Что мне делать с умениями?

Он смотрел мимо меня, в сторону ворот.

— Сидеть и дышать.

— Я сижу третий год.

— Значит, сиди четвёртый.

Я шёл рядом.

— У Барса на четвёртый день пошло. Он сидит меньше меня.

— У Барса пошло, потому что он ни о чём не думает, — сказал Кетт. — А ты сидишь и в это время считаешь, сколько ты уже сидишь.

Я прошёл с ним ещё десяток шагов.

— Наставник. А как понять, что пошло?

— Никак.

— Совсем никак?

— Тебе скажут.

— Кто?

— Тот, кто ударит.

Он свернул за угол и пошёл дальше по своему кругу, и я остановился: дальше идти рядом было бы уже не разговором.

Я думал: вчера меня ударили дважды и не сказали ничего.

Я разбирал это до полудня и разобрал наполовину.

Первая половина понятная: он говорит, что я сижу не так. Это можно проверить — попробовать сидеть иначе и посмотреть.

Вторая половина мне не понравилась.

Она была про то, что мешает мне не незнание и не мало времени. Мешает то, чем я вообще всё делаю. Единственный инструмент, который у меня есть с рождения и который меня ни разу не подвёл, здесь стоит поперёк.

Я попробовал в тот же вечер сидеть и не считать.

После отбоя в спальне не тихо. Двадцать один человек — это двадцать один разный способ дышать, и к ним ещё окно, у которого не сходится рама, и кто-то в углу, кто разговаривает во сне и всегда одно и то же, невнятное.

Я сел, как сижу, и стал дышать без числа.

Держится это недолго.

Без числа дыхание становится ничем: вдох, выдох, и не за что взяться. Голова находит, чем заняться, за пять вдохов и берётся за первое попавшееся — за то, сколько я должен, за щербину на клинке, за то, что рукава кончились.

Я вернул число. Стало спокойно, и стало пусто.

Убрал опять.

На третий или четвёртый раз — я не знаю, на какой, я не считал, — под грудиной сделалось теплее. Немного и ровно, как бывает, когда выпьешь горячего.

Я успел подумать: вот оно.

И сразу за этим: сколько прошло? тридцать? сорок?

И оно ушло.

Ушло не медленно. Оно ушло в тот момент, когда я его назвал.

Я его узнал.

Не «похоже» — узнал: так же и с той же стороны оно приходило в девять лет, дома, во дворе, когда отец отвёл мою деревяшку в сторону и у меня в голове само собой встала одна фраза.

Только тогда оно пришло не одно.

Тогда вместе с ним поднялось что-то ещё, и поднялось целиком, и это я помню — помню не вещь, а то, что она поднялась.

Что поднялось, у меня не записано.

Я просидел после этого ещё долго и не поймал ничего, кроме того, что у меня затекли ноги.

Ложась, я разобрал это на две части.

Первая: у меня сегодня что-то было, и это первый раз за три года.

Вторая: я не могу проверить, было ли, — потому что единственный мой способ проверить и есть то, что это убивает.

* * *

В спальне про Барса говорили ещё три дня.

— Он теперь в нападение пойдёт.

— Куда он пойдёт. У него держать пошло, а не тянуть.

— Держать — это защитник.

— Он ростом с ведро.

— Ну и что. Ведро тоже не пробьёшь.

— А чего он сам не знает, как сделал?

— А никто не знает. Их потом спрашивают, а они плечами жмут.

— Мой брат говорит, у них у всех так, — сказал кто-то от окна. — Он говорит, это как вспомнить. Не научиться, а вспомнить.

— Твой брат приданный, он на воротах стоит.

— И что? Он с ними стоит.

— А почему тогда быстрее не сделают? — сказал Ойс. — Раз это вспомнить, значит, можно быстро.

— Настойками можно быстрее.

— Настойками — это деньги.

— Да там немного. Десяток копунских — два серебряных, и хватает на месяц.

— Уже не два, — сказал тот, что от окна. — Брат брал в конце зимы за два с половиной. Сейчас три.

— Врёшь.

— Сходи да посмотри.

— С чего бы им дорожать? Копунов, что ли, меньше стало?

— А я знаю? Мне сказали — три.

Про это поспорили и бросили: настойки никто из спорящих всё равно не покупал.

Я записал себе три и два с половиной. Это были единственные два числа за весь вечер.

Спорили долго, и в этом споре не было ни одного человека, который знал бы.

Барс в это время спал.

Он вообще всё делает первым: первым засыпает, первым съедает, первым сдал экзамен первого круга — а второй круг у него шёл так плохо, что его чуть не оставили. За два дня до того, как палка отскочила, он на дворе трижды подряд промахнулся по столбу.

Что с этим делать, я не понял.

* * *

На третий вечер я взял лист и сел считать.

Считалось так.

Умение — это не удобство. Это то, из-за чего один человек стоит десятерых. Пак из восьми держит город не потому, что их восемь.

Дальше шло по кругу.

Больше умений — берёшь зверя крупнее. Крупнее зверь — дороже магорган. Дороже магорган — выше доля с задания. Выше доля — больше занятий. Больше занятий — больше умений.

Я посмотрел на это и посмотрел ещё раз.

Три года всё, что я считал, шло вниз. Долг: сто двадцать оплаченных, ещё три года впереди, семь лет отработки. Заработок: сорок-шестьдесят медных в хороший месяц, и всё это в чужой столбец. Даже год, который я выиграл на втором круге, я выиграл тем, что добавил себе год.

А здесь круг шёл вверх.

Первый раз за три года.

Я проверил его на слабые места и нашёл два.

Первое: чтобы круг завертелся, в него надо один раз вложить. Занятие стоит серебряный. Серебряный — это двадцать вечеров у Тайсы, а вечеров у меня в седмице два.

Второе хуже: его нельзя посчитать сидя на койке.

Я не знаю, сколько дают за крупного зверя.

Я знаю цену копунского органа, потому что чистил их две зимы и слышал, как за них торгуются: зеленоватый идёт дёшево, тёмный втрое. Но копун — это учебное гнездо и подросток с мечом. Что берут за то, что бьют взрослые отряды, я не знаю: этого не пишут на школьной доске, потому что школьная доска показывает то, что дают нам.

Значит, круг у меня посчитан наполовину, и вторая половина лежит не в школе.

* * *

Оставалось решить, что именно покупать, и я решал это два вечера.

Умений называют шесть. Мне из них годятся не все, и я перебрал их по одному.

Держать. Это работа Лута. Мне держать нужно ровно в тех случаях, когда я оказался там, где мне быть не следовало, — то есть чтобы чинить свои же ошибки. Дорого для починки.

Слышать. Это моё по месту, и это то, чему меня и так учит Кетт, и учит бесплатно, и учит не через умение, а через голову: что было справа от входа, какие мешки поднимали на этой седмице. Платить за то, что дают даром, глупо.

Дыхание. Его ставят всем и ставят даром, и я его сижу третий год, и покупать тут нечего: тут не купить, тут только сидеть.

Наполнить, слить, метить — это то, что ставят на пятом и шестом, и в школе про них говорят как про то, что будет когда-нибудь.

Остаётся одно.

Я три года дерусь одним способом. Я ухожу вбок и достаю в тот момент, когда чужая рука уже прошла и ещё не вернулась. Отец сказал мне в восемь лет, что его стиль мне не подойдёт, и оказался прав; свой я собрал сам, по кусочку, и в нём нет ни силы, ни веса, ни роста.

В нём есть ровно одно: успеть.

Хольд на четвёртом обмене ударил с места, и я не успел. Не проиграл в силе, не ошибся в чтении — у меня просто не было времени придумать уход, и я закрылся палкой, и палку снесло.

А про тех двух копунов, что вышли из бокового хода, я узнал от Ирсы, хотя стоял к устью ближе всех.

Всё, что у меня не получается, кончается одним и тем же словом.

Значит, покупать надо скорость.

* * *

Кир нашёлся там, где он всегда, — на нижней койке у прохода, с чужой рубахой в руках.

— Мастера умений. Сколько их в городе и кто чего берёт.

Кир отложил рубаху.

— Четверо. Все при знамени или при школах. Серебряный за занятие, у одного полтора. Тебе какое?

— Скорость.

Он подумал.

— Скорость — это к той, что при знамени. Она бывший стрелок. У неё глаз один светлее другого, увидишь — не спутаешь.

— Имя?

— Имя тебе бесплатно не пойдёт.

Мы сошлись на том, что я пишу ему три письма: два в деревню и одно — заказчику, которого он найдёт сам и с которого возьмёт вдвое.

Три письма — это три вечера. Три вечера у Тайсы — пятнадцать медных, которых у меня теперь не будет.

— Тавра, — сказал Кир. — Только имей в виду: она берёт вперёд, и она не разговаривает. Она отвечает ровно на то, за что ты заплатил, и на середине фразы может замолчать.

— Как это.

— А вот так это, — сказал Кир и снова взял рубаху. — Я тебя предупредил.

* * *

Пятую дощечку я завёл в тот же вечер.

Четвёртая кончилась. На ней стояли правила, выведенные в Крагморе в девять лет, и внизу две строки, дописанные здесь, и места оставалось на полстроки.

Я перечитал всё.

Сведения не хранятся. Бери у того, кто был, или у того, кто записал. Верно, и в городе стало верно вдвое: здесь ещё и берут за это деньги.

Форма важна не меньше содержания. Верно.

Один не закрывает четыре стороны. Верно, и с этим я теперь живу каждый спуск.

Меня не замечают — за это платят.

Детское. В деревне за это платили. Здесь считают всех, и незаметность стоит ноль.

Есть решения, которые не считаются.

Я долго смотрел на эту строку и не смог вспомнить, что имел в виду в девять лет.

Одну я вычеркнул совсем: помощи не проси, проси только у того, кому это выгодно. Она стоила мне года и трёх серебряных, и я её вычеркнул с удовольствием, ножом, до чистого воска.

Ещё одна осталась стоять, и я её трогать не стал.

Просьба тратится один раз.

Она мне ни разу не пригодилась, потому что просить я так и не просил, — но по ней у меня всё ещё есть один непотраченный ход, и его я держу. Нож с печатью лежит на дне мешка шесть лет, и это единственное, что у меня есть в запасе.

Потом взял чистую, разогрел воск на свече, за которую заплатил медяк, и написал то, что вывел за три года в городе.

Незаметность работает там, где не считают. Здесь считают всех.

Польза покупает место рядом. Место рядом — не то же, что рядом.

Меня не выбрали. Меня поставили, потому что больше было некому. Это разные вещи, и вторую я пока не умею.

Я дописал третью строку и остановился.

Она была правдой все три года. Позавчера её отменили четыре человека у стены кладовой, и отменили так, что я не понял, чем именно.

Стирать то, что было верным, я не стал.

Я приписал под ней вторую строку, мельче:

Один раз назвали. Причину я не разобрал.

И пошёл дальше.

Есть вещи, которых повторением не берут. И есть вещи, которые берут только повторением. Различать заранее я не научился.

Я посмотрел на написанное.

Потом подумал и приписал последнюю, ниже и отдельно, — она была не про школу:

Спрашивать дешевле, чем не спросить. Проверено дважды, оба раза дорого.

* * *

Оставалось место на две строки, и я сидел над ним дольше, чем над всем остальным.

Четыре года я записывал одно и то же: правила и числа. Что я должен, кому, к какому сроку, и как из этого выбираться.

Ни разу — чего я хочу.

Это не потому, что я такой. Это потому, что «хочу» в моём положении — это строка, которая ничего не меняет: у неё нет ни срока, ни цены, и её нельзя ни закрыть, ни отдать.

Но теперь у меня было место в списке, где напротив моего имени во втором столбце стояло слово, которого я не выбирал сердцем.

Нападающий.

Нападающему нужен вес.

Вес мне не даётся: я три года учился уходить, а не стоять. Переучиваться в тринадцать — это то же самое, что выбросить три года.

Есть другой способ, и я его знаю два года, и два года держал на дне мешка.

Книга стоек Хада. Два рисунка, на которых человек стоит с двумя клинками, и в этих стойках нет ни одного места, где нужно упираться, — там всё держится на том, что второй клинок закрывает то, что открыл первый.

Кетт сказал: рано, покалечишься, не с твоим кругом.

Он не сказал «никогда».

Мне тринадцать, у меня четвёртый круг, и у меня есть тело, которого не было ни в одной моей жизни.

Двое в городе берут по два серебряных за занятие и не берут тех, за кого платит гильдия.

Значит, надо стать тем, за кого гильдия не платит, или найти третьего.

Я не знал, как это сделать.

Я разогрел воск ещё раз и написал в предпоследней строке два слова.

Парный клинок.

Дощечку я стянул шнурком к остальным четырём.

Связка стала толще и в горловину мешка теперь входила боком.

назадназад
1 ... 42 43 44 45 46 ... 60
впередвперед