Глава 5. Семьдесят.
Глава 46 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 5. Семьдесят.

Глава 46

Глава 5. Семьдесят.

Квартал у третьей стены выше нашего, и туда идёшь в гору.

Дома там стоят иначе: не в ряд вдоль улицы, а вокруг дворов, и дворы открытые, и в них видно, что делают. В одном чинили телегу. В другом двое били по мешку, набитому чем-то плотным, и били по очереди, и между ударами стояла тишина, которой не бывает во дворе школы.

Я поднимался и смотрел: пришёл я раньше, чем меня ждали, и здесь я не бывал.

Наши сюда не ходят. Тут живут знамённые и те, кто при знамени, и разница видна не в домах, а в том, чем заняты люди среди дня.

У нас среди дня работают все. Здесь среди дня половина стоит.

Те, кто стоит, стоят не без дела. Они смотрят, как работают другие, и говорят под руку, и их слушают. Из этого выходит, что стоять здесь — это тоже работа, и её кому-то платят.

Одежда одинаковая, и это сбило меня сначала: я привык, что кто побогаче, тот заметнее. Тут наоборот. Заметны те, у кого одежда старая и подогнанная, — их обходят, с ними здороваются первыми, и они не здороваются в ответ.

Мальчишку лет девяти, который тащил вязанку и уронил её посреди двора, подняли трое сразу, и никто на него не крикнул.

У нас крикнули бы.

Улица здесь узкая.

По ней навстречу шёл человек, и улица под него раздвинулась.

Не расступились, как расступаются перед телегой. Люди просто оказывались не на его дороге за два шага до того, как он до них доходил, и делали это, не переставая разговаривать друг с другом.

Он был обыкновенного роста. Плащ, обычный, серый. Ни оружия на виду, ни знака.

Я стоял у стены и смотрел, и, когда он проходил мимо, что-то слева от него стукнуло — уронили ведро.

Он посмотрел туда.

Посмотрел не глазами.

Он повернул голову целиком, всей шеей, ровно и до конца, как поворачивают фонарь, — и так же ровно вернул обратно.

Глаза при этом не двинулись ни разу.

Он прошёл, и улица за ним сошлась.

Я стоял ещё сколько-то и разбирал, почему мне от этого неприятно, и не разобрал.

Мне было неприятно не от него. Мне было неприятно от того, что я не знал, как это назвать.

* * *

Тавра принимает в нижнем дворе, у стены, на воздухе.

Ей лет сорок. Она сидит на чурбаке и не встаёт, когда ты подходишь, и первое, что видно, — это то, что у неё один глаз светлее другого. Не мутный, не больной. Просто светлее, как будто из него вымыло цвет.

— Серебряный, — сказала она вместо здравствуй.

Я положил серебряный на камень рядом с ней.

Он у меня был один, и он был весь.

— Занятие?

— Разговор.

Она посмотрела на монету, потом на меня.

— Разговор идёт по той же цене. И кончается быстрее. Спрашивай.

Я спросил про скорость.

— Мне нужна скорость. Сколько времени и сколько денег.

Тавра помолчала.

— Кто тебе сказал, что есть скорость?

— В школе говорят.

— В школе. Тебе шесть назвали?

— Шесть.

— Шесть, — повторила она. — Кто тебе сказал шесть?

Я сказал, что так говорили на занятии: дыхание, держать, наполнить, слить, метить, слышать.

Тавра засмеялась. Смех был короткий и без всякого веселья, как кашель.

— Это не шесть. Это то, что твоя школа умеет ставить, и то, о чём в ней слышали. Их складывали не по природе, а по тому, кто кого учил. Ты видел когда-нибудь, чтобы твой наставник учил тебя глазам?

— Нет.

— И не увидишь. Глаза ставлю я, и я беру за это деньги.

Она подобрала с земли щепку и стала ею чертить в пыли, не глядя на то, что чертит.

— Слушай один раз. Умение — это не то, что у тебя получается. Умение — это куда ты гонишь жар. Внутрь себя, в один орган, и он делает то, чего не должен. Всё.

— Какой жар?

— Тот, что в органе у твари. И у тебя такой же, только у тебя он лежит. Рукой его не пощупаешь и на морозе им не согреешься.

Про мороз она была неправа, и я это знал точнее, чем кто-либо в этом городе: проверял сам, в девять лет, на своей ладони, зимой.

Я промолчал.

Не из хитрости. Просто платил я за другое.

Она провела черту.

— Гонишь в лёгкие и в кровь — идёшь дольше, чем тело может. Это дыхание, его тело перегоняет само, поэтому оно первое и поэтому его ставят даром.

Черта.

— Гонишь в кожу, в кость, в связки — держишь. Гонишь в мышцу и жилу — тянешь. Гонишь в нервы и в голову — ловишь. Гонишь в глаза — видишь. Гонишь в уши и кожу — слышишь.

Она подняла щепку.

— Теперь скажи мне, куда гнать, чтобы получилась скорость.

Я стал думать и на четвёртом вдохе понял, что она сделала.

— Некуда. Такого органа нет.

— Такого органа нет, — сказала Тавра.

* * *

Дальше она сказала то, что мне пришлось разбирать три дня.

Скорость — это не одно. Это тянуть, чтобы мышца дала движение, которого в ней нет. Это ловить, чтобы голова успела за тем, что уже началось, — иначе тело будет быстрым, а решение медленным, и ты просто быстрее прибежишь туда, где тебя убьют.

И третье, без которого первые два не покупают.

— Держать, — сказала она. — Сверху. Тонким слоем.

— Зачем?

— Затем, что мышца, которая тянет сверх своего, рвёт то, к чему она привязана. — Она посмотрела на меня светлым глазом. — Ты знаешь, что делают целители?

— Раны. Кости.

— Кости. — Она кивнула. — А то, что от жара, они не лечат. Совсем. Ты можешь порвать себе жилу, и её соберут, и она будет держать. А если ты сожжёшь себе что-нибудь изнутри — тебе некуда идти. Такого лекаря нет.

Она сказала это ровно, как говорят цену.

До этого мне было далеко.

— Три вещи. Не одна.

— Три.

— За сколько ставится одна?

— Занятие в седмицу, — сказала Тавра. — Сорок занятий в год, потому что зимой мы не занимаемся. Сорок серебряных. Настойки твои: десяток копунских на месяц, сейчас три серебряных, было два с половиной. Тридцать с чем-то в год.

Она подождала.

— Семьдесят.

* * *

Семьдесят.

Год школы — тридцать. За меня платят тридцать, и за это я отдам год работы, и таких лет у меня будет семь.

За одно умение — семьдесят.

Я сидел на корточках у стены и держал в голове число, и число не держалось; оно расползалось на всё, что я знаю, и всё, что я знаю, оказывалось меньше него. Вечера у Тайсы, письма на заказ, привоз, мастерская Одда с корытами и кислым паром, мешки горлянки, которые я таскал в девять лет, доска в переходе с листами, где самое дорогое всё равно на двоих, доспех, который мне мал, книга на дне мешка, лист, сложенный вчетверо; всё это было пылью, и всё это, сложенное вместе, за всю мою жизнь здесь, не набирало того, что она назвала как погоду; и я поймал себя на том, что перебираю уже по третьему разу одно и то же, и остановился, и не смог начать сначала.

Дальше я не считал.

Дальше я просто сидел.

* * *

Молчание она не заполняла.

Она сидела на чурбаке и смотрела в сторону, и я сообразил, что молчание тоже оплачено и торопить его она не станет.

— Дорого, — сказал я наконец.

— Дорого.

— А дешевле бывает?

— Бывает. Гнездо. Сидеть в нём и брать оттуда. Даром и быстро.

— И?

— И почти все, кто так делал, теперь работают в мастерской, где корыта. У них там мест много.

Я спросил про то, о чём говорят в спальне: что где-то ставят быстрее.

Она пожала одним плечом.

— В наших местах дыхание идёт год, — сказала она. — Говорят, где-то ставят за месяц. Врут, наверное.

— Где?

Тавра посмотрела на камень, где лежал мой серебряный.

И замолчала.

Не отвернулась, не сказала «хватит». Просто перестала говорить на середине, как перестаёт течь вода, когда закрывают.

Я подождал и понял, что это всё.

— И последнее, — сказала она вдруг, когда я уже встал. — Это бесплатно, потому что это не про деньги.

Она смерила меня взглядом сверху вниз, от головы до сапог.

— Тебе сколько?

— Тринадцать.

— Ты растёшь.

— Расту.

— Ставить тебе сейчас — встанет криво. Тело ещё двигается. Что в нём вырастет неровно, то так и останется, и потом ты будешь всю жизнь возить с собой чужую руку.

Она отвернулась.

— В твои годы столько не берут. Приходи через два.

Я стоял ещё немного и разбирал последнюю фразу. Она была составлена не так, как остальные.

Она не сказала «не возьму». Она сказала «не берут».

Это разные вещи, и разницу между ними я уже один раз в жизни разбирал: Кетт сказал мне «рано» и не сказал «никогда», и я два года держал это как открытую дверь.

Тавра — не наставник. Тавра продаёт. Если завтра принести ей семьдесят, она возьмёт их и будет ставить, и предупреждение останется предупреждением, потому что она его уже сделала и оно уже оплачено — бесплатно.

Значит, «нельзя» здесь означает не запрет, а цену, которую не пишут на камне.

Я стал прикидывать, во что обходится подождать.

Два года — это весь остаток четвёртого круга и пятый целиком. Мне будет пятнадцать, до выпуска останется год, а на то, чтобы поставить одно, нужен год. Одно к выпуску. Одно из трёх.

А в шестнадцать я иду в отработку, и там уже не я решаю, что мне ставить и когда.

Выходит, что послушаться её — значит выйти из школы с телом, которое ничем не отличается от того, что было.

Я поймал себя на том, что ищу, чем её опровергнуть, и остановил себя: искал я не правду.

Я шёл вниз по улице и держал в руках то, за что заплатил.

Заплатил я серебряный — последний, после него у меня осталось четыре медных, — и получил три вещи: что скорости нет, что за неё просят семьдесят и что мне нельзя.

Гесс говорил, что торговаться можно, когда есть чем.

У меня не было чем.

* * *

Три дня после этого я считал.

Сначала я попробовал сбить три до одного.

Взять только тянуть: движение будет, головы не будет, и я стану человеком, который делает быстрый неправильный шаг. Проверяется просто — у Хольда рука быстрее моей, а достаю его я.

Взять только ловить: буду видеть раньше и не успевать телом. Это ровно то, что у меня уже есть, и за это платить нечего.

Взять только держать: перестану рваться. Полезно, но это не скорость, это чтобы не сломаться, покупая скорость.

Три не сбиваются в одно. Она не набивала цену. Она сказала, как оно устроено, и оно так и устроено.

Потом я перевёл семьдесят в то, чем считаю.

Хороший месяц у меня — пятьдесят медных. Хороших месяцев в году не двенадцать, а восемь-девять; настоящих выходит около четырёх серебряных за год, и это при том, что я не ем ничего, кроме школьного, не покупаю бумаги и не чиню сапоги.

Семьдесят серебряных — это семнадцать лет.

Школы мне осталось три.

Я сидел с этими двумя числами и переставлял их местами, и они не переставлялись.

Дальше выходов было ровно три, и я их перебрал.

Гнездо. Даром и быстро, и половина потом в мастерской у корыт, где Одд считает людей по рукам.

Больше работать. Считается легко: чтобы выйти с шести серебряных на двадцать, надо перестать спать. Я это уже пробовал в двенадцать лет, четыре колокола сна, и знаю, чем оно кончается: оно кончается тем, что перестаёшь успевать в том, ради чего работал.

Третий выход — чтобы платил кто-то другой.

Я перебрал, кто это может быть, и перебрал быстро: список короткий.

Родители — четыре серебряных сорок весной и три с половиной осенью, и это у них называется «лишнее».

Школа платит за учёбу, а не за умения, и то в долг.

Гильдия берёт своих на обычные умения и учит их иначе, но я не гильдейский, я школьный.

Дед.

Я дошёл до этого слова и остановился на нём, как останавливаются на камне в сапоге: заметил, отметил, пошёл дальше.

Просьба тратится один раз, и я её не трачу на то, что не решает дела целиком. Семьдесят в год — это не просьба. Это содержание.

* * *

Юну я встретил на нижней улице, у самых мастерских, и встретил случайно.

Она шла с мешком, в котором что-то шевелилось, и с ней шёл человек лет тридцати, не из школы.

— О. Ты откуда?

— Сверху.

— А, — сказала Юна и на этом потеряла ко мне интерес: человек рядом что-то спросил, и она стала отвечать ему.

Отвечала она коротко и по делу, и голос у неё был другой.

Я пошёл с ними. Мне было по дороге.

Задание было чужое.

Его взял парень из шестого круга, у которого не сходилось время, и он отдал его Юне за половину доли, и это законно, если ты закрываешь чужой лист своими руками и вписан вторым.

Отлов, только не хуторской, а городской.

В городе такие листы редкие и берут их неохотно: у хутора магверь приходит из леса и уходит в лес, а в городе он забирается в подпол или под склад и сидит там, и выковыривать его надо из чужого дома, ничего в этом доме не сломав.

Здесь он завёлся в подполе на нижней улице, перегрыз мешки, и хозяин третью седмицу не мог понять что.

Я бы полез в подпол.

Юна не полезла.

Она обошла дом снаружи, посмотрела на землю у стены с той стороны, где не ходят, нашла лаз, вернулась и попросила у хозяина старую тряпку и золы. Тряпку она положила в лаз снаружи, золу насыпала тонко перед второй отдушиной и села ждать в шести шагах, велев всем зайти в дом.

Через полколокола она сказала: «Есть», — и показала на золу.

По золе шёл след в одну сторону.

Значит, он был снаружи, а не внутри. Значит, лезть в подпол было незачем и опасно.

Она поставила силок на выходе, а не на входе.

Взяла с третьего раза, и взяла живьём — хозяин просил живьём: он хотел посмотреть, что это такое, чтобы знать, чего ждать в следующий раз.

Оно было длинное, гладкое, тёмное, с плоской мордой и очень короткой шерстью, и когда его вынули из мешка, хозяин сказал только: «Это чего?» — и никто ему не ответил, потому что никто не знал.

Орган Юна вырезала сама, на месте, быстро и не глядя на хозяина.

Первые два раза силок сорвался, и оба раза она не стала перевязывать заново — она переставила его на ладонь левее и подсыпала золы, и на третий раз сработало.

Я разбирал, что она сделала, и сделала она вот что.

Она не пошла туда, где, по словам хозяина, была работа. Она сначала проверила, есть ли там работа вообще, и оказалось, что её там нет.

Всё вместе заняло у неё три колокола. Полтора из них она сидела и ничего не делала.

Я бы полез в подпол в первые полколокола и провёл бы там весь день, и, скорее всего, взял бы: рано или поздно оно бы вышло на меня само. И это была бы честная работа на восемь колоколов вместо трёх, и я бы её так и записал, и остался бы доволен.

За эти три колокола она ни разу не пошутила.

Я стоял у забора и смотрел.

Хозяина она называла по имени. Соседку, которая вышла посмотреть, тоже. Мальчишку, который принёс золу, — тоже, и мальчишка принёс золу до того, как его попросили.

Я в этом дворе не знал никого и не узнал бы, даже если бы простоял тут до вечера.

Людей я раскладываю по тому, что они делают. Она их знает по именам, и это, оказывается, другая работа и другой инструмент, и я не понимаю, когда она успевает.

Дальше я стал раскладывать её саму и не смог.

Из тех, кто берёт чужое, чтобы выслужиться, — нет: она не сказала об этом никому в звене и не скажет.

Из тех, кто любит работу, — нет: она не получила от этого никакого удовольствия, она просто закончила и стала считать деньги.

Из тех, кому нужны деньги, — да, но это не тип, это все.

В первый раз за полтора года я понял, что не знаю про неё главного: откуда она умеет то, что умеет. В школе этому не учат. В звене она этого не делала ни разу, потому что в звене она второй нападающий и бьёт слева.

Хозяин отдал ей деньги в руки, и она отдала половину человеку, который шёл с нами, и он ушёл.

— Ты второй? В листе.

— Второй.

— А это которое у тебя за седмицу?

Юна подумала, шевеля губами.

— Третье.

Своё у неё из трёх было одно.

Мы пошли вверх, к школе, вдвоём, и на середине улицы она вернулась в свой обычный голос и стала рассказывать, как хозяин боялся спускаться в собственный подпол, и рассказывала она смешно.

У ворот она спросила:

— Ты чего сегодня наверх ходил?

— К мастеру. Узнать цену.

— И как?

— Семьдесят в год.

Юна присвистнула.

— Ты хоть на что копишь?

— На занятия.

— А, — сказала Юна. — Ну да. У тебя же одно.

назадназад
1 ... 44 45 46 47 48 ... 60
впередвперед