Сидят так.
Спина прямая, ноги под себя, руки на коленях. Вдох на четыре счёта, задержка на два, выдох на шесть. Считаешь про себя, сбился — начинаешь заново. Утром до колокола и вечером после.
Сижу я третий год.
В школе я четвёртый. Сидеть начал сам, ещё на первом году: слово «дыхание» я услышал в деревне, в восемь лет, от людей, которые ходили вниз, — и услышал его гораздо раньше, чем мне стали объяснять, что это такое и с какого круга это ставят.
По счёту это выходит так: шестьдесят дыханий утром, шестьдесят вечером — сто двадцать в день. Дней в году триста с лишним. Сорок с лишним тысяч за год.
За три года — около ста тридцати тысяч.
Сто тридцать тысяч — число, которое я уже один раз считал в жизни, только тогда я считал в нём людей.
Сейчас я считаю в нём вдохи.
Не вышло ничего.
Не «мало» и не «медленно». Нет.
* * *
У Барса пошло на четвёртый день круга.
Про это стало известно раньше, чем он сам кому-то сказал: на дворе кто-то ударил кого-то по руке палкой, и палка отскочила.
К обеду про это знала вся школа.
Барсу тринадцать, он на полголовы ниже меня, ест быстрее всех и на занятиях смотрит в сторону. Он сидит по счёту столько же, сколько я, — я это знаю: мы сидим в одном ряду, — и на втором круге его дважды ставили последним из пары.
Я подошёл посмотреть, как все.
Смотреть собралось человек двадцать, и порядок был такой: Барс закатывал рукав, клал руку на бочку у колодца, кто-нибудь брал палку и бил.
Палка отскакивала.
Не всегда. Раза с третьего, и было видно, что он к этому готовится: он замирал, немного задерживал вдох, и вот тогда отскакивало.
— Ещё раз.
— Хватит, — сказал Барс. — Рука не казённая.
— Она у тебя как раз казённая.
Я дождался очереди и посмотрел вблизи.
Рука как рука.
Не толще, не темнее, не жёстче на вид. Кожа обыкновенная, на локте ссадина, на запястье грязь. Ничего, что можно было бы увидеть глазом и записать.
— Как ты это сделал?
Барс пожал плечами.
— А ты видел, что Ойс вчера на бегу упал? Прямо в лужу, и встал, и дальше побежал, и грязный весь.
Он засмеялся.
Я спросил ещё дважды, в тот же день и на другой, и оба раза получил то же самое: плечи и разговор про другое.
Он не скрывал. Он просто не знал.
* * *
На другой день я пришёл к бочке сам.
Это было глупо, и я знал, что это глупо, и всё равно пришёл: другого способа проверить у меня не было.
— Ударь, — сказал я и положил руку на бочку.
— Тебе зачем?
— Проверить.
— Чего проверить-то? — сказал Тобб. — У тебя не пошло.
— Вот это и проверить.
Собрались смотреть. Смотреть у нас собираются на что угодно.
Я закатал рукав, положил предплечье, задержал вдох, как задерживал Барс, и кивнул.
Тобб ударил вполсилы.
Больно было так, как бывает больно всегда: сначала тупо, потом резко, потом до плеча.
— Ещё раз.
— Не буду.
— Полную.
— Ты дурак? — сказал Тобб и отдал палку кому-то другому.
Тот ударил полную.
Я снял руку и сел на край бочки. Стоять сразу не вышло.
Смеялись долго. Кто-то сзади сказал, что Уоррен проверяет, из чего он сделан, а кто-то ответил, что из мяса, и это оказалось смешнее.
Я сидел и держал руку и записывал себе то, что получил.
Получил я вот что: палка не отскакивает от руки, которая дышала по счёту сто тридцать тысяч раз.
Узнал я мало, но узнал.
К вечеру предплечье налилось поверх того, что уже было налито после Хольда, и рукав я больше не закатывал.
* * *
Я разбирал это два вечера и разобрал вот что.
За четыре года я видел четыре таких случая, и все четыре не сходятся между собой.
Приданный в Крагморе принял топор на голое предплечье, и предплечье не сломалось, — а он был из тех, у кого «не получилось стать чем-то значимым», и об этом говорил сам.
Старший в паке обернулся к двери до того, как из-за неё вышли.
Мать увидела ошибку в моей кисти с шести шагов, стоя вполоборота.
И вот теперь палка отскочила от руки тринадцатилетнего, который сидит меньше, чем сидел до него любой другой в нашем ряду.
Общего у них нет ничего, кроме одного: во всех четырёх случаях тело сделало то, чего тело делать не должно.
В том мире, из которого я пришёл, такого нет.
Там всё, что может человек, упирается в мышцы и кость. Можно тренироваться двадцать лет, и ты всё равно останешься тем, кого убивает падение с высоты собственного роста. Там есть потолок, и он у всех один, и разница между лучшим и обычным — это разница внутри одной комнаты, а не разница между этажами.
У нас про это писали книги и снимали — я почти сказал вслух слово, которого здесь нет, и остановился.
Там это придумывали, потому что этого не было.
А здесь оно есть. Здесь оно просто занимает годы и стоит серебряный за занятие.
* * *
Кетта я нашёл на другой день, у северной двери, до колокола.
Он выходит оттуда каждое утро и обходит здание против солнца, и обходит один раз, и если ты хочешь с ним говорить — ты идёшь рядом.
— Наставник Кетт.
— М.
— Четвёртый круг. Что мне делать с умениями?
Он смотрел мимо меня, в сторону ворот.
— Сидеть и дышать.
— Я сижу третий год.
— Значит, сиди четвёртый.
Я шёл рядом.
— У Барса на четвёртый день пошло. Он сидит меньше меня.
— У Барса пошло, потому что он ни о чём не думает, — сказал Кетт. — А ты сидишь и в это время считаешь, сколько ты уже сидишь.
Я прошёл с ним ещё десяток шагов.
— Наставник. А как понять, что пошло?
— Никак.
— Совсем никак?
— Тебе скажут.
— Кто?
— Тот, кто ударит.
Он свернул за угол и пошёл дальше по своему кругу, и я остановился: дальше идти рядом было бы уже не разговором.
Я думал: вчера меня ударили дважды и не сказали ничего.
Я разбирал это до полудня и разобрал наполовину.
Первая половина понятная: он говорит, что я сижу не так. Это можно проверить — попробовать сидеть иначе и посмотреть.
Вторая половина мне не понравилась.
Она была про то, что мешает мне не незнание и не мало времени. Мешает то, чем я вообще всё делаю. Единственный инструмент, который у меня есть с рождения и который меня ни разу не подвёл, здесь стоит поперёк.
Я попробовал в тот же вечер сидеть и не считать.
После отбоя в спальне не тихо. Двадцать один человек — это двадцать один разный способ дышать, и к ним ещё окно, у которого не сходится рама, и кто-то в углу, кто разговаривает во сне и всегда одно и то же, невнятное.
Я сел, как сижу, и стал дышать без числа.
Держится это недолго.
Без числа дыхание становится ничем: вдох, выдох, и не за что взяться. Голова находит, чем заняться, за пять вдохов и берётся за первое попавшееся — за то, сколько я должен, за щербину на клинке, за то, что рукава кончились.
Я вернул число. Стало спокойно, и стало пусто.
Убрал опять.
На третий или четвёртый раз — я не знаю, на какой, я не считал, — под грудиной сделалось теплее. Немного и ровно, как бывает, когда выпьешь горячего.
Я успел подумать: вот оно.
И сразу за этим: сколько прошло? тридцать? сорок?
И оно ушло.
Ушло не медленно. Оно ушло в тот момент, когда я его назвал.
Я его узнал.
Не «похоже» — узнал: так же и с той же стороны оно приходило в девять лет, дома, во дворе, когда отец отвёл мою деревяшку в сторону и у меня в голове само собой встала одна фраза.
Только тогда оно пришло не одно.
Тогда вместе с ним поднялось что-то ещё, и поднялось целиком, и это я помню — помню не вещь, а то, что она поднялась.
Что поднялось, у меня не записано.
Я просидел после этого ещё долго и не поймал ничего, кроме того, что у меня затекли ноги.
Ложась, я разобрал это на две части.
Первая: у меня сегодня что-то было, и это первый раз за три года.
Вторая: я не могу проверить, было ли, — потому что единственный мой способ проверить и есть то, что это убивает.
* * *
В спальне про Барса говорили ещё три дня.
— Он теперь в нападение пойдёт.
— Куда он пойдёт. У него держать пошло, а не тянуть.
— Держать — это защитник.
— Он ростом с ведро.
— Ну и что. Ведро тоже не пробьёшь.
— А чего он сам не знает, как сделал?
— А никто не знает. Их потом спрашивают, а они плечами жмут.
— Мой брат говорит, у них у всех так, — сказал кто-то от окна. — Он говорит, это как вспомнить. Не научиться, а вспомнить.
— Твой брат приданный, он на воротах стоит.
— И что? Он с ними стоит.
— А почему тогда быстрее не сделают? — сказал Ойс. — Раз это вспомнить, значит, можно быстро.
— Настойками можно быстрее.
— Настойками — это деньги.
— Да там немного. Десяток копунских — два серебряных, и хватает на месяц.
— Уже не два, — сказал тот, что от окна. — Брат брал в конце зимы за два с половиной. Сейчас три.
— Врёшь.
— Сходи да посмотри.
— С чего бы им дорожать? Копунов, что ли, меньше стало?
— А я знаю? Мне сказали — три.
Про это поспорили и бросили: настойки никто из спорящих всё равно не покупал.
Я записал себе три и два с половиной. Это были единственные два числа за весь вечер.
Спорили долго, и в этом споре не было ни одного человека, который знал бы.
Барс в это время спал.
Он вообще всё делает первым: первым засыпает, первым съедает, первым сдал экзамен первого круга — а второй круг у него шёл так плохо, что его чуть не оставили. За два дня до того, как палка отскочила, он на дворе трижды подряд промахнулся по столбу.
Что с этим делать, я не понял.
* * *
На третий вечер я взял лист и сел считать.
Считалось так.
Умение — это не удобство. Это то, из-за чего один человек стоит десятерых. Пак из восьми держит город не потому, что их восемь.
Дальше шло по кругу.
Больше умений — берёшь зверя крупнее. Крупнее зверь — дороже магорган. Дороже магорган — выше доля с задания. Выше доля — больше занятий. Больше занятий — больше умений.
Я посмотрел на это и посмотрел ещё раз.
Три года всё, что я считал, шло вниз. Долг: сто двадцать оплаченных, ещё три года впереди, семь лет отработки. Заработок: сорок-шестьдесят медных в хороший месяц, и всё это в чужой столбец. Даже год, который я выиграл на втором круге, я выиграл тем, что добавил себе год.
А здесь круг шёл вверх.
Первый раз за три года.
Я проверил его на слабые места и нашёл два.
Первое: чтобы круг завертелся, в него надо один раз вложить. Занятие стоит серебряный. Серебряный — это двадцать вечеров у Тайсы, а вечеров у меня в седмице два.
Второе хуже: его нельзя посчитать сидя на койке.
Я не знаю, сколько дают за крупного зверя.
Я знаю цену копунского органа, потому что чистил их две зимы и слышал, как за них торгуются: зеленоватый идёт дёшево, тёмный втрое. Но копун — это учебное гнездо и подросток с мечом. Что берут за то, что бьют взрослые отряды, я не знаю: этого не пишут на школьной доске, потому что школьная доска показывает то, что дают нам.
Значит, круг у меня посчитан наполовину, и вторая половина лежит не в школе.
* * *
Оставалось решить, что именно покупать, и я решал это два вечера.
Умений называют шесть. Мне из них годятся не все, и я перебрал их по одному.
Держать. Это работа Лута. Мне держать нужно ровно в тех случаях, когда я оказался там, где мне быть не следовало, — то есть чтобы чинить свои же ошибки. Дорого для починки.
Слышать. Это моё по месту, и это то, чему меня и так учит Кетт, и учит бесплатно, и учит не через умение, а через голову: что было справа от входа, какие мешки поднимали на этой седмице. Платить за то, что дают даром, глупо.
Дыхание. Его ставят всем и ставят даром, и я его сижу третий год, и покупать тут нечего: тут не купить, тут только сидеть.
Наполнить, слить, метить — это то, что ставят на пятом и шестом, и в школе про них говорят как про то, что будет когда-нибудь.
Остаётся одно.
Я три года дерусь одним способом. Я ухожу вбок и достаю в тот момент, когда чужая рука уже прошла и ещё не вернулась. Отец сказал мне в восемь лет, что его стиль мне не подойдёт, и оказался прав; свой я собрал сам, по кусочку, и в нём нет ни силы, ни веса, ни роста.
В нём есть ровно одно: успеть.
Хольд на четвёртом обмене ударил с места, и я не успел. Не проиграл в силе, не ошибся в чтении — у меня просто не было времени придумать уход, и я закрылся палкой, и палку снесло.
А про тех двух копунов, что вышли из бокового хода, я узнал от Ирсы, хотя стоял к устью ближе всех.
Всё, что у меня не получается, кончается одним и тем же словом.
Значит, покупать надо скорость.
* * *
Кир нашёлся там, где он всегда, — на нижней койке у прохода, с чужой рубахой в руках.
— Мастера умений. Сколько их в городе и кто чего берёт.
Кир отложил рубаху.
— Четверо. Все при знамени или при школах. Серебряный за занятие, у одного полтора. Тебе какое?
— Скорость.
Он подумал.
— Скорость — это к той, что при знамени. Она бывший стрелок. У неё глаз один светлее другого, увидишь — не спутаешь.
— Имя?
— Имя тебе бесплатно не пойдёт.
Мы сошлись на том, что я пишу ему три письма: два в деревню и одно — заказчику, которого он найдёт сам и с которого возьмёт вдвое.
Три письма — это три вечера. Три вечера у Тайсы — пятнадцать медных, которых у меня теперь не будет.
— Тавра, — сказал Кир. — Только имей в виду: она берёт вперёд, и она не разговаривает. Она отвечает ровно на то, за что ты заплатил, и на середине фразы может замолчать.
— Как это.
— А вот так это, — сказал Кир и снова взял рубаху. — Я тебя предупредил.
* * *
Пятую дощечку я завёл в тот же вечер.
Четвёртая кончилась. На ней стояли правила, выведенные в Крагморе в девять лет, и внизу две строки, дописанные здесь, и места оставалось на полстроки.
Я перечитал всё.
Сведения не хранятся. Бери у того, кто был, или у того, кто записал. Верно, и в городе стало верно вдвое: здесь ещё и берут за это деньги.
Форма важна не меньше содержания. Верно.
Один не закрывает четыре стороны. Верно, и с этим я теперь живу каждый спуск.
Меня не замечают — за это платят.
Детское. В деревне за это платили. Здесь считают всех, и незаметность стоит ноль.
Есть решения, которые не считаются.
Я долго смотрел на эту строку и не смог вспомнить, что имел в виду в девять лет.
Одну я вычеркнул совсем: помощи не проси, проси только у того, кому это выгодно. Она стоила мне года и трёх серебряных, и я её вычеркнул с удовольствием, ножом, до чистого воска.
Ещё одна осталась стоять, и я её трогать не стал.
Просьба тратится один раз.
Она мне ни разу не пригодилась, потому что просить я так и не просил, — но по ней у меня всё ещё есть один непотраченный ход, и его я держу. Нож с печатью лежит на дне мешка шесть лет, и это единственное, что у меня есть в запасе.
Потом взял чистую, разогрел воск на свече, за которую заплатил медяк, и написал то, что вывел за три года в городе.
Незаметность работает там, где не считают. Здесь считают всех.
Польза покупает место рядом. Место рядом — не то же, что рядом.
Меня не выбрали. Меня поставили, потому что больше было некому. Это разные вещи, и вторую я пока не умею.
Я дописал третью строку и остановился.
Она была правдой все три года. Позавчера её отменили четыре человека у стены кладовой, и отменили так, что я не понял, чем именно.
Стирать то, что было верным, я не стал.
Я приписал под ней вторую строку, мельче:
Один раз назвали. Причину я не разобрал.
И пошёл дальше.
Есть вещи, которых повторением не берут. И есть вещи, которые берут только повторением. Различать заранее я не научился.
Я посмотрел на написанное.
Потом подумал и приписал последнюю, ниже и отдельно, — она была не про школу:
Спрашивать дешевле, чем не спросить. Проверено дважды, оба раза дорого.
* * *
Оставалось место на две строки, и я сидел над ним дольше, чем над всем остальным.
Четыре года я записывал одно и то же: правила и числа. Что я должен, кому, к какому сроку, и как из этого выбираться.
Ни разу — чего я хочу.
Это не потому, что я такой. Это потому, что «хочу» в моём положении — это строка, которая ничего не меняет: у неё нет ни срока, ни цены, и её нельзя ни закрыть, ни отдать.
Но теперь у меня было место в списке, где напротив моего имени во втором столбце стояло слово, которого я не выбирал сердцем.
Нападающий.
Нападающему нужен вес.
Вес мне не даётся: я три года учился уходить, а не стоять. Переучиваться в тринадцать — это то же самое, что выбросить три года.
Есть другой способ, и я его знаю два года, и два года держал на дне мешка.
Книга стоек Хада. Два рисунка, на которых человек стоит с двумя клинками, и в этих стойках нет ни одного места, где нужно упираться, — там всё держится на том, что второй клинок закрывает то, что открыл первый.
Кетт сказал: рано, покалечишься, не с твоим кругом.
Он не сказал «никогда».
Мне тринадцать, у меня четвёртый круг, и у меня есть тело, которого не было ни в одной моей жизни.
Двое в городе берут по два серебряных за занятие и не берут тех, за кого платит гильдия.
Значит, надо стать тем, за кого гильдия не платит, или найти третьего.
Я не знал, как это сделать.
Я разогрел воск ещё раз и написал в предпоследней строке два слова.
Парный клинок.
Дощечку я стянул шнурком к остальным четырём.
Связка стала толще и в горловину мешка теперь входила боком.