Квартал у третьей стены выше нашего, и туда идёшь в гору.
Дома там стоят иначе: не в ряд вдоль улицы, а вокруг дворов, и дворы открытые, и в них видно, что делают. В одном чинили телегу. В другом двое били по мешку, набитому чем-то плотным, и били по очереди, и между ударами стояла тишина, которой не бывает во дворе школы.
Я поднимался и смотрел: пришёл я раньше, чем меня ждали, и здесь я не бывал.
Наши сюда не ходят. Тут живут знамённые и те, кто при знамени, и разница видна не в домах, а в том, чем заняты люди среди дня.
У нас среди дня работают все. Здесь среди дня половина стоит.
Те, кто стоит, стоят не без дела. Они смотрят, как работают другие, и говорят под руку, и их слушают. Из этого выходит, что стоять здесь — это тоже работа, и её кому-то платят.
Одежда одинаковая, и это сбило меня сначала: я привык, что кто побогаче, тот заметнее. Тут наоборот. Заметны те, у кого одежда старая и подогнанная, — их обходят, с ними здороваются первыми, и они не здороваются в ответ.
Мальчишку лет девяти, который тащил вязанку и уронил её посреди двора, подняли трое сразу, и никто на него не крикнул.
У нас крикнули бы.
Улица здесь узкая.
По ней навстречу шёл человек, и улица под него раздвинулась.
Не расступились, как расступаются перед телегой. Люди просто оказывались не на его дороге за два шага до того, как он до них доходил, и делали это, не переставая разговаривать друг с другом.
Он был обыкновенного роста. Плащ, обычный, серый. Ни оружия на виду, ни знака.
Я стоял у стены и смотрел, и, когда он проходил мимо, что-то слева от него стукнуло — уронили ведро.
Он посмотрел туда.
Посмотрел не глазами.
Он повернул голову целиком, всей шеей, ровно и до конца, как поворачивают фонарь, — и так же ровно вернул обратно.
Глаза при этом не двинулись ни разу.
Он прошёл, и улица за ним сошлась.
Я стоял ещё сколько-то и разбирал, почему мне от этого неприятно, и не разобрал.
Мне было неприятно не от него. Мне было неприятно от того, что я не знал, как это назвать.
* * *
Тавра принимает в нижнем дворе, у стены, на воздухе.
Ей лет сорок. Она сидит на чурбаке и не встаёт, когда ты подходишь, и первое, что видно, — это то, что у неё один глаз светлее другого. Не мутный, не больной. Просто светлее, как будто из него вымыло цвет.
— Серебряный, — сказала она вместо здравствуй.
Я положил серебряный на камень рядом с ней.
Он у меня был один, и он был весь.
— Занятие?
— Разговор.
Она посмотрела на монету, потом на меня.
— Разговор идёт по той же цене. И кончается быстрее. Спрашивай.
Я спросил про скорость.
— Мне нужна скорость. Сколько времени и сколько денег.
Тавра помолчала.
— Кто тебе сказал, что есть скорость?
— В школе говорят.
— В школе. Тебе шесть назвали?
— Шесть.
— Шесть, — повторила она. — Кто тебе сказал шесть?
Я сказал, что так говорили на занятии: дыхание, держать, наполнить, слить, метить, слышать.
Тавра засмеялась. Смех был короткий и без всякого веселья, как кашель.
— Это не шесть. Это то, что твоя школа умеет ставить, и то, о чём в ней слышали. Их складывали не по природе, а по тому, кто кого учил. Ты видел когда-нибудь, чтобы твой наставник учил тебя глазам?
— Нет.
— И не увидишь. Глаза ставлю я, и я беру за это деньги.
Она подобрала с земли щепку и стала ею чертить в пыли, не глядя на то, что чертит.
— Слушай один раз. Умение — это не то, что у тебя получается. Умение — это куда ты гонишь жар. Внутрь себя, в один орган, и он делает то, чего не должен. Всё.
— Какой жар?
— Тот, что в органе у твари. И у тебя такой же, только у тебя он лежит. Рукой его не пощупаешь и на морозе им не согреешься.
Про мороз она была неправа, и я это знал точнее, чем кто-либо в этом городе: проверял сам, в девять лет, на своей ладони, зимой.
Я промолчал.
Не из хитрости. Просто платил я за другое.
Она провела черту.
— Гонишь в лёгкие и в кровь — идёшь дольше, чем тело может. Это дыхание, его тело перегоняет само, поэтому оно первое и поэтому его ставят даром.
Черта.
— Гонишь в кожу, в кость, в связки — держишь. Гонишь в мышцу и жилу — тянешь. Гонишь в нервы и в голову — ловишь. Гонишь в глаза — видишь. Гонишь в уши и кожу — слышишь.
Она подняла щепку.
— Теперь скажи мне, куда гнать, чтобы получилась скорость.
Я стал думать и на четвёртом вдохе понял, что она сделала.
— Некуда. Такого органа нет.
— Такого органа нет, — сказала Тавра.
* * *
Дальше она сказала то, что мне пришлось разбирать три дня.
Скорость — это не одно. Это тянуть, чтобы мышца дала движение, которого в ней нет. Это ловить, чтобы голова успела за тем, что уже началось, — иначе тело будет быстрым, а решение медленным, и ты просто быстрее прибежишь туда, где тебя убьют.
И третье, без которого первые два не покупают.
— Держать, — сказала она. — Сверху. Тонким слоем.
— Зачем?
— Затем, что мышца, которая тянет сверх своего, рвёт то, к чему она привязана. — Она посмотрела на меня светлым глазом. — Ты знаешь, что делают целители?
— Раны. Кости.
— Кости. — Она кивнула. — А то, что от жара, они не лечат. Совсем. Ты можешь порвать себе жилу, и её соберут, и она будет держать. А если ты сожжёшь себе что-нибудь изнутри — тебе некуда идти. Такого лекаря нет.
Она сказала это ровно, как говорят цену.
До этого мне было далеко.
— Три вещи. Не одна.
— Три.
— За сколько ставится одна?
— Занятие в седмицу, — сказала Тавра. — Сорок занятий в год, потому что зимой мы не занимаемся. Сорок серебряных. Настойки твои: десяток копунских на месяц, сейчас три серебряных, было два с половиной. Тридцать с чем-то в год.
Она подождала.
— Семьдесят.
* * *
Семьдесят.
Год школы — тридцать. За меня платят тридцать, и за это я отдам год работы, и таких лет у меня будет семь.
За одно умение — семьдесят.
Я сидел на корточках у стены и держал в голове число, и число не держалось; оно расползалось на всё, что я знаю, и всё, что я знаю, оказывалось меньше него. Вечера у Тайсы, письма на заказ, привоз, мастерская Одда с корытами и кислым паром, мешки горлянки, которые я таскал в девять лет, доска в переходе с листами, где самое дорогое всё равно на двоих, доспех, который мне мал, книга на дне мешка, лист, сложенный вчетверо; всё это было пылью, и всё это, сложенное вместе, за всю мою жизнь здесь, не набирало того, что она назвала как погоду; и я поймал себя на том, что перебираю уже по третьему разу одно и то же, и остановился, и не смог начать сначала.
Дальше я не считал.
Дальше я просто сидел.
* * *
Молчание она не заполняла.
Она сидела на чурбаке и смотрела в сторону, и я сообразил, что молчание тоже оплачено и торопить его она не станет.
— Дорого, — сказал я наконец.
— Дорого.
— А дешевле бывает?
— Бывает. Гнездо. Сидеть в нём и брать оттуда. Даром и быстро.
— И?
— И почти все, кто так делал, теперь работают в мастерской, где корыта. У них там мест много.
Я спросил про то, о чём говорят в спальне: что где-то ставят быстрее.
Она пожала одним плечом.
— В наших местах дыхание идёт год, — сказала она. — Говорят, где-то ставят за месяц. Врут, наверное.
— Где?
Тавра посмотрела на камень, где лежал мой серебряный.
И замолчала.
Не отвернулась, не сказала «хватит». Просто перестала говорить на середине, как перестаёт течь вода, когда закрывают.
Я подождал и понял, что это всё.
— И последнее, — сказала она вдруг, когда я уже встал. — Это бесплатно, потому что это не про деньги.
Она смерила меня взглядом сверху вниз, от головы до сапог.
— Тебе сколько?
— Тринадцать.
— Ты растёшь.
— Расту.
— Ставить тебе сейчас — встанет криво. Тело ещё двигается. Что в нём вырастет неровно, то так и останется, и потом ты будешь всю жизнь возить с собой чужую руку.
Она отвернулась.
— В твои годы столько не берут. Приходи через два.
Я стоял ещё немного и разбирал последнюю фразу. Она была составлена не так, как остальные.
Она не сказала «не возьму». Она сказала «не берут».
Это разные вещи, и разницу между ними я уже один раз в жизни разбирал: Кетт сказал мне «рано» и не сказал «никогда», и я два года держал это как открытую дверь.
Тавра — не наставник. Тавра продаёт. Если завтра принести ей семьдесят, она возьмёт их и будет ставить, и предупреждение останется предупреждением, потому что она его уже сделала и оно уже оплачено — бесплатно.
Значит, «нельзя» здесь означает не запрет, а цену, которую не пишут на камне.
Я стал прикидывать, во что обходится подождать.
Два года — это весь остаток четвёртого круга и пятый целиком. Мне будет пятнадцать, до выпуска останется год, а на то, чтобы поставить одно, нужен год. Одно к выпуску. Одно из трёх.
А в шестнадцать я иду в отработку, и там уже не я решаю, что мне ставить и когда.
Выходит, что послушаться её — значит выйти из школы с телом, которое ничем не отличается от того, что было.
Я поймал себя на том, что ищу, чем её опровергнуть, и остановил себя: искал я не правду.
Я шёл вниз по улице и держал в руках то, за что заплатил.
Заплатил я серебряный — последний, после него у меня осталось четыре медных, — и получил три вещи: что скорости нет, что за неё просят семьдесят и что мне нельзя.
Гесс говорил, что торговаться можно, когда есть чем.
У меня не было чем.
* * *
Три дня после этого я считал.
Сначала я попробовал сбить три до одного.
Взять только тянуть: движение будет, головы не будет, и я стану человеком, который делает быстрый неправильный шаг. Проверяется просто — у Хольда рука быстрее моей, а достаю его я.
Взять только ловить: буду видеть раньше и не успевать телом. Это ровно то, что у меня уже есть, и за это платить нечего.
Взять только держать: перестану рваться. Полезно, но это не скорость, это чтобы не сломаться, покупая скорость.
Три не сбиваются в одно. Она не набивала цену. Она сказала, как оно устроено, и оно так и устроено.
Потом я перевёл семьдесят в то, чем считаю.
Хороший месяц у меня — пятьдесят медных. Хороших месяцев в году не двенадцать, а восемь-девять; настоящих выходит около четырёх серебряных за год, и это при том, что я не ем ничего, кроме школьного, не покупаю бумаги и не чиню сапоги.
Семьдесят серебряных — это семнадцать лет.
Школы мне осталось три.
Я сидел с этими двумя числами и переставлял их местами, и они не переставлялись.
Дальше выходов было ровно три, и я их перебрал.
Гнездо. Даром и быстро, и половина потом в мастерской у корыт, где Одд считает людей по рукам.
Больше работать. Считается легко: чтобы выйти с шести серебряных на двадцать, надо перестать спать. Я это уже пробовал в двенадцать лет, четыре колокола сна, и знаю, чем оно кончается: оно кончается тем, что перестаёшь успевать в том, ради чего работал.
Третий выход — чтобы платил кто-то другой.
Я перебрал, кто это может быть, и перебрал быстро: список короткий.
Родители — четыре серебряных сорок весной и три с половиной осенью, и это у них называется «лишнее».
Школа платит за учёбу, а не за умения, и то в долг.
Гильдия берёт своих на обычные умения и учит их иначе, но я не гильдейский, я школьный.
Дед.
Я дошёл до этого слова и остановился на нём, как останавливаются на камне в сапоге: заметил, отметил, пошёл дальше.
Просьба тратится один раз, и я её не трачу на то, что не решает дела целиком. Семьдесят в год — это не просьба. Это содержание.
* * *
Юну я встретил на нижней улице, у самых мастерских, и встретил случайно.
Она шла с мешком, в котором что-то шевелилось, и с ней шёл человек лет тридцати, не из школы.
— О. Ты откуда?
— Сверху.
— А, — сказала Юна и на этом потеряла ко мне интерес: человек рядом что-то спросил, и она стала отвечать ему.
Отвечала она коротко и по делу, и голос у неё был другой.
Я пошёл с ними. Мне было по дороге.
Задание было чужое.
Его взял парень из шестого круга, у которого не сходилось время, и он отдал его Юне за половину доли, и это законно, если ты закрываешь чужой лист своими руками и вписан вторым.
Отлов, только не хуторской, а городской.
В городе такие листы редкие и берут их неохотно: у хутора магверь приходит из леса и уходит в лес, а в городе он забирается в подпол или под склад и сидит там, и выковыривать его надо из чужого дома, ничего в этом доме не сломав.
Здесь он завёлся в подполе на нижней улице, перегрыз мешки, и хозяин третью седмицу не мог понять что.
Я бы полез в подпол.
Юна не полезла.
Она обошла дом снаружи, посмотрела на землю у стены с той стороны, где не ходят, нашла лаз, вернулась и попросила у хозяина старую тряпку и золы. Тряпку она положила в лаз снаружи, золу насыпала тонко перед второй отдушиной и села ждать в шести шагах, велев всем зайти в дом.
Через полколокола она сказала: «Есть», — и показала на золу.
По золе шёл след в одну сторону.
Значит, он был снаружи, а не внутри. Значит, лезть в подпол было незачем и опасно.
Она поставила силок на выходе, а не на входе.
Взяла с третьего раза, и взяла живьём — хозяин просил живьём: он хотел посмотреть, что это такое, чтобы знать, чего ждать в следующий раз.
Оно было длинное, гладкое, тёмное, с плоской мордой и очень короткой шерстью, и когда его вынули из мешка, хозяин сказал только: «Это чего?» — и никто ему не ответил, потому что никто не знал.
Орган Юна вырезала сама, на месте, быстро и не глядя на хозяина.
Первые два раза силок сорвался, и оба раза она не стала перевязывать заново — она переставила его на ладонь левее и подсыпала золы, и на третий раз сработало.
Я разбирал, что она сделала, и сделала она вот что.
Она не пошла туда, где, по словам хозяина, была работа. Она сначала проверила, есть ли там работа вообще, и оказалось, что её там нет.
Всё вместе заняло у неё три колокола. Полтора из них она сидела и ничего не делала.
Я бы полез в подпол в первые полколокола и провёл бы там весь день, и, скорее всего, взял бы: рано или поздно оно бы вышло на меня само. И это была бы честная работа на восемь колоколов вместо трёх, и я бы её так и записал, и остался бы доволен.
За эти три колокола она ни разу не пошутила.
Я стоял у забора и смотрел.
Хозяина она называла по имени. Соседку, которая вышла посмотреть, тоже. Мальчишку, который принёс золу, — тоже, и мальчишка принёс золу до того, как его попросили.
Я в этом дворе не знал никого и не узнал бы, даже если бы простоял тут до вечера.
Людей я раскладываю по тому, что они делают. Она их знает по именам, и это, оказывается, другая работа и другой инструмент, и я не понимаю, когда она успевает.
Дальше я стал раскладывать её саму и не смог.
Из тех, кто берёт чужое, чтобы выслужиться, — нет: она не сказала об этом никому в звене и не скажет.
Из тех, кто любит работу, — нет: она не получила от этого никакого удовольствия, она просто закончила и стала считать деньги.
Из тех, кому нужны деньги, — да, но это не тип, это все.
В первый раз за полтора года я понял, что не знаю про неё главного: откуда она умеет то, что умеет. В школе этому не учат. В звене она этого не делала ни разу, потому что в звене она второй нападающий и бьёт слева.
Хозяин отдал ей деньги в руки, и она отдала половину человеку, который шёл с нами, и он ушёл.
— Ты второй? В листе.
— Второй.
— А это которое у тебя за седмицу?
Юна подумала, шевеля губами.
— Третье.
Своё у неё из трёх было одно.
Мы пошли вверх, к школе, вдвоём, и на середине улицы она вернулась в свой обычный голос и стала рассказывать, как хозяин боялся спускаться в собственный подпол, и рассказывала она смешно.
У ворот она спросила:
— Ты чего сегодня наверх ходил?
— К мастеру. Узнать цену.
— И как?
— Семьдесят в год.
Юна присвистнула.
— Ты хоть на что копишь?
— На занятия.
— А, — сказала Юна. — Ну да. У тебя же одно.