В лес мы вышли затемно, как в первый раз.
Всё было то же самое. Сапоги, которые мне давно жали и которые Нири перешила второй раз. Мешок с лепёшкой. Фляга на поясе у отца. Меч, снятый со стены последним.
— Правила помнишь?
— Помню.
— Скажи.
— Идти за тобой. Знать, откуда ветер. Слушать, как шумит. Говорить всё, что вижу.
Артур кивнул и пошёл к воротам.
Полтора года назад я шёл за ним и не попадал в его след. Теперь попадал.
* * *
Ветер был с северо-запада, в лицо, и это было хорошо.
Мы прошли опушку, полосу кустарника, потом старую вырубку, и я по дороге назвал восемь вещей: сломанную ветку, помёт, примятую траву у камня, птицу, которая перескочила, а не улетела.
Артур на каждую отвечал одним словом.
За вырубкой он остановился.
— Стой.
Я встал.
Мы стояли, наверное, минуту.
— Слышишь? — спросил Артур.
Я слушал.
Лес не шумел.
Не «замолк» — так, как замолкает, когда кто-то входит в круг и птицы обрываются одна за другой. Тогда я слышал, как это начинается: сначала одна справа, потом вторая, потом шорох в подлеске, и последним уходит скрип наверху.
Здесь ничего не начиналось.
Здесь просто ничего не было — и, судя по всему, давно.
— Правило третье, — сказал я. — Когда замолкает, стой и слушай.
— Оно про другое.
Артур постоял ещё немного.
— Оно про то, что кто-то пришёл, — сказал он. — А тут никто не приходил. Тут ушли.
* * *
Мы ходили до полудня.
Лёжку под елью я нашёл сам — ту самую или другую такую же, с голой землёй в углублении. Хвои в ней насыпало толстым слоем, и слой этот был ровный, как насыпают в пустую миску.
— Сколько? — спросил Артур.
Я посмотрел.
— Много. Больше месяца.
— Больше.
Мы дошли до ручья, перешли, поднялись к малиннику.
Малинник стоял целый — необъеденный, нетоптаный, и в нём не лежал никто, и на глине у воды не было ни одного следа, кроме птичьего.
Я стоял у воды и смотрел на то место, где полтора года назад была вспаханная полоса длиной в мою руку.
Глина была гладкая.
— Секача нет, — сказал я.
— Нет.
— И косули нет.
— И косули.
Артур присел на корточки и потрогал воду ладонью, зачем-то, и я не понял зачем и не стал спрашивать.
— Идём домой.
— А петля?
— Не буду ставить. Некого.
Мы возвращались, и всю дорогу я перебирал.
Зверь ушёл. Не издох, не спрятался — ушёл, потому что лёжки старые, а следов ухода нет ни одного свежего: они ушли постепенно, за месяцы, и никто этого не заметил, потому что в лес перестали ходить.
Из подземелья не выходило ничего уже девятнадцать дней.
Ни одной твари. Ни одиночных ночью, ни летучих, ни магвери у входа.
Я спросил однажды, куда деваются звери, если рядом опасность, и Артур ответил, что уходят.
Получается, они знают раньше нас.
Значит, у леса есть свой дозор, и он работает надёжнее нашего, и он снялся.
Я не стал говорить это вслух.
* * *
Дома Нири посмотрела на пустой мешок и не спросила ничего.
Это было хуже, чем если бы спросила.
За ужином Арур сказал:
— Мяса не будет.
— Совсем?
— Пока не вернутся.
Он подумал.
— У Гарта возьмём. И рыбу.
Нири кивнула и стала резать хлеб, и по тому, как ровно она это делала, я понял, что она уже седмицу знает.
В деревне, где половина мужчин — охотники, охоты не стало.
Это оказалось хуже всего остального, что случилось за полтора года, и я долго не мог понять почему: голода не было, у людей есть поля, ферма, рыба и запасы.
Понял я через два дня, в лавке, где стояла очередь и никто не ругался.
Люди спорили из-за цен весь прошлый год. Кричали, ушли обиженные, потом мирились.
Теперь они стояли молча.
Раньше они злились. Значит, верили, что это ненадолго.
Злость — это когда тебе мешают жить. Когда перестают мешать и начинают отменять, злиться уже не на что.
* * *
Работы в гильдии не стало вместе с привозом.
Я пришёл на четвёртый вечер подряд, посмотрел на пустую стену, где обычно лежали мешки, и понял, что шести медных больше не будет.
Мадису я был должен полтораста.
Способ нашёлся там же, где и в прошлый раз, — среди тех, у кого есть деньги и нет дела.
Двадцать четыре приданных сидели в деревне пятый месяц. Им платили, тратить было не на что, а снаряжение у них рвалось, ржавело и требовало ухода, и ухаживать за ним они не любили, потому что ходили с ним не в бой, а на размытую дорогу.
Я начал с одного и за две седмицы дошёл до девяти.
Медный за нож. Два за пряжки и ремни. Три, если чистить кольчужный ворот, — за это никто не берётся, потому что долго.
Я брал.
К концу третьей седмицы я отнёс Мадису полтораста, и он пересчитал, кивнул и молча вынес мне наручи.
Кожа была тёмная, толстая на внешней стороне и мягче на внутренней, и по краю шли три ряда стежков, и застёгивались они на ремни с запасом в четыре дырки.
— Плечи через седмицу, — сказал Мадис. — Нагрудник не обещаю. Кожи нет, а обозы не ходят.
— Понял.
Я надел их прямо у него во дворе.
Они были тяжёлые совсем не так, как латы: вес лежал на руке, а не висел на теле, и рука знала, что он там, и от этого движение шло чуть иначе — не хуже, просто иначе.
Придётся привыкать заново.
Я обнаружил, что улыбаюсь, только когда Мадис хмыкнул.
* * *
Артур посмотрел на наручи и ничего не сказал про деньги.
— Работай.
Мы работали полчаса, и первые десять минут я всё делал хуже обычного, потому что рука шла с довеском, а потом перестал это замечать.
На двадцатой минуте я ушёл вбок и достал его по бедру.
Второй раз за полтора года.
Он опустил меч и посмотрел на мои руки.
— В них лучше?
— Да.
— Почему?
Я подумал.
— Я не берегу предплечья. Раньше берёг и поэтому не шёл близко.
Он кивнул — так, будто я подтвердил то, что он и без меня знал.
— Отец.
— М.
Я спросил то, что записал полтора месяца назад и с тех пор носил.
— Где я буду стоять?
Артур не переспросил, что я имею в виду.
Он сел на лавку, поставил меч рядом и какое-то время молчал.
— Ты про места, — сказал он наконец.
— Да.
— Кто научил?
— Приданные. У костра.
Он хмыкнул.
— Ну, значит, слова уже знаешь.
Артур посмотрел на утоптанное место у дерева.
— Защитником ты не встанешь, — сказал он. — Для этого нужен вес и характер. Ты не будешь тяжёлым, а характер... — он подумал, — характер, может, и есть, только не тот.
— Нападающим?
— Нападающему надо доводить. Идти вперёд, когда тебя бьют, и не отходить. Ты так не умеешь, и я тебя год этому учил, и не выучил.
Он сказал это без всякого упрёка, как говорят про рост.
— Тогда кто?
— Ты пойдёшь впереди. Один. Смотреть.
Я стоял и держал это в руках, и оно оказалось тяжелее наручей.
— Разведчик.
— Он самый.
Артур наклонился, поставив локти на колени.
— Ты видишь, — сказал он. — Ты всё время видишь. Ты полтора года мне в лесу называешь ветки, и половина ерунда, а вторая половина — то, что я и сам бы отметил. Ты считаешь и запоминаешь. И ты не лезешь.
— Я лезу.
— Ты лезешь языком, — сказал он. — А телом не лезешь. Это разное.
Я стоял и считал.
Игни уходит вперёд одна. Её принесли из подземелья за два дня до моего семилетия, и Настя двое суток не спала, а повозку у гильдии я тогда рассмотрел всю.
Разведчик встречает опасность до того, как отряд успел встать.
Он всегда первый.
Первый в очереди.
Я это уже посчитал полтора месяца назад, у себя за столом, сидя с чужими словами и чужим отрядом, и тогда это было аккуратное холодное наблюдение о людях, которых я знаю.
Теперь оно оказалось про меня, и число не изменилось ни на единицу, а держать его в руках стало почему-то совсем по-другому.
— Я знаю, о чём ты думаешь, — сказал Артур.
— О чём?
— Об Игни.
Он поднял меч и встал.
— Разведчик, который погиб, — плохой разведчик, — сказал Артур. — Его дело не драться. Его дело увидеть и уйти. Если он дерётся, значит, кто-то уже ошибся, и обычно не он.
— А Игни?
— А Игни поднялась и снова ходит. Спроси у неё сам, если не боишься.
Он пошёл к дому и через два шага остановился.
— Это всё, если у тебя будет отряд, — сказал он. — Один разведчик — это просто человек, который далеко ушёл.
* * *
Карту я начал считать той же седмицей.
Началось с ерунды: я шёл от лечебницы и по привычке считал шаги, а на середине сообразил, что считаю не шаги, а время до ратуши.
Двести двадцать от нашего двора. Это я знал с прошлой зимы.
От лечебницы — четыреста десять, и половина пути идёт мимо задов, где заборы стоят вплотную и не свернуть.
От дома Софии — сто девяносто, но по дороге две калитки, и обе на щеколдах.
От выгона — далеко. От Мадиса — очень далеко.
Я стал ходить по деревне и считать, и делал это две седмицы, и на воске у меня появилась третья дощечка.
Потом я стал добавлять к числам людей.
Где стоят посты. Сколько человек у входа в подземелье. Куда Веск ставит приданных, куда своих.
Это было видно с изгороди — они уходили на смену в одно и то же время и одними и теми же дорогами, — и через десять дней у меня было расписание.
Больше всего людей у входа в подземелье. Логично.
Потом — на дороге и у поля.
Меньше всего — у оврага с восточной стороны, за дальними огородами. Там стояли двое, и то не всегда.
Я записал это и подчеркнул, потому что двое — это мало.
А через день вспомнил, где слышал про овраг.
* * *
Хад говорил Веску про овраг в тот первый вечер, у стойки, когда раскладывал лист.
Я стоял у ящиков и слышал это своими ушами.
«Где узко, где овраг, откуда за пятьдесят лет выходили дважды».
Веск выслушал и сказал: «Хорошо. Так и сделаем».
Я сидел вечером с дощечкой и держал два факта рядом.
Хад назвал овраг местом, откуда выходили дважды.
Веск поставил там двоих.
Я гонял это, наверное, час.
Вариантов было три.
Первый: Веск сходил и посмотрел сам и решил, что там не пройдут. Тогда всё в порядке, и я просто не знаю чего-то, что видно человеку, который ходит с паком десять лет.
Второй: он посчитал и решил, что двоих хватит, потому что оттуда выходили дважды за пятьдесят лет, а это редко.
Третий: он не придал этому значения, потому что не задал ни одного вопроса, и я это видел, и меня это тогда встревожило.
Я сидел с воском и понимал, что первые два объяснения нормальные, а третье — моя старая гипотеза, которой я так и не нашёл подтверждения.
Одна догадка семилетнего против человека, который водит восьмерых и которому за это платит целый город.
Не мой уровень.
Я записал это как вопрос, отдельной строкой, и на этом остановился.
Дальше я записал то, что было полезно и понятно: где ближе, где дольше, где заборы вплотную и не свернуть.
Восточная сторона у меня вышла самой спокойной из всех.
Там низко, там огороды, там от подземелья дальше всего, и там за полтора года ни разу ничего не происходило.
Я нарисовал на воске деревню и обвёл эту сторону.
* * *
Рог протрубили второй раз в конце месяца.
Я проснулся сам и уже сидел, когда Нири открыла дверь.
— Идём.
Мы вышли, и я сразу увидел, что всё не так, как в прошлый раз.
Людей на улице было меньше. Шли медленнее. Женщина у соседнего дома вышла на крыльцо, постояла, послушала и вернулась в дом.
В ратуше набралось человек сорок вместо двух с лишним сотен.
Две семьи не пришли вовсе. Я знал их обеих и знал, что они дома, потому что мы проходили мимо и в окне горело.
Кто-то пришёл в том, в чём спал.
Никто не спрашивал «что там».
Отбой дали через час — быстрее, чем в первый раз, — и старик у двери сказал в зал:
— Опять летучие. Расходитесь.
И люди разошлись молча, и это молчание было хуже прошлогодней ругани у колодца.
Я шёл домой рядом с матерью и складывал.
Второй раз они послушались хуже.
Не потому, что стали смелее. Потому что первый раз ничего не случилось, и второй раз ничего не случилось, и человек так устроен, что считает это подтверждением.
Я поймал себя на том, что тоже одевался медленнее, чем в прошлый раз.
Это мне не понравилось совсем.
* * *
Гарды уехали через шесть дней.
Их было четверо: муж, жена и двое мелких, и телегу им дал Гарт, и грузились они с рассвета до полудня, потому что грузили всё.
Половина улицы вышла смотреть. Никто не помогал.
Я стоял у забора и смотрел, как они увязывают сундук.
— Куда они? — спросил я Нири.
— К сестре. В Тарн.
— Насовсем?
— Как выйдет.
Нири стояла, сложив руки, и смотрела туда же, куда я.
Телега тронулась, и с той стороны улицы кто-то сказал негромко, но так, чтобы услышали:
— Ну и скатертью.
Я обдумывал это до вечера.
Бегство — тоже стратегия.
И, если считать честно, неплохая. У них четверо, из них двое маленьких, работать вниз некому — им тут нечего защищать, кроме дома, а дом — это брёвна.
Я поставил на весы то, что известно: срок вышел полтора года назад, лес пуст, из подземелья не выходит никто, у нас восемь человек, которые чего-то стоят, и двадцать четыре, у которых не получилось.
Уехать было разумно.
Вечером я спросил.
Не «почему они уехали». Я спросил прямо, потому что в этом доме на прямые вопросы отвечают.
— Мам. А мы уедем?
Нири резала хлеб.
Она не остановилась и не посмотрела на меня.
— Наш дом здесь.
— А если...
— Наш дом здесь.
Она положила нож.
— Твой отец десять лет ходит вниз. Настя приняла тебя на этот свет. Мадис зашил тебе сапоги четыре раза.
Нири пододвинула мне хлеб.
— Я один раз уже уходила из дома, — сказала она. — И знаю, чего это стоит. Второй раз не буду.
Я взял хлеб.
Довода в этом не было ни одного. Я перебрал всё, что она сказала, и ни одна фраза не отвечала на вопрос, который я задал.
И при этом я совершенно точно знал, что разговор закончен, и знал, что она права, и не мог объяснить, в чём именно.
Я записал это как есть.
Есть решения, которые не считаются. Записать отдельно, разобраться потом.
* * *
К Марну я пришёл через два дня.
В храме было пусто — первый раз за год. Люди перестали ходить туда со своей тревогой примерно тогда же, когда перестали злиться в лавке.
Он сидел на скамье у окна и чинил ту же самую подставку для свечей, которую чинил полтора года назад, и я подумал, что она у него, наверное, разваливается по кругу.
— Садись.
Я сел.
Мы помолчали.
— Гарды уехали, — сказал Марн.
— Уехали.
— Что думаешь?
Я ответил, потому что тут думать было нечего.
— Что это разумно.
— Хм.
Он повертел половинки в руках.
— А ты бы уехал?
— Я — нет.
— Почему?
Я честно попробовал ответить и обнаружил, что у меня нет ни одной причины, кроме той, которую сказала Нири и которая не была причиной.
— Не знаю, — сказал я. — Мать сказала, что наш дом здесь.
Марн отложил подставку.
— Тогда вопрос, — сказал он. — Только на него не отвечай сразу, ты быстро отвечаешь.
— Хорошо.
— Что ты будешь делать, если завтра всё, что ты выстроил, исчезнет?
Я подумал.
Я честно держал паузу, потому что он попросил, и досчитал про себя до десяти.
А потом ответил, потому что ответ был.
— Я знаю, где Тарн, — сказал я. — Шесть дней с обозом, четыре налегке. Там четыре школы и знамя, у знамени пять паков. Дорогу я узнаю у Гесса, он ездит. У меня есть нож с печатью Ротто, я могу написать деду, и он сказал, что поможет. У Хада старший сын в школе меча, а младший поедет к нему, значит, есть с кем. Я умею чистить снаряжение и знаю, кому это нужно, — это работа в любом городе. Читаю, считаю, пишу.
Марн слушал.
— Если исчезнет всё, — закончил я, — то останется это. Этого хватит, чтобы дойти и не умереть по дороге.
Я замолчал.
Мне понадобилось усилие, чтобы не добавить ещё три пункта, которые у меня были.
Марн долго смотрел на подставку для свечей.
Потом сказал:
— Я спросил не про план.
Я ждал продолжения.
Продолжения не было. Он взял половинки и стал примерять их друг к другу.
— А про что? — спросил я.
— Подумай.
— Я подумал. Вы спросили, что я буду делать. Я сказал, что я буду делать.
— Сказал, — согласился Марн.
Он приложил половинки и придержал большим пальцем.
— Алекс, — сказал он. — Ты когда отвечал, ни разу не назвал ни одного человека. Ты назвал деда, Гесса и Хада — и всех троих как дорогу.
Я открыл рот.
И закрыл.
Он был неправ. Я назвал их как ресурсы, а ресурсы — это и есть то, что остаётся, когда всё исчезает, и любой, кто считает, назвал бы то же самое.
Он был неправ, и я это видел, и я почему-то не смог этого сказать.
— Я не понял вопроса, — сказал я наконец.
Это было честно, и я произнёс это раньше, чем сообразил, что произношу.
Марн поднял голову.
— Вот, — сказал он. — Это уже ответ.
— Это не ответ. Это признание, что ответа нет.
— Тоже бывает полезно.
Он усмехнулся и вернулся к подставке.
— Подумай до следующего раза. И не считай — ты хорошо считаешь, тебе это сейчас помешает.
Я шёл домой и злился.
Я не помню, когда злился в прошлый раз.
* * *
Считать самого себя я начал в тот же вечер и не по своей воле.
Я лёг и обнаружил, что не сплю.
Потом обнаружил, что лежу и перебираю расстояния: от нашего двора двести двадцать, от лечебницы четыреста десять, от Софии сто девяносто и две калитки.
Я перебрал их все.
Потом перебрал ещё раз, в обратном порядке.
Потом заметил, что делаю это третий вечер подряд, и это меня встревожило больше самих чисел, потому что раньше я считал, когда хотел, а теперь считало само.
Дальше я стал смотреть.
Настя пересчитывает бинты. Я видел два раза: она снимает их с полки, считает, кладёт обратно и через день считает снова, хотя за день никто не пришёл.
Вик точит меч каждый вечер. Меч у него острый.
Нири переставляет вещи в сарае. Я зашёл и увидел, что мешки стоят иначе, чем стояли, и через седмицу они стояли ещё иначе.
Хад дважды в день выходит на крыльцо гильдии и смотрит в сторону подземелья. Просто стоит и смотрит.
Приданные третий месяц чинят дорогу, которая давно починена.
Все считают своё.
Никто ничего не может сделать, и поэтому каждый делает то единственное, что у него получается ровно, — снова и снова, и это ничего не меняет и почему-то помогает.
Я нашёл этому объяснение и записал его, и оно было хорошее и складное: человек под давлением цепляется за то, что подконтрольно.
А потом я посмотрел на свои три дощечки — числа магорганов, время до ратуши, где стоят люди Веска — и понял, что моё объяснение объясняет и меня тоже.
Я не наблюдал за деревней со стороны.
Я делал ровно то же самое, только с воском.
Вот это было по-настоящему неприятно.
За полтора года я много раз находил у себя ошибку в расчёте. Это было впервые, когда я не нашёл ошибку, а обнаружил, что стою внутри того, что описывал.
* * *
Плечи Мадис отдал через седмицу, как и обещал.
Я тренировался в них четыре утра, и на четвёртое Артур сказал:
— Привыкай носить.
— Я привыкаю.
— Не так. Носи весь день.
Он посмотрел на меня.
— Проснулся — надел. Лёг — снял.
— Зачем?
— Затем, что доспех, к которому привыкают на тренировке, надевают вовремя, — сказал Артур. — А тот, который лежит в сундуке, потом ищут.
Я стал носить.
Первые два дня плечи ныли к вечеру. На четвёртый я перестал замечать, что они на мне, и тогда впервые за месяц у меня стало ровно на душе — не от плеч, а от того, что «условия сходятся»: способ есть, доспех есть, тело догоняет.
Оставалось только, чтобы кто-нибудь наконец пришёл.
Я поймал себя на этой мысли, дописывая вечером дощечку, и остановился.
Я перечитал её ещё раз.
Чтобы кто-нибудь наконец пришёл.
Полтора года я слушал, как деревня ждёт прилив: сначала со сроками, потом со злостью, потом молча.
Я сидел с воском, в кожаных плечах, в доме, где Нири сказала «наш дом здесь», и обнаружил, что жду его иначе.
Не как беды, которая придёт.
Как условия, при котором наконец будет видно, чего стоит всё, что я построил.
Я подержал эту мысль на свету.
Потом стёр строчку и записал вместо неё:
Двадцать первый месяц. Из подземелья не выходит никто уже тридцать четыре дня.
Спал я плохо.
За окном стояла та самая тишина, которую Артур назвал «тут ушли», и она стояла уже почти месяц, и деревня спала в ней вся целиком.