Глава 16. Затишье.
Глава 15 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 16. Затишье.

Глава 15

Глава 16. Затишье.

В лес мы вышли затемно, как в первый раз.

Всё было то же самое. Сапоги, которые мне давно жали и которые Нири перешила второй раз. Мешок с лепёшкой. Фляга на поясе у отца. Меч, снятый со стены последним.

— Правила помнишь?

— Помню.

— Скажи.

— Идти за тобой. Знать, откуда ветер. Слушать, как шумит. Говорить всё, что вижу.

Артур кивнул и пошёл к воротам.

Полтора года назад я шёл за ним и не попадал в его след. Теперь попадал.

* * *

Ветер был с северо-запада, в лицо, и это было хорошо.

Мы прошли опушку, полосу кустарника, потом старую вырубку, и я по дороге назвал восемь вещей: сломанную ветку, помёт, примятую траву у камня, птицу, которая перескочила, а не улетела.

Артур на каждую отвечал одним словом.

За вырубкой он остановился.

— Стой.

Я встал.

Мы стояли, наверное, минуту.

— Слышишь? — спросил Артур.

Я слушал.

Лес не шумел.

Не «замолк» — так, как замолкает, когда кто-то входит в круг и птицы обрываются одна за другой. Тогда я слышал, как это начинается: сначала одна справа, потом вторая, потом шорох в подлеске, и последним уходит скрип наверху.

Здесь ничего не начиналось.

Здесь просто ничего не было — и, судя по всему, давно.

— Правило третье, — сказал я. — Когда замолкает, стой и слушай.

— Оно про другое.

Артур постоял ещё немного.

— Оно про то, что кто-то пришёл, — сказал он. — А тут никто не приходил. Тут ушли.

* * *

Мы ходили до полудня.

Лёжку под елью я нашёл сам — ту самую или другую такую же, с голой землёй в углублении. Хвои в ней насыпало толстым слоем, и слой этот был ровный, как насыпают в пустую миску.

— Сколько? — спросил Артур.

Я посмотрел.

— Много. Больше месяца.

— Больше.

Мы дошли до ручья, перешли, поднялись к малиннику.

Малинник стоял целый — необъеденный, нетоптаный, и в нём не лежал никто, и на глине у воды не было ни одного следа, кроме птичьего.

Я стоял у воды и смотрел на то место, где полтора года назад была вспаханная полоса длиной в мою руку.

Глина была гладкая.

— Секача нет, — сказал я.

— Нет.

— И косули нет.

— И косули.

Артур присел на корточки и потрогал воду ладонью, зачем-то, и я не понял зачем и не стал спрашивать.

— Идём домой.

— А петля?

— Не буду ставить. Некого.

Мы возвращались, и всю дорогу я перебирал.

Зверь ушёл. Не издох, не спрятался — ушёл, потому что лёжки старые, а следов ухода нет ни одного свежего: они ушли постепенно, за месяцы, и никто этого не заметил, потому что в лес перестали ходить.

Из подземелья не выходило ничего уже девятнадцать дней.

Ни одной твари. Ни одиночных ночью, ни летучих, ни магвери у входа.

Я спросил однажды, куда деваются звери, если рядом опасность, и Артур ответил, что уходят.

Получается, они знают раньше нас.

Значит, у леса есть свой дозор, и он работает надёжнее нашего, и он снялся.

Я не стал говорить это вслух.

* * *

Дома Нири посмотрела на пустой мешок и не спросила ничего.

Это было хуже, чем если бы спросила.

За ужином Арур сказал:

— Мяса не будет.

— Совсем?

— Пока не вернутся.

Он подумал.

— У Гарта возьмём. И рыбу.

Нири кивнула и стала резать хлеб, и по тому, как ровно она это делала, я понял, что она уже седмицу знает.

В деревне, где половина мужчин — охотники, охоты не стало.

Это оказалось хуже всего остального, что случилось за полтора года, и я долго не мог понять почему: голода не было, у людей есть поля, ферма, рыба и запасы.

Понял я через два дня, в лавке, где стояла очередь и никто не ругался.

Люди спорили из-за цен весь прошлый год. Кричали, ушли обиженные, потом мирились.

Теперь они стояли молча.

Раньше они злились. Значит, верили, что это ненадолго.

Злость — это когда тебе мешают жить. Когда перестают мешать и начинают отменять, злиться уже не на что.

* * *

Работы в гильдии не стало вместе с привозом.

Я пришёл на четвёртый вечер подряд, посмотрел на пустую стену, где обычно лежали мешки, и понял, что шести медных больше не будет.

Мадису я был должен полтораста.

Способ нашёлся там же, где и в прошлый раз, — среди тех, у кого есть деньги и нет дела.

Двадцать четыре приданных сидели в деревне пятый месяц. Им платили, тратить было не на что, а снаряжение у них рвалось, ржавело и требовало ухода, и ухаживать за ним они не любили, потому что ходили с ним не в бой, а на размытую дорогу.

Я начал с одного и за две седмицы дошёл до девяти.

Медный за нож. Два за пряжки и ремни. Три, если чистить кольчужный ворот, — за это никто не берётся, потому что долго.

Я брал.

К концу третьей седмицы я отнёс Мадису полтораста, и он пересчитал, кивнул и молча вынес мне наручи.

Кожа была тёмная, толстая на внешней стороне и мягче на внутренней, и по краю шли три ряда стежков, и застёгивались они на ремни с запасом в четыре дырки.

— Плечи через седмицу, — сказал Мадис. — Нагрудник не обещаю. Кожи нет, а обозы не ходят.

— Понял.

Я надел их прямо у него во дворе.

Они были тяжёлые совсем не так, как латы: вес лежал на руке, а не висел на теле, и рука знала, что он там, и от этого движение шло чуть иначе — не хуже, просто иначе.

Придётся привыкать заново.

Я обнаружил, что улыбаюсь, только когда Мадис хмыкнул.

* * *

Артур посмотрел на наручи и ничего не сказал про деньги.

— Работай.

Мы работали полчаса, и первые десять минут я всё делал хуже обычного, потому что рука шла с довеском, а потом перестал это замечать.

На двадцатой минуте я ушёл вбок и достал его по бедру.

Второй раз за полтора года.

Он опустил меч и посмотрел на мои руки.

— В них лучше?

— Да.

— Почему?

Я подумал.

— Я не берегу предплечья. Раньше берёг и поэтому не шёл близко.

Он кивнул — так, будто я подтвердил то, что он и без меня знал.

— Отец.

— М.

Я спросил то, что записал полтора месяца назад и с тех пор носил.

— Где я буду стоять?

Артур не переспросил, что я имею в виду.

Он сел на лавку, поставил меч рядом и какое-то время молчал.

— Ты про места, — сказал он наконец.

— Да.

— Кто научил?

— Приданные. У костра.

Он хмыкнул.

— Ну, значит, слова уже знаешь.

Артур посмотрел на утоптанное место у дерева.

— Защитником ты не встанешь, — сказал он. — Для этого нужен вес и характер. Ты не будешь тяжёлым, а характер... — он подумал, — характер, может, и есть, только не тот.

— Нападающим?

— Нападающему надо доводить. Идти вперёд, когда тебя бьют, и не отходить. Ты так не умеешь, и я тебя год этому учил, и не выучил.

Он сказал это без всякого упрёка, как говорят про рост.

— Тогда кто?

— Ты пойдёшь впереди. Один. Смотреть.

Я стоял и держал это в руках, и оно оказалось тяжелее наручей.

— Разведчик.

— Он самый.

Артур наклонился, поставив локти на колени.

— Ты видишь, — сказал он. — Ты всё время видишь. Ты полтора года мне в лесу называешь ветки, и половина ерунда, а вторая половина — то, что я и сам бы отметил. Ты считаешь и запоминаешь. И ты не лезешь.

— Я лезу.

— Ты лезешь языком, — сказал он. — А телом не лезешь. Это разное.

Я стоял и считал.

Игни уходит вперёд одна. Её принесли из подземелья за два дня до моего семилетия, и Настя двое суток не спала, а повозку у гильдии я тогда рассмотрел всю.

Разведчик встречает опасность до того, как отряд успел встать.

Он всегда первый.

Первый в очереди.

Я это уже посчитал полтора месяца назад, у себя за столом, сидя с чужими словами и чужим отрядом, и тогда это было аккуратное холодное наблюдение о людях, которых я знаю.

Теперь оно оказалось про меня, и число не изменилось ни на единицу, а держать его в руках стало почему-то совсем по-другому.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — сказал Артур.

— О чём?

— Об Игни.

Он поднял меч и встал.

— Разведчик, который погиб, — плохой разведчик, — сказал Артур. — Его дело не драться. Его дело увидеть и уйти. Если он дерётся, значит, кто-то уже ошибся, и обычно не он.

— А Игни?

— А Игни поднялась и снова ходит. Спроси у неё сам, если не боишься.

Он пошёл к дому и через два шага остановился.

— Это всё, если у тебя будет отряд, — сказал он. — Один разведчик — это просто человек, который далеко ушёл.

* * *

Карту я начал считать той же седмицей.

Началось с ерунды: я шёл от лечебницы и по привычке считал шаги, а на середине сообразил, что считаю не шаги, а время до ратуши.

Двести двадцать от нашего двора. Это я знал с прошлой зимы.

От лечебницы — четыреста десять, и половина пути идёт мимо задов, где заборы стоят вплотную и не свернуть.

От дома Софии — сто девяносто, но по дороге две калитки, и обе на щеколдах.

От выгона — далеко. От Мадиса — очень далеко.

Я стал ходить по деревне и считать, и делал это две седмицы, и на воске у меня появилась третья дощечка.

Потом я стал добавлять к числам людей.

Где стоят посты. Сколько человек у входа в подземелье. Куда Веск ставит приданных, куда своих.

Это было видно с изгороди — они уходили на смену в одно и то же время и одними и теми же дорогами, — и через десять дней у меня было расписание.

Больше всего людей у входа в подземелье. Логично.

Потом — на дороге и у поля.

Меньше всего — у оврага с восточной стороны, за дальними огородами. Там стояли двое, и то не всегда.

Я записал это и подчеркнул, потому что двое — это мало.

А через день вспомнил, где слышал про овраг.

* * *

Хад говорил Веску про овраг в тот первый вечер, у стойки, когда раскладывал лист.

Я стоял у ящиков и слышал это своими ушами.

«Где узко, где овраг, откуда за пятьдесят лет выходили дважды».

Веск выслушал и сказал: «Хорошо. Так и сделаем».

Я сидел вечером с дощечкой и держал два факта рядом.

Хад назвал овраг местом, откуда выходили дважды.

Веск поставил там двоих.

Я гонял это, наверное, час.

Вариантов было три.

Первый: Веск сходил и посмотрел сам и решил, что там не пройдут. Тогда всё в порядке, и я просто не знаю чего-то, что видно человеку, который ходит с паком десять лет.

Второй: он посчитал и решил, что двоих хватит, потому что оттуда выходили дважды за пятьдесят лет, а это редко.

Третий: он не придал этому значения, потому что не задал ни одного вопроса, и я это видел, и меня это тогда встревожило.

Я сидел с воском и понимал, что первые два объяснения нормальные, а третье — моя старая гипотеза, которой я так и не нашёл подтверждения.

Одна догадка семилетнего против человека, который водит восьмерых и которому за это платит целый город.

Не мой уровень.

Я записал это как вопрос, отдельной строкой, и на этом остановился.

Дальше я записал то, что было полезно и понятно: где ближе, где дольше, где заборы вплотную и не свернуть.

Восточная сторона у меня вышла самой спокойной из всех.

Там низко, там огороды, там от подземелья дальше всего, и там за полтора года ни разу ничего не происходило.

Я нарисовал на воске деревню и обвёл эту сторону.

* * *

Рог протрубили второй раз в конце месяца.

Я проснулся сам и уже сидел, когда Нири открыла дверь.

— Идём.

Мы вышли, и я сразу увидел, что всё не так, как в прошлый раз.

Людей на улице было меньше. Шли медленнее. Женщина у соседнего дома вышла на крыльцо, постояла, послушала и вернулась в дом.

В ратуше набралось человек сорок вместо двух с лишним сотен.

Две семьи не пришли вовсе. Я знал их обеих и знал, что они дома, потому что мы проходили мимо и в окне горело.

Кто-то пришёл в том, в чём спал.

Никто не спрашивал «что там».

Отбой дали через час — быстрее, чем в первый раз, — и старик у двери сказал в зал:

— Опять летучие. Расходитесь.

И люди разошлись молча, и это молчание было хуже прошлогодней ругани у колодца.

Я шёл домой рядом с матерью и складывал.

Второй раз они послушались хуже.

Не потому, что стали смелее. Потому что первый раз ничего не случилось, и второй раз ничего не случилось, и человек так устроен, что считает это подтверждением.

Я поймал себя на том, что тоже одевался медленнее, чем в прошлый раз.

Это мне не понравилось совсем.

* * *

Гарды уехали через шесть дней.

Их было четверо: муж, жена и двое мелких, и телегу им дал Гарт, и грузились они с рассвета до полудня, потому что грузили всё.

Половина улицы вышла смотреть. Никто не помогал.

Я стоял у забора и смотрел, как они увязывают сундук.

— Куда они? — спросил я Нири.

— К сестре. В Тарн.

— Насовсем?

— Как выйдет.

Нири стояла, сложив руки, и смотрела туда же, куда я.

Телега тронулась, и с той стороны улицы кто-то сказал негромко, но так, чтобы услышали:

— Ну и скатертью.

Я обдумывал это до вечера.

Бегство — тоже стратегия.

И, если считать честно, неплохая. У них четверо, из них двое маленьких, работать вниз некому — им тут нечего защищать, кроме дома, а дом — это брёвна.

Я поставил на весы то, что известно: срок вышел полтора года назад, лес пуст, из подземелья не выходит никто, у нас восемь человек, которые чего-то стоят, и двадцать четыре, у которых не получилось.

Уехать было разумно.

Вечером я спросил.

Не «почему они уехали». Я спросил прямо, потому что в этом доме на прямые вопросы отвечают.

— Мам. А мы уедем?

Нири резала хлеб.

Она не остановилась и не посмотрела на меня.

— Наш дом здесь.

— А если...

— Наш дом здесь.

Она положила нож.

— Твой отец десять лет ходит вниз. Настя приняла тебя на этот свет. Мадис зашил тебе сапоги четыре раза.

Нири пододвинула мне хлеб.

— Я один раз уже уходила из дома, — сказала она. — И знаю, чего это стоит. Второй раз не буду.

Я взял хлеб.

Довода в этом не было ни одного. Я перебрал всё, что она сказала, и ни одна фраза не отвечала на вопрос, который я задал.

И при этом я совершенно точно знал, что разговор закончен, и знал, что она права, и не мог объяснить, в чём именно.

Я записал это как есть.

Есть решения, которые не считаются. Записать отдельно, разобраться потом.

* * *

К Марну я пришёл через два дня.

В храме было пусто — первый раз за год. Люди перестали ходить туда со своей тревогой примерно тогда же, когда перестали злиться в лавке.

Он сидел на скамье у окна и чинил ту же самую подставку для свечей, которую чинил полтора года назад, и я подумал, что она у него, наверное, разваливается по кругу.

— Садись.

Я сел.

Мы помолчали.

— Гарды уехали, — сказал Марн.

— Уехали.

— Что думаешь?

Я ответил, потому что тут думать было нечего.

— Что это разумно.

— Хм.

Он повертел половинки в руках.

— А ты бы уехал?

— Я — нет.

— Почему?

Я честно попробовал ответить и обнаружил, что у меня нет ни одной причины, кроме той, которую сказала Нири и которая не была причиной.

— Не знаю, — сказал я. — Мать сказала, что наш дом здесь.

Марн отложил подставку.

— Тогда вопрос, — сказал он. — Только на него не отвечай сразу, ты быстро отвечаешь.

— Хорошо.

— Что ты будешь делать, если завтра всё, что ты выстроил, исчезнет?

Я подумал.

Я честно держал паузу, потому что он попросил, и досчитал про себя до десяти.

А потом ответил, потому что ответ был.

— Я знаю, где Тарн, — сказал я. — Шесть дней с обозом, четыре налегке. Там четыре школы и знамя, у знамени пять паков. Дорогу я узнаю у Гесса, он ездит. У меня есть нож с печатью Ротто, я могу написать деду, и он сказал, что поможет. У Хада старший сын в школе меча, а младший поедет к нему, значит, есть с кем. Я умею чистить снаряжение и знаю, кому это нужно, — это работа в любом городе. Читаю, считаю, пишу.

Марн слушал.

— Если исчезнет всё, — закончил я, — то останется это. Этого хватит, чтобы дойти и не умереть по дороге.

Я замолчал.

Мне понадобилось усилие, чтобы не добавить ещё три пункта, которые у меня были.

Марн долго смотрел на подставку для свечей.

Потом сказал:

— Я спросил не про план.

Я ждал продолжения.

Продолжения не было. Он взял половинки и стал примерять их друг к другу.

— А про что? — спросил я.

— Подумай.

— Я подумал. Вы спросили, что я буду делать. Я сказал, что я буду делать.

— Сказал, — согласился Марн.

Он приложил половинки и придержал большим пальцем.

— Алекс, — сказал он. — Ты когда отвечал, ни разу не назвал ни одного человека. Ты назвал деда, Гесса и Хада — и всех троих как дорогу.

Я открыл рот.

И закрыл.

Он был неправ. Я назвал их как ресурсы, а ресурсы — это и есть то, что остаётся, когда всё исчезает, и любой, кто считает, назвал бы то же самое.

Он был неправ, и я это видел, и я почему-то не смог этого сказать.

— Я не понял вопроса, — сказал я наконец.

Это было честно, и я произнёс это раньше, чем сообразил, что произношу.

Марн поднял голову.

— Вот, — сказал он. — Это уже ответ.

— Это не ответ. Это признание, что ответа нет.

— Тоже бывает полезно.

Он усмехнулся и вернулся к подставке.

— Подумай до следующего раза. И не считай — ты хорошо считаешь, тебе это сейчас помешает.

Я шёл домой и злился.

Я не помню, когда злился в прошлый раз.

* * *

Считать самого себя я начал в тот же вечер и не по своей воле.

Я лёг и обнаружил, что не сплю.

Потом обнаружил, что лежу и перебираю расстояния: от нашего двора двести двадцать, от лечебницы четыреста десять, от Софии сто девяносто и две калитки.

Я перебрал их все.

Потом перебрал ещё раз, в обратном порядке.

Потом заметил, что делаю это третий вечер подряд, и это меня встревожило больше самих чисел, потому что раньше я считал, когда хотел, а теперь считало само.

Дальше я стал смотреть.

Настя пересчитывает бинты. Я видел два раза: она снимает их с полки, считает, кладёт обратно и через день считает снова, хотя за день никто не пришёл.

Вик точит меч каждый вечер. Меч у него острый.

Нири переставляет вещи в сарае. Я зашёл и увидел, что мешки стоят иначе, чем стояли, и через седмицу они стояли ещё иначе.

Хад дважды в день выходит на крыльцо гильдии и смотрит в сторону подземелья. Просто стоит и смотрит.

Приданные третий месяц чинят дорогу, которая давно починена.

Все считают своё.

Никто ничего не может сделать, и поэтому каждый делает то единственное, что у него получается ровно, — снова и снова, и это ничего не меняет и почему-то помогает.

Я нашёл этому объяснение и записал его, и оно было хорошее и складное: человек под давлением цепляется за то, что подконтрольно.

А потом я посмотрел на свои три дощечки — числа магорганов, время до ратуши, где стоят люди Веска — и понял, что моё объяснение объясняет и меня тоже.

Я не наблюдал за деревней со стороны.

Я делал ровно то же самое, только с воском.

Вот это было по-настоящему неприятно.

За полтора года я много раз находил у себя ошибку в расчёте. Это было впервые, когда я не нашёл ошибку, а обнаружил, что стою внутри того, что описывал.

* * *

Плечи Мадис отдал через седмицу, как и обещал.

Я тренировался в них четыре утра, и на четвёртое Артур сказал:

— Привыкай носить.

— Я привыкаю.

— Не так. Носи весь день.

Он посмотрел на меня.

— Проснулся — надел. Лёг — снял.

— Зачем?

— Затем, что доспех, к которому привыкают на тренировке, надевают вовремя, — сказал Артур. — А тот, который лежит в сундуке, потом ищут.

Я стал носить.

Первые два дня плечи ныли к вечеру. На четвёртый я перестал замечать, что они на мне, и тогда впервые за месяц у меня стало ровно на душе — не от плеч, а от того, что «условия сходятся»: способ есть, доспех есть, тело догоняет.

Оставалось только, чтобы кто-нибудь наконец пришёл.

Я поймал себя на этой мысли, дописывая вечером дощечку, и остановился.

Я перечитал её ещё раз.

Чтобы кто-нибудь наконец пришёл.

Полтора года я слушал, как деревня ждёт прилив: сначала со сроками, потом со злостью, потом молча.

Я сидел с воском, в кожаных плечах, в доме, где Нири сказала «наш дом здесь», и обнаружил, что жду его иначе.

Не как беды, которая придёт.

Как условия, при котором наконец будет видно, чего стоит всё, что я построил.

Я подержал эту мысль на свету.

Потом стёр строчку и записал вместо неё:

Двадцать первый месяц. Из подземелья не выходит никто уже тридцать четыре дня.

Спал я плохо.

За окном стояла та самая тишина, которую Артур назвал «тут ушли», и она стояла уже почти месяц, и деревня спала в ней вся целиком.

назадназад
1 ... 13 14 15 16 17 ... 60
впередвперед