Глава 30. В пример.
Глава 28 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 30. В пример.

Глава 28

Глава 30. В пример.

Первый круг длится полгода, и последние два месяца он состоит из одного и того же.

Стойки. Шаги. Удары по столбу — сто в день правой, сто левой, счёт вслух. Пары через день. Бег с мешком по кругу двора, и мешок каждую седмицу тяжелее на ладонь песка.

По третьим дням грамота и счёт, где я сидел и делал чужие задания за одно письмо в счёт будущего.

Вечером дежурства. После дежурства я писал письма, а когда писем не было — переписывал у Тайсы.

Спал я к тому времени часов пять.

В конце лета я поймал себя на том, что перестал уставать так, как уставал весной. Мешок с песком я поднимал над головой с середины лета, а к концу — проносил двадцать шагов и не менял руку.

Это была первая вещь в двух моих жизнях, которую сделало со мной время, а не голова.

Про экзамен объявили за седмицу.

Кто сдаёт — уходит на второй круг. Кто не сдаёт — остаётся на первом ещё на полгода и сдаёт зимой.

* * *

Накануне в спальне не спали.

— Мне брат сказал, там трое смотрят. Бирн и ещё двое.

— Кто?

— Не знаю. Кетт вроде.

— Кетт на первый круг не ходит.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю.

— Слышь, а если я упаду, это считается?

— Смотря как упадёшь.

— Ну как. Упаду и всё.

— Тогда считается.

— А если он меня толкнул?

— Тогда всё равно считается, дурень, ты же упал.

Кто-то в дальнем конце сказал, что ему всё равно, потому что он и так тут второй год.

Кто-то сказал, чтобы заткнулись.

Через какое-то время стало тихо, и в этой тишине было слышно, что не спит примерно половина.

Я лежал и делал то, что делал перед приливом: раскладывал по порядку то, что от меня зависит, и отдельно то, что нет.

От меня зависело: не начинать первым, не бить туда, где стоят, беречь левую.

Не зависело: кого мне поставят.

* * *

Экзамен шёл во дворе, с утра, по номерам.

Смотрели трое: Бирн и двое, которых я до этого не видел. Один сидел, второй стоял и всё время что-то писал.

Дрались до трёх касаний, пары объявляли перед выходом, отдыха между схватками почти не было.

Мою первую пару объявили седьмой.

— Сорок первый, девятый.

Девятый был крупный и медленный, и я знал про него всё, потому что стоял против него шесть раз за лето.

Он замахнулся широко.

Я вошёл под руку.

Ткнул.

Отскочил.

— Есть.

Он пошёл злее и оттеснил меня к краю круга, где нельзя уходить вбок, потому что вбок стоят люди.

Я дал ему подойти вплотную.

Развернулся вокруг него, как вокруг столба, и толкнул в спину.

Он вышел из круга сам.

— Есть. Всё.

Вторая пара была через два боя.

Двадцать восьмой.

Он ждал меня всё лето, и я всё лето не шёл, и на этот раз он вышел и сразу стал бить туда, куда я ухожу, не глядя, — просто закрыл мне левую сторону и держал её закрытой.

Я ушёл вправо, чего не делаю.

Он достал меня в бок с разворота.

— Есть.

Больно.

Дышать стало наполовину.

Я отступил, он пошёл следом, и я понял, что он собирается кончить всё быстро, пока я не выровнял дыхание.

Тогда я сел.

Не упал — сел, на пятку, низко, и его удар прошёл над головой, и он оказался надо мной, растянутый, с открытым всем.

Я ткнул снизу вверх, в живот.

— Есть.

Третий раз мы стояли долго.

Он ждал. Я ждал.

Кто-то из смотрящих сказал: «Ну».

Я двинул левым плечом, будто ухожу влево.

Он клюнул.

Я ушёл вправо и достал его в спину раньше, чем он вернулся.

— Есть. Всё.

Я отошёл к стене, сел на корточки и держался за бок, пока не перестало резать.

Рубаха липла. Во рту было солоно. Ладонь ободрана о рукоять, и я на неё смотрел, потому что смотреть на что-то надо.

* * *

Пока я сидел у стены, во дворе шли чужие пары, и я смотрел на них, потому что смотреть было полезнее, чем не смотреть.

Тот, что писал, время от времени говорил второму вполголоса, и до стены долетало.

— Этот держит.

— Этот держит, но у него ноги стоят.

— Ну, ноги.

— Ноги, — сказал второй, и они замолчали до конца схватки.

В четвёртой паре после меня мальчик из наших пропустил все три касания подряд и не отошёл, когда сказали «всё».

Он стоял с деревяшкой в руке и смотрел на Бирна.

— Ещё раз, — сказал он.

— Всё.

— Я могу ещё.

— Всё, — сказал Бирн. — Зимой.

Мальчик отошёл к стене, сел рядом со мной, и мы сидели молча, и он дышал ртом, и через какое-то время стало слышно, что он не только дышит.

Я не повернул головы, потому что не знал, что делают в таких случаях.

Он посидел и ушёл раньше, чем объявили следующую пару.

Я запомнил его номер и не мог вспомнить, как его зовут, хотя писал ему письмо домой в начале лета.

* * *

Последнюю пару объявили после полудня.

— Сорок первый, семнадцатый.

Семнадцатый был Сейт.

Я знал, как он дерётся, — видел трижды, — и знал, что он тяжелее меня и работает ровно, без рывков, и не ошибается по мелочи.

Он вышел и сказал:

— Ты бок держи. Я туда не буду.

И не стал.

Мы стояли друг против друга, наверное, дольше, чем любая пара в тот день. Он не лез. Я не лез.

Потом он двинулся первым, и это было хорошо сделано — он пошёл не на меня, а на то место, куда мне удобно уходить, и мне пришлось уходить туда, куда неудобно.

Я ушёл.

Он достал плечо.

— Есть.

Второй раз я подпустил его ближе, чем нужно, и это сработало: вплотную ему было тесно, а мне нет.

Ткнул под локоть.

— Есть.

Третий раз он сделал шаг, остановился, и я поверил, что он остановился.

Он не остановился.

Дерево пришло в грудь, и воздух кончился весь и сразу.

Я сел на землю.

— Есть. Всё.

Он подал мне руку, я взял, он поднял.

— Хорошо ушёл во второй, — сказал Сейт. — Я думал, тебя там нет.

И пошёл к своим, и его хлопали по спине, и он говорил им что-то, отчего они смеялись, и всё это заняло у него меньше времени, чем у меня — встать.

Я проиграл ему два касания из трёх.

Это была моя единственная проигранная пара за день.

* * *

Сдали девятнадцать из шестидесяти.

Я стоял в строю и слушал, как читают номера, и услышал свой третьим.

Дальше Бирн отпустил тех, кто не сдал, и они не ушли, а остались стоять, потому что уйти со двора без команды нельзя.

И тогда он сказал то, что сказал.

— Сорок первый. Выйди.

Я вышел.

— Смотрите на него.

Сорок человек посмотрели.

— Он у меня самый мелкий в наборе. Он не поднял мешок в первый день. Он проиграл сегодня пару.

Бирн повернулся к строю.

— И он сдал третьим. Потому что он полгода делал то, что ему говорят, и ещё столько же сверху. Половина из вас сильнее него. Ни один из вас не работал столько, сколько он.

Он помолчал.

— Стать. Разойтись.

Строй распался.

Я стоял на месте ещё какое-то время и ждал чего-то, чего сам не мог назвать.

В прошлой жизни я хотел этого лет с семи и не получил ни разу — чтобы вслух, при всех, взрослым голосом, за то, что я делаю, а не за то, что я такой уродился.

Я получил это в десять лет посреди утоптанного двора и стоял с этим один.

* * *

Первое, что случилось, было не при мне.

Я узнал про это через Кира, который пришёл вечером менять чей-то ремень и заодно сказал:

— А тебя, слышь, обсуждают.

— Как?

— Ну как. Говорят.

— Что говорят?

Кир пожал плечами и посмотрел на мою койку.

— Я тебе так скажу. Если бы он сказал «сорок первый молодец», это одно. А он сказал «половина из вас сильнее, а вы не работали». Это уже про них, а не про тебя.

Он подумал.

— Меняешь ремень?

— Нет.

— Ну как хочешь.

* * *

Дальше это шло медленно, и его почти не было видно.

Никто мне ничего не сказал.

Никто не толкнул в спину, не спрятал вещи, не сказал ничего вслед. За две седмицы после экзамена со мной обошлись ровно так же, как обходились до него: здоровались, отвечали, двигались, когда я проходил.

Изменилось другое.

В первую седмицу я получил два заказа на письмо вместо шести.

Во вторую — один.

Я сначала решил, что это обоз: пишут перед обозом, а обоз ушёл. Проверил по числам — не сходилось: в прошлый раз между обозами заказов было девять.

Тогда я стал смотреть, кто перестал приходить.

Перестали приходить те, кто был в строю в тот день. То есть все.

Через три седмицы ко мне пришёл один из тех, кто не сдал, и попросил письмо, и, пока диктовал, сказал, глядя в сторону:

— Ты только это. Не рассказывай никому, что я к тебе ходил.

— Не буду.

— Я не потому, что ты. Просто.

Он ушёл, а я сидел с его тремя медными и считал.

Раньше выходило шестьдесят два за месяц. В этот месяц вышло двадцать восемь.

Тридцать четыре медных — это четыре дня моей отработки, отданные обратно.

Признание оказалось не бесплатным и не дешёвым: у него была цена в меди, и я мог её посчитать.

Я пошёл к Тайсе просить вечеров.

— Мне нужно больше переписки.

Она дописала строку.

— Сколько было?

— Два вечера в седмицу.

— Значит, два и есть.

— Я могу четыре.

— Мне не нужно четыре. — Она подняла перо и посмотрела на него, а не на меня. — Мне нужно, чтобы к пятому дню было переписано. Ты переписываешь за два.

— Тогда дайте чужую работу.

— Чужую работу делает тот, чья она.

Я стоял.

Она отложила перо, и я решил, что сейчас будет что-то ещё, и оно было.

— Если у тебя денег не хватает, — сказала Тайса, — это не ко мне. Это в гильдию. Там дают вперёд.

— Под запись?

— Под запись.

Она вернулась к столбцам.

Я вышел и в тот же вечер пересчитал всё заново, до последнего медяка, и вышло, что до весны я дотяну и без гильдии, если не покупать бумагу и не менять рубаху.

Рубаху я потом всё-таки поменял, потому что старая порвалась на плече в том месте, где её рвал ещё двадцать восьмой.

* * *

Рен подошёл сам на четвёртой седмице.

Он мялся, что было на него непохоже.

— Слушай. Ты не обижайся.

— Я не обижаюсь.

— Я знаю, что ты не обижаешься. — Он сел рядом и стал ковырять землю носком. — Тебе Бирн сказал — ну, при всех. Ты стоял и слушал.

— Что я должен был сделать?

— Не знаю. — Он честно подумал. — Я бы поржал, что ли. Сказал бы, что он врёт, что я не работал, что я так, дурака валял.

— Это было бы неправдой.

— Ну и что.

Он сказал это и сам удивился, что сказал, и стал объяснять.

— Смотри. Ты стоял и слушал, и по тебе было видно, что ты с ним согласен. Ты правда полгода как бешеный. Все это видели. Но ты стоял и был согласен, что ты работал, а они нет.

— Я и был согласен.

— Вот, — сказал Рен. — Вот в этом.

Он посидел ещё, поднялся и напоследок хлопнул меня по плечу, и хлопнул как всегда, и это было единственное, что за эти седмицы осталось прежним.

Я сидел и разбирал.

Выходило так: Бирн сказал правду, я согласился с правдой, и от этого тридцать девять человек стали хуже, а я стал лучше, и сделал это не я, но заплатили они, а счёт пришёл мне.

Я перебрал, где здесь можно было поступить иначе, и нашёл только одно место: не стоять с прямой спиной. Сгорбиться, отвести глаза, сделать вид, что мне неловко.

То есть соврать телом.

Я записал это себе как задачу, потому что решить её тогда не смог.

* * *

Первый круг закрылся в конце листопада, и девятнадцать сдавших перевели.

Нас перевели не в другое здание и не в другую спальню — перевели в другое расписание.

Утро у второго круга начиналось на час раньше, и двор у нас был другой, дальний, и на общем дворе мы теперь бывали только вечером.

Из моего угла — того, где стена держит солнце и где стояли Рен и его четверо, — на второй круг ушли двое: я и Сейт.

Я подошёл туда в первый же вечер, как ходил всё лето.

Место было занято.

Не нарочно: там стояли те же люди, и просто стояли плотнее, и там, где раньше находилось место само, теперь его не находилось, потому что никто не сделал полшага.

Рен увидел меня и подвинулся.

Я посмотрел на полшага, которые он для меня сделал, и на то, что кроме него никто не двинулся.

Постоял.

Потом сказал, что мне на дежурство, и пошёл на другую сторону двора, где стена стоит в тени и где вечером никого нет, и просидел там до колокола.

назадназад
1 ... 26 27 28 29 30 ... 60
впередвперед