Второй круг я закрыл весной, в двенадцать лет, и закрыл его первым.
Первый день был звеньями, и я стоял в задней линии с четырьмя десятилетними, которых учил всю зиму.
Чужое звено пошло справа.
— Раст, назад! Ирма, держи!
Держали недолго.
Их защитник продавил нашего плечом, тот сел, и стало нас четверо на пятерых.
Я вышел вперёд.
Ткнул ближнего под руку, ушёл, пропустил его мимо и толкнул в спину.
Второй пошёл на меня прямо, и я сел на пятку, и его удар прошёл над головой.
Ударил снизу.
Мы взяли три падения к одному, и последнее падение было моё: я успел первым и всё равно получил в плечо на выходе, и упал, и встал.
Второй день был по одному, и я взял свои три касания у всех троих.
Верн смотрел, отмечал и ничего не говорил, а когда объявляли, назвал меня первым и после этого посмотрел на меня дольше, чем на остальных.
Про распределение он вызвал меня сам, на другой день, к себе.
— Тебя берут в нападение, — сказал он.
Я стоял.
— Второй год подряд одно и то же, — сказал Верн. — Иди уже, спрашивай.
* * *
Готовился я четыре вечера, как в прошлый раз, и подготовил другое.
В прошлый раз я собирал доводы. У меня было четыре пункта, и я проговорил их двадцать раз, и он не дослушал ни одного.
Теперь я решил, что скажу одно.
Одну просьбу. Место разведчика. Про парный клинок — ни слова: это была ошибка прошлого разговора, и я её нашёл.
Всё остальное я оставил.
Я даже не стал выбирать время. Просто дождался утра, когда он выйдет из северной двери, и встал так, чтобы он меня видел и не загораживать дорогу, — как в прошлый раз.
Он вышел до колокола.
Увидел меня и остановился сам.
Этого не было в прошлый раз, и я сбился.
— Наставник Кетт. Я прошу место разведчика.
— Хорошо.
Я стоял с открытым ртом.
У меня было заготовлено, что говорить дальше, если он спросит, — и про дальнюю станцию, и про Верна, и про то, что я вырос у гнезда, — и всё это стало ненужным за одно слово.
— Хорошо? — переспросил я.
— Хорошо. — Он посмотрел мимо меня, в сторону ворот, как смотрел всегда. — С осени. До осени ходишь ко мне два вечера в седмицу. Свои вечера, не школьные.
— Понял.
— Не понял, — сказал Кетт. — Свои — значит, ты в эти вечера не зарабатываешь. У Тайсы ты сколько берёшь?
— Два вечера.
— Теперь не берёшь.
Я посчитал в уме.
Два вечера у Тайсы — это двадцать медных в седмицу, восемьдесят в месяц. Почти весь мой доход, кроме писем.
— Понял, — сказал я во второй раз, и во второй раз это было правдой.
Он кивнул и пошёл.
* * *
Я догнал его через три шага, как в прошлый раз.
— Наставник Кетт.
Он не остановился.
— Год назад вы мне отказали. Я хочу знать за что.
И вот тут он остановился.
Повернулся ко мне и в первый раз за всё время посмотрел не мимо, а в лицо.
— Ты решил, что за стиль, — сказал он.
— Да.
— Я так и понял. Ты в этом году ни разу не взял в руки вторую деревяшку.
Я стоял.
Он это видел.
Он год со мной не разговаривал и не смотрел в мою сторону, и он знал, что я убрал книгу на дно мешка.
— Я тебе тогда сказал: не с твоим кругом, — сказал Кетт. — Это про стиль было правдой. Тебе с твоим кругом парный клинок брать рано, ты себя покалечишь. Ты, я слышал, и так попробовал.
— Попробовал.
— Ключица?
— Ключица.
— Ну вот.
Он помолчал.
— Только отказал я не за это.
* * *
— Разведчик приносит то, чего никто, кроме него, не видел, — сказал Кетт. — Ты это знаешь.
— Знаю.
— И думаешь, что работа в том, чтобы увидеть.
— Разве нет?
— Увидеть — половина. И половина эта лёгкая: ей за год учат кого угодно, у кого глаза на месте. — Он смотрел на меня и не отводил взгляда, и мне от этого было неудобно. — Вторая половина в том, чтобы принести то, что им нужно.
— Я знаю. Мне это объясняли.
— Кто?
— Разведчица у нас в деревне. Игни.
— И что она сказала?
Я ответил дословно, потому что помню дословно.
— Что упускают не то, чего не видели. Упускают то, что видели и решили, что мелочь. А что мелочь — решает не тот, кто смотрел, а тот, кого там не было.
Кетт слушал, не перебивая.
— Хорошая женщина, — сказал он. — Дальше.
— Дальше я составил списки. По списку на каждое место в отряде: что нужно защитнику, что нападающим, что задней линии, что командиру.
— Составил?
— Пять списков. Я их два года веду.
— Покажешь как-нибудь. — Он сказал это без насмешки. — А теперь скажи мне, кто в твоём звене стоял в задней линии на этом экзамене.
— Я.
— А до тебя? В прошлом году?
Я подумал.
— Барт.
— А почему Барт?
Я открыл рот и остановился.
Барт стоял в задней линии, потому что его туда ставил Верн. Почему туда ставил — я не знал. Я никогда об этом не думал: место распределяет наставник, это не моё дело.
— Не знаю.
— Барт хуже всех в вашем звене слышал, — сказал Кетт. — У него ухо после болезни. Его ставили назад, чтобы он смотрел, а не слушал.
Я стоял.
Я год стоял с Бартом в одном звене и не знал этого.
— Ты составил пять списков, — сказал Кетт. — Ты написал в них, что нужно защитнику вообще, нападающему вообще, командиру вообще. Всё правильно написал, я даже верю, что хорошо.
Он сделал шаг ко мне.
— А отряду не нужно, что нужно защитнику вообще. Отряду нужно, что нужно Тевесу, у которого правое плечо ниже. И Ирсе, которая отвечает через раз. И Барту, который не слышит.
* * *
— Я это могу выучить, — сказал я.
— Можешь. — Кетт кивнул. — За седмицу выучишь про пятерых. Ты быстрый, я вижу.
— Тогда в чём…
— В том, что ты не выучил.
Он сказал это спокойно, и я не нашёл, что ответить.
— Ты полтора года был в этой школе и не знал, как зовут двоих в твоём звене, — сказал Кетт. — Не потому, что глупый. Ты не глупый. А потому, что тебе это было не нужно.
Он опять посмотрел мимо меня, в сторону ворот.
— Я тогда увидел мальчика, который хочет идти впереди.
— Это место такое.
— Это место такое, — согласился он. — Только идти впереди можно по двум причинам. Одни идут, потому что за спиной четверо и без тебя они не увидят. Другие — потому что впереди никого нет и никто не мешает.
Он замолчал.
— Ты был из вторых. Тебе не место было нужно. Тебе нужно было место, где можно быть одному, и ты нашёл единственное такое во всей школе.
* * *
Я стоял и проверял это на прочность, как проверяю всё.
Проверить надо было одно: правда или нет.
Я перебрал доводы против.
Я хотел это место, потому что его назвал отец. Проверил — и отбросил: отец назвал, а хотел я сам, и хотел с той минуты, как впервые встал на дальней станции.
Я хотел его, потому что я в нём хорош. Тоже правда, и тоже не отменяет.
Я стал вспоминать, как думал об этом месте весь год, и вспомнил, что думал так: там никто не смотрит, там не надо ни с кем стоять, там тебя оценивают по тому, что ты принёс, а не по тому, как ты со всеми.
Это была мысль человека, которому мешают люди.
Не сломалось.
— Я об этом не знал, — сказал я.
— Знаю, — сказал Кетт. — Потому и не объяснил тогда. Если бы объяснил, ты бы за седмицу выучил имена и пришёл ко мне обратно.
Я вспомнил, что именно это и сделал.
За два вечера, с помощью Юны, все сорок.
Он посмотрел на меня и, по-моему, понял.
— Ну вот, — сказал Кетт. — А толку?
— Тогда почему сейчас берёте?
Он пошёл дальше по своему кругу, и я пошёл рядом, потому что он не сказал не идти.
— Ты в этом году отдал девочке из чужого круга то, что тебе самому было нужно, — сказал он. — За месяц до собственного разговора со мной.
— Вы поэтому?
— Я поэтому посмотрел ещё раз.
Он шёл, и я шёл.
— Это можно проверить. Слова проверить нельзя, а это можно: у тебя было одно, ты отдал его человеку, который тебе за это ничего не должен, и не взял ничего взамен.
Он остановился у угла.
— Не думай, что я тебя за это похвалил. Ты за год ни разу не спросил, почему тебе отказали, у того единственного человека, который знал ответ, — у меня. Ты год чинил то, что придумал сам. Разведчик так не работает.
— Я спрашивал. Тогда, сразу.
— Ты спросил один раз и ушёл, — сказал Кетт. — Приходи с осени. Два вечера. Свои.
И пошёл дальше.
* * *
К Тайсе я пошёл в тот же день.
— Мне придётся отказаться от вечеров.
Она дописала строку.
— От двух?
— От двух.
— С какого числа?
— С осени.
Она отметила что-то в своём столбце, и это заняло у неё меньше времени, чем у меня заняло дойти до её двери.
— Кто вместо тебя?
Я не подумал об этом.
— Не знаю.
— Найди, — сказала Тайса. — Мне переписывать надо к пятому дню, а не искать, кто это будет делать.
Я нашёл: младший из спальни, из тех, кого я учил на дворе, писал коряво, но ровно, и я два вечера сидел с ним и показывал, как держать столбец.
Он взял мои два вечера и мои двадцать медных в седмицу и был очень доволен.
Считалось так: восемьдесят медных в месяц я теперь не зарабатываю, а трачу.
Не деньгами — временем.
Два вечера с Кеттом стоят мне ровно столько же, сколько стоил бы год отработки, разложенный по месяцам, и я сначала посчитал это в медяках, а потом бросил считать в медяках, потому что понял, что цифра ничего не объясняет.
* * *
Сейт нашёл меня сам на другой день.
— Взял, значит.
— Взял.
— Ну, — сказал он и почесал бровь. — Он в этот год никого не собирался.
— Откуда знаешь?
— Он сказал. В начале весны сказал: в этот год никого.
Он сказал это без всякого нажима, просто сообщил, как сообщил год назад про копунов.
Потом добавил:
— Ты не думай, я не к тому, что ты место занял. Мне-то что.
Я стоял и разбирал, зачем он тогда это сказал.
Разобрал только одно: он говорил то, что знал, и не считал, как это будет выглядеть. Я так не умею и, кажется, не научусь.
* * *
Вечером я достал связку и нашёл вторую дощечку.
Записи двухлетней давности, Крагмор, зима. Я тогда вернулся с обхода с Игни и записал всё, что запомнил, пока не стёрлось.
Шесть строк.
Пятую я перечитал трижды.
Важное — это не то, что важно тебе. Важное — то, что нужно тому, кого там не было.
Ниже, моей рукой, стояло: составить список по местам.
Игни сказала мне это два года назад.
Она сказала мне ровно то же самое, что сегодня сказал Кетт, теми же словами, и сказала бесплатно, за один обход, в девять лет.
Я записал это как сведения и решил задачу тем способом, каким решаю все задачи: составил списки.
Мне было девять, и списки казались решением.
Я сидел с дощечкой и считал, во что мне обошлось не понять фразу, которую мне сказали дословно.
Год школы. Год отработки. Тридцать серебряных. Зима, в которую я спал по четыре часа. Полгода, за которые я перестал считать деньги и не заметил этого.
Внизу четвёртой дощечки, под строкой про четыре стороны, оставалось место.
Я подновил воск и написал.
Мне сказали это два года назад. Я услышал и записал.
Услышать — не то же, что понять. Понять — не то же, что сделать.
Потом посмотрел на строку про четыре стороны, которая стояла выше, и подумал, что обе строки — про одно и то же, и что первую я тоже написал сам, и тоже не понял.