Первый круг длится полгода, и последние два месяца он состоит из одного и того же.
Стойки. Шаги. Удары по столбу — сто в день правой, сто левой, счёт вслух. Пары через день. Бег с мешком по кругу двора, и мешок каждую седмицу тяжелее на ладонь песка.
По третьим дням грамота и счёт, где я сидел и делал чужие задания за одно письмо в счёт будущего.
Вечером дежурства. После дежурства я писал письма, а когда писем не было — переписывал у Тайсы.
Спал я к тому времени часов пять.
В конце лета я поймал себя на том, что перестал уставать так, как уставал весной. Мешок с песком я поднимал над головой с середины лета, а к концу — проносил двадцать шагов и не менял руку.
Это была первая вещь в двух моих жизнях, которую сделало со мной время, а не голова.
Про экзамен объявили за седмицу.
Кто сдаёт — уходит на второй круг. Кто не сдаёт — остаётся на первом ещё на полгода и сдаёт зимой.
* * *
Накануне в спальне не спали.
— Мне брат сказал, там трое смотрят. Бирн и ещё двое.
— Кто?
— Не знаю. Кетт вроде.
— Кетт на первый круг не ходит.
— А ты откуда знаешь?
— Знаю.
— Слышь, а если я упаду, это считается?
— Смотря как упадёшь.
— Ну как. Упаду и всё.
— Тогда считается.
— А если он меня толкнул?
— Тогда всё равно считается, дурень, ты же упал.
Кто-то в дальнем конце сказал, что ему всё равно, потому что он и так тут второй год.
Кто-то сказал, чтобы заткнулись.
Через какое-то время стало тихо, и в этой тишине было слышно, что не спит примерно половина.
Я лежал и делал то, что делал перед приливом: раскладывал по порядку то, что от меня зависит, и отдельно то, что нет.
От меня зависело: не начинать первым, не бить туда, где стоят, беречь левую.
Не зависело: кого мне поставят.
* * *
Экзамен шёл во дворе, с утра, по номерам.
Смотрели трое: Бирн и двое, которых я до этого не видел. Один сидел, второй стоял и всё время что-то писал.
Дрались до трёх касаний, пары объявляли перед выходом, отдыха между схватками почти не было.
Мою первую пару объявили седьмой.
— Сорок первый, девятый.
Девятый был крупный и медленный, и я знал про него всё, потому что стоял против него шесть раз за лето.
Он замахнулся широко.
Я вошёл под руку.
Ткнул.
Отскочил.
— Есть.
Он пошёл злее и оттеснил меня к краю круга, где нельзя уходить вбок, потому что вбок стоят люди.
Я дал ему подойти вплотную.
Развернулся вокруг него, как вокруг столба, и толкнул в спину.
Он вышел из круга сам.
— Есть. Всё.
Вторая пара была через два боя.
Двадцать восьмой.
Он ждал меня всё лето, и я всё лето не шёл, и на этот раз он вышел и сразу стал бить туда, куда я ухожу, не глядя, — просто закрыл мне левую сторону и держал её закрытой.
Я ушёл вправо, чего не делаю.
Он достал меня в бок с разворота.
— Есть.
Больно.
Дышать стало наполовину.
Я отступил, он пошёл следом, и я понял, что он собирается кончить всё быстро, пока я не выровнял дыхание.
Тогда я сел.
Не упал — сел, на пятку, низко, и его удар прошёл над головой, и он оказался надо мной, растянутый, с открытым всем.
Я ткнул снизу вверх, в живот.
— Есть.
Третий раз мы стояли долго.
Он ждал. Я ждал.
Кто-то из смотрящих сказал: «Ну».
Я двинул левым плечом, будто ухожу влево.
Он клюнул.
Я ушёл вправо и достал его в спину раньше, чем он вернулся.
— Есть. Всё.
Я отошёл к стене, сел на корточки и держался за бок, пока не перестало резать.
Рубаха липла. Во рту было солоно. Ладонь ободрана о рукоять, и я на неё смотрел, потому что смотреть на что-то надо.
* * *
Пока я сидел у стены, во дворе шли чужие пары, и я смотрел на них, потому что смотреть было полезнее, чем не смотреть.
Тот, что писал, время от времени говорил второму вполголоса, и до стены долетало.
— Этот держит.
— Этот держит, но у него ноги стоят.
— Ну, ноги.
— Ноги, — сказал второй, и они замолчали до конца схватки.
В четвёртой паре после меня мальчик из наших пропустил все три касания подряд и не отошёл, когда сказали «всё».
Он стоял с деревяшкой в руке и смотрел на Бирна.
— Ещё раз, — сказал он.
— Всё.
— Я могу ещё.
— Всё, — сказал Бирн. — Зимой.
Мальчик отошёл к стене, сел рядом со мной, и мы сидели молча, и он дышал ртом, и через какое-то время стало слышно, что он не только дышит.
Я не повернул головы, потому что не знал, что делают в таких случаях.
Он посидел и ушёл раньше, чем объявили следующую пару.
Я запомнил его номер и не мог вспомнить, как его зовут, хотя писал ему письмо домой в начале лета.
* * *
Последнюю пару объявили после полудня.
— Сорок первый, семнадцатый.
Семнадцатый был Сейт.
Я знал, как он дерётся, — видел трижды, — и знал, что он тяжелее меня и работает ровно, без рывков, и не ошибается по мелочи.
Он вышел и сказал:
— Ты бок держи. Я туда не буду.
И не стал.
Мы стояли друг против друга, наверное, дольше, чем любая пара в тот день. Он не лез. Я не лез.
Потом он двинулся первым, и это было хорошо сделано — он пошёл не на меня, а на то место, куда мне удобно уходить, и мне пришлось уходить туда, куда неудобно.
Я ушёл.
Он достал плечо.
— Есть.
Второй раз я подпустил его ближе, чем нужно, и это сработало: вплотную ему было тесно, а мне нет.
Ткнул под локоть.
— Есть.
Третий раз он сделал шаг, остановился, и я поверил, что он остановился.
Он не остановился.
Дерево пришло в грудь, и воздух кончился весь и сразу.
Я сел на землю.
— Есть. Всё.
Он подал мне руку, я взял, он поднял.
— Хорошо ушёл во второй, — сказал Сейт. — Я думал, тебя там нет.
И пошёл к своим, и его хлопали по спине, и он говорил им что-то, отчего они смеялись, и всё это заняло у него меньше времени, чем у меня — встать.
Я проиграл ему два касания из трёх.
Это была моя единственная проигранная пара за день.
* * *
Сдали девятнадцать из шестидесяти.
Я стоял в строю и слушал, как читают номера, и услышал свой третьим.
Дальше Бирн отпустил тех, кто не сдал, и они не ушли, а остались стоять, потому что уйти со двора без команды нельзя.
И тогда он сказал то, что сказал.
— Сорок первый. Выйди.
Я вышел.
— Смотрите на него.
Сорок человек посмотрели.
— Он у меня самый мелкий в наборе. Он не поднял мешок в первый день. Он проиграл сегодня пару.
Бирн повернулся к строю.
— И он сдал третьим. Потому что он полгода делал то, что ему говорят, и ещё столько же сверху. Половина из вас сильнее него. Ни один из вас не работал столько, сколько он.
Он помолчал.
— Стать. Разойтись.
Строй распался.
Я стоял на месте ещё какое-то время и ждал чего-то, чего сам не мог назвать.
В прошлой жизни я хотел этого лет с семи и не получил ни разу — чтобы вслух, при всех, взрослым голосом, за то, что я делаю, а не за то, что я такой уродился.
Я получил это в десять лет посреди утоптанного двора и стоял с этим один.
* * *
Первое, что случилось, было не при мне.
Я узнал про это через Кира, который пришёл вечером менять чей-то ремень и заодно сказал:
— А тебя, слышь, обсуждают.
— Как?
— Ну как. Говорят.
— Что говорят?
Кир пожал плечами и посмотрел на мою койку.
— Я тебе так скажу. Если бы он сказал «сорок первый молодец», это одно. А он сказал «половина из вас сильнее, а вы не работали». Это уже про них, а не про тебя.
Он подумал.
— Меняешь ремень?
— Нет.
— Ну как хочешь.
* * *
Дальше это шло медленно, и его почти не было видно.
Никто мне ничего не сказал.
Никто не толкнул в спину, не спрятал вещи, не сказал ничего вслед. За две седмицы после экзамена со мной обошлись ровно так же, как обходились до него: здоровались, отвечали, двигались, когда я проходил.
Изменилось другое.
В первую седмицу я получил два заказа на письмо вместо шести.
Во вторую — один.
Я сначала решил, что это обоз: пишут перед обозом, а обоз ушёл. Проверил по числам — не сходилось: в прошлый раз между обозами заказов было девять.
Тогда я стал смотреть, кто перестал приходить.
Перестали приходить те, кто был в строю в тот день. То есть все.
Через три седмицы ко мне пришёл один из тех, кто не сдал, и попросил письмо, и, пока диктовал, сказал, глядя в сторону:
— Ты только это. Не рассказывай никому, что я к тебе ходил.
— Не буду.
— Я не потому, что ты. Просто.
Он ушёл, а я сидел с его тремя медными и считал.
Раньше выходило шестьдесят два за месяц. В этот месяц вышло двадцать восемь.
Тридцать четыре медных — это четыре дня моей отработки, отданные обратно.
Признание оказалось не бесплатным и не дешёвым: у него была цена в меди, и я мог её посчитать.
Я пошёл к Тайсе просить вечеров.
— Мне нужно больше переписки.
Она дописала строку.
— Сколько было?
— Два вечера в седмицу.
— Значит, два и есть.
— Я могу четыре.
— Мне не нужно четыре. — Она подняла перо и посмотрела на него, а не на меня. — Мне нужно, чтобы к пятому дню было переписано. Ты переписываешь за два.
— Тогда дайте чужую работу.
— Чужую работу делает тот, чья она.
Я стоял.
Она отложила перо, и я решил, что сейчас будет что-то ещё, и оно было.
— Если у тебя денег не хватает, — сказала Тайса, — это не ко мне. Это в гильдию. Там дают вперёд.
— Под запись?
— Под запись.
Она вернулась к столбцам.
Я вышел и в тот же вечер пересчитал всё заново, до последнего медяка, и вышло, что до весны я дотяну и без гильдии, если не покупать бумагу и не менять рубаху.
Рубаху я потом всё-таки поменял, потому что старая порвалась на плече в том месте, где её рвал ещё двадцать восьмой.
* * *
Рен подошёл сам на четвёртой седмице.
Он мялся, что было на него непохоже.
— Слушай. Ты не обижайся.
— Я не обижаюсь.
— Я знаю, что ты не обижаешься. — Он сел рядом и стал ковырять землю носком. — Тебе Бирн сказал — ну, при всех. Ты стоял и слушал.
— Что я должен был сделать?
— Не знаю. — Он честно подумал. — Я бы поржал, что ли. Сказал бы, что он врёт, что я не работал, что я так, дурака валял.
— Это было бы неправдой.
— Ну и что.
Он сказал это и сам удивился, что сказал, и стал объяснять.
— Смотри. Ты стоял и слушал, и по тебе было видно, что ты с ним согласен. Ты правда полгода как бешеный. Все это видели. Но ты стоял и был согласен, что ты работал, а они нет.
— Я и был согласен.
— Вот, — сказал Рен. — Вот в этом.
Он посидел ещё, поднялся и напоследок хлопнул меня по плечу, и хлопнул как всегда, и это было единственное, что за эти седмицы осталось прежним.
Я сидел и разбирал.
Выходило так: Бирн сказал правду, я согласился с правдой, и от этого тридцать девять человек стали хуже, а я стал лучше, и сделал это не я, но заплатили они, а счёт пришёл мне.
Я перебрал, где здесь можно было поступить иначе, и нашёл только одно место: не стоять с прямой спиной. Сгорбиться, отвести глаза, сделать вид, что мне неловко.
То есть соврать телом.
Я записал это себе как задачу, потому что решить её тогда не смог.
* * *
Первый круг закрылся в конце листопада, и девятнадцать сдавших перевели.
Нас перевели не в другое здание и не в другую спальню — перевели в другое расписание.
Утро у второго круга начиналось на час раньше, и двор у нас был другой, дальний, и на общем дворе мы теперь бывали только вечером.
Из моего угла — того, где стена держит солнце и где стояли Рен и его четверо, — на второй круг ушли двое: я и Сейт.
Я подошёл туда в первый же вечер, как ходил всё лето.
Место было занято.
Не нарочно: там стояли те же люди, и просто стояли плотнее, и там, где раньше находилось место само, теперь его не находилось, потому что никто не сделал полшага.
Рен увидел меня и подвинулся.
Я посмотрел на полшага, которые он для меня сделал, и на то, что кроме него никто не двинулся.
Постоял.
Потом сказал, что мне на дежурство, и пошёл на другую сторону двора, где стена стоит в тени и где вечером никого нет, и просидел там до колокола.