Глава 16. Лук.
Глава 57 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 16. Лук.

Глава 57

Глава 16. Лук.

Отец в этот год работал у Гарта.

Не всё время — где придётся: у Гарта, на подвозе леса, на починке стены после осенних дождей. Подённая работа в Крагморе есть, её мало и она стоит десять-двенадцать медных за день взрослой работы, и это то же самое, что стоило четыре года назад, только теперь на неё стоит очередь.

Он ушёл затемно и вернулся затемно, и на восьмой день я пошёл с ним.

Не помогать — он бы не взял. Просто дошёл до фермы и обратно: дорога туда идёт мимо оврага, а к оврагу я хотел сходить.

По дороге он говорил.

Он говорит так же, как объяснял мне устройство лука для силков в шесть лет: не про то, что чувствует, а про то, как оно сделано.

— Отряд не распался. Хад держит.

— Как держит, если работы нет?

— Раз в седмицу собирает. Ходим за стену, смотрим тропы, чиним, что сломалось. Это не работа, за это не платят. Но собирается тот же состав, и все знают, кто где стоит.

— Зачем, если вниз не пускают?

— Затем, что откроют, — сказал отец. — А если не откроют, они всё равно останутся отрядом и пойдут куда-нибудь ещё.

Он подумал.

— Ворта нет. Больше никого не потеряли.

* * *

У оврага я спросил про гнездо.

Я готовил этот вопрос два дня и подготовил его как задание: сначала мелкое и проверяемое, потом крупнее, и всё — по его части, чтобы он отвечал как мастер, а не как отец.

— Докуда вы доходили?

— Третий этаж. Дальше не ходили.

— Никогда?

— Один раз спускались на четвёртый, вчетвером, и вернулись через два колокола.

— Что там?

— Ход шире и вниз. И тихо.

Он это сказал ровно, и по тому, как ровно, я понял, что «тихо» тут значит что-то определённое, и что мне это определённое сейчас не объяснят.

— А почему дальше не ходили?

Отец шёл и не остановился.

— Не велено, — сказал он.

Я подождал.

Он не добавил.

Он не сказал «опасно». Он не сказал «глубоко», «темно», «не окупается». Он сказал «не велено» — и сказал это тем же голосом, каким четыре года назад говорил, что к вечеру будет дождь.

— Кем не велено?

— Так заведено, — сказал отец.

И на этом кончил, и дальше мы шли молча, и я всю дорогу до фермы и обратно вертел в голове две вещи.

Первая: он ответил на «почему» словом, которое отвечает на «кто».

Вторая: он не заметил, что ответил не на то. Значит, для него это и есть ответ. Значит, он его не переспрашивал никогда, потому что не с чего было начать переспрашивать.

Пятнадцать лет человек ходит вниз и не спускается ниже третьего этажа, потому что не велено.

И никто в Крагморе за пятьдесят лет не спросил кем.

* * *

Ратушу, гильдию и храм у нас строили магией.

Я про это знал с рождения и никогда не думал: три каменных здания, остальные деревянные, и всё.

В этот приезд я подошёл к стене ратуши и посмотрел вблизи.

Камень идёт без швов.

Не «швы узкие» — их нет. Стена стоит одним куском, и углы у неё скруглённые изнутри, и по низу, где обычно кладут цоколь, ничего не подложено: стена просто входит в землю.

Я обошёл её всю и не нашёл ни одного места, где было бы видно, что это складывали.

Такое нельзя построить руками. Значит, это правда, и значит, здесь пятьдесят лет назад стоял человек, который умел так делать.

Я разбирал, чего мне тут не хватает, и не хватало вот чего: если один человек за один день может сделать дом, которого не сделает деревня за год, — то почему у нас три таких дома, а не тридцать?

Из этого следовало, что либо это очень дорого, либо таких людей очень мало.

Я выбрал первое: второе не проверить.

* * *

Мага я видел один раз, издалека, на девятый день.

Он вышел из ближнего дома у ратуши и пошёл к тропе, и с ним шли двое, и один из двоих нёс за ним что-то в чехле.

Он шёл медленно.

Не устало, не важно — медленно, как ходит человек, которому некуда торопиться: он и так придёт, когда придёт.

У калитки он остановился и что-то сказал тому, кто нёс чехол, и тот пошёл обратно в дом, а маг стоял и ждал.

Он простоял, наверное, полсотни вдохов.

Всё это время он ничего не делал. Он не смотрел по сторонам, не переступал, не поправлял одежду.

Я стоял за забором Тагды и считал, и на сорок втором вдохе он повернул голову и посмотрел на меня.

Просто посмотрел.

Потом вернулся, куда смотрел.

Ничего не произошло, и я стоял ещё какое-то время и разбирал, отчего мне от этого стало не по себе, и разобрал так: оттого, что он не удивился.

Взрослый человек, стоящий у чужого забора и глядящий на тебя, — это событие, и на него как-то реагируют. Он не отреагировал вообще.

Ему было ровно всё равно, что я там стою.

* * *

Вечером мать чинила ремень.

Она сидела у окна, пока было светло, и делала это так же, как делает всё, — не глядя на то, что делает: руки знают.

Я сидел напротив и смотрел на стенд.

Стенд стоит в углу, у сарайной стены, и на нём лежит лук.

Он лежал там всю мою жизнь.

Белое дерево, длинный, с плавным изгибом, и в рукояти три красных камня в ряд, вделанных заподлицо. Пыли на нём нет: его протирают.

Я четыре года не думал про него вообще, а тут посмотрел и посчитал.

Хороший лук в Тарне стоит серебряных десять — двенадцать, и это охотничий, и его берут за то, что он не поведётся за три года.

Оружие со вставленными камнями я видел в конторе Ротто, за перекладиной, на подставках, и там ничего не подписано, потому что подписывать незачем: такие вещи не выставляют в цену.

Простой звериный предмет — от двухсот.

Двести серебряных — это без малого семь лет моего обучения. Это почти весь мой долг.

Камней три.

Я не знаю, что значат камни, и я не знаю, что значит три, — но я знаю, как в этом мире устроена цена: чем больше в вещи того, что не изнашивается, тем она дороже, и растёт это не по одному.

И я знаю ещё одну вещь, которую знают все, кто хоть раз стоял у прилавка: такие вещи покупают знамёна, паки и торговые дома.

Их не покупают деревенские.

Их не дарят подросткам.

Я, кажется, посмотрел на него слишком долго.

— Считаешь? — сказала мать.

* * *

Она не подняла головы и не перестала шить.

— Считаю.

— И сколько вышло?

Я подумал, врать или нет, и решил, что нет.

— Не вышло. Я не знаю цены камням. Но без камней он стоит серебряных десять, а с камнями — больше двухсот, и это меньше, чем на самом деле.

Мать сделала ещё два стежка.

— Двести — это чей счёт?

— Городской. В Тарне так говорят про звериные вещи.

— Кто говорит?

— Продавцы.

— Значит, дороже.

Она положила ремень.

И спросила первой.

— Ты в лесу был?

— Был.

— Один?

— Один.

— Где шёл?

Я не сразу понял, что это уже другой разговор.

— От вырубки по старой тропе.

— Кто шёл первым?

Я открыл рот и закрыл.

— Я был один.

— Значит, ты и шёл первым. Я спрашиваю, кто шёл первым — ты или он.

Я стал вспоминать.

Я вышел на след и пошёл по нему, и шёл по нему два колокола, и нашёл его на втором колоколе, и он вышел на меня сам.

— Он.

— Сколько прошло, пока ты понял, что он тебя ведёт?

— Он меня не вёл.

— Он вышел на тебя сам. Ты шёл по следу, который он оставил, а он вышел там, где выбрал. Это называется — вёл. Сколько прошло?

Я посчитал.

— Я не понял вообще.

— Вот, — сказала мать.

Она взяла ремень обратно.

— Ты крикнул или показал?

— Я был один. Некому.

— В следующий раз будешь не один. Отвыкай.

* * *

Я сидел и не мог сложить то, что происходит.

Это были не материнские вопросы.

Мать за всю мою жизнь спросила меня про лес, наверное, раз двадцать, и все двадцать были: не промок ли, поел ли, не поздно ли.

А эти четыре вопроса я слышал раньше.

Я слышал их у северной двери школы, до колокола, на ходу, от человека, который смотрит мимо и обходит здание против солнца.

Что было справа от входа. Кто шёл первым. Сколько прошло, прежде чем ты понял. Ты сказал или показал.

Это не вопросы человека, который тревожится.

Это вопросы человека, который проверяет работу.

— Мам.

— М.

— Ты разведчица.

Она посмотрела на меня.

— Ты только сейчас понял?

* * *

Я сидел и пересобирал десять лет.

Она заметила Лизу за забором в пятидесяти шагах, сидя почти спиной. Я записал это в семь лет как «мать хорошо видит».

Она увидела ошибку в моей кисти, которой не видел отец, и сказала: кисть держат не силой, местом. Я записал это как «мать разбирается».

Она ни разу за всю мою жизнь не вышла за околицу дальше поля. Я записал это дважды, слово в слово, и оба раза как то, что её объясняет.

Она сидит вполоборота к калитке. Всегда. Я это заметил в этот приезд и решил, что привычка.

Она в прилив сняла лук со стенда и натянула его за три удара сердца.

Три удара сердца.

Я тогда стоял в проулке и был занят другим, и мне было девять лет, и я это отметил и не посчитал.

Лук, который стоит на стенде десять лет, натягивают не за три удара. Его натягивают, упираясь и подбирая, и в первый раз он не даётся вовсе.

За три удара его натягивает тот, кто натягивал его тысячу раз.

Я сидел за столом и складывал это в одно, и оно складывалось так легко, что становилось неприятно: всё это лежало на виду девять лет, и каждая отдельная вещь у меня была записана, и ни одна не была соединена с соседней.

Я четыре года хвалю себя за то, что замечаю мелочи.

Мелочи я замечал.

Про мать я за десять лет не спросил ни разу.

* * *

Дальше я спрашивал, а она отвечала, и это был первый вечер за две мои жизни, когда я спрашивал у своих.

Я узнал за один вечер больше, чем за четыре года.

Ушла она в тринадцать.

Ей было тринадцать, дом стоял в Куноне, и она ушла не в поле и не в лес, а в город — в Нето, который лежит с другой стороны от Тарна, и до которого от нас я не знаю сколько: этого города нет ни на одной из четырёх карт «Всезнания».

Проверить я мог только по памяти: книгу я продал Крому прошлой весной за шесть серебряных.

Во «Всезнании» четыре карты. Восемь крупных городов, около тридцати поменьше, столица отдельным листом. Я эту книгу прочёл раз двадцать и знал в ней все названия наизусть, и Нето среди них нет.

Я перебрал их дважды, по кругу, и не нашёл.

Я спросил, большой ли он.

— Не такой, как Тарн. Меньше. И живут иначе.

— Как иначе?

— Там не знамя. Там сидит какой-то союз, я в этом не разбиралась. У них гнёзд рядом три, и все три разные, и потому туда идут все, кому не досталось места.

Я записал у себя вечером слово «Нето» и то, что при нём сказано, и посмотрел на запись.

Город, в котором мать прожила десять лет, есть.

Его нет на карте, которую я четыре года считал описанием мира.

Крагмора на этой карте тоже нет.

Значит, у меня теперь два города, которых нет, и оба я знаю лучше, чем те, которые есть.

Ходила она около десяти лет. Не подряд: с перерывами, и перерывы были разные и по разным причинам, и про причины она не сказала ничего.

Я родился к концу этого срока.

— Половина не вернулась, — сказал я. — Ты так говорила.

— Половина не вернулась, — сказала мать. — Это правда, и это не про геройство. Это про то, что нас было много и мы были дурные.

* * *

Про отряд она сказала между делом, и я чуть не пропустил.

— С отцом мы были в одном отряде.

Я поставил кружку.

— Сколько?

— Года четыре.

— Кто где стоял?

— Он нападающий, я задняя линия. Разведка и лук. Как у Хада, только состав был другой и людей было больше.

— Он знает?

Мать посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который сказал глупость и сам ещё не заметил.

— Что знает?

— Что ты разведчица.

— Он со мной ходил четыре года. Он это знает лучше меня.

* * *

Про лук она сказала последним, и сказала коротко, и я потом долго не мог решить, коротко от того, что нечего говорить, или от того, что есть.

— Его подарил отец.

— Дед?

— Дед. Мне было восемь.

— Восемь?

— Восемь. Я тогда училась целыми днями, и меня учили много, потому что я одна. И он решил, что надо, чтобы у меня было на что переключиться.

Она сказала «переключиться» — не «поиграть».

— И подарил вот это?

— У нас в доме подарки выбирали не по возрасту. У нас в доме вообще ничего не выбирали по возрасту. Выбирали лучшее, какое есть.

Она помолчала.

— Я потом узнала, сколько он стоит. Мне было лет пятнадцать.

— И что?

— Ничего. Я к тому времени уже год из него стреляла каждый день.

* * *

Про дом её я спросил один раз, и она ответила одним.

— Какой он был?

Мать подумала.

— У нас ничего не чинили.

— Как это?

— Так. Сломалось — покупали новое. Порвался ремень — берут новый. Я до тринадцати лет не знала, что ремень можно перешить.

Она показала мне тот, что держала в руках.

— Меня этому учил Артур. В двадцать три года.

Я сидел и разбирал это довольно долго, и разобрал только к ночи.

В этом мире богатство меряют тем, сколько вещь держится. Ремень, цепь, ось передают по наследству; в городе есть петли ворот, которым тридцать лет, и их никто не менял: менять нечего.

Дом, в котором вещи не чинят, — это не «богатый дом».

Это дом, который может позволить себе не участвовать в том, как здесь всё устроено.

* * *

Про приезжих она сказала сама.

— Ты у них под забором стоял, — сказала мать.

Я не стал спрашивать, откуда она знает.

— Стоял.

— Он маг.

— Который?

— Тот, что стоял и ждал.

Я спросил, откуда она знает, и мать пожала плечами.

— По тому, как он стоял. Так стоят маги. Я видела двоих в жизни, и оба стояли так.

— Как?

Мать подумала, как это сказать.

— Он не занимает время. Обычный человек, когда ждёт, чем-нибудь занят: смотрит, переминается, думает про своё и это по лицу видно. А эти просто стоят. Как вещь на полке.

Она взяла ремень.

— Больше я про них ничего не знаю. И не спрашивай, потому что нечего.

* * *

Про гнёзда я спросил последним: готовил этот вопрос дольше всех.

— Прилив приходит раз в два месяца. Это везде так?

— Нет, — сказала мать.

Она сказала это сразу и без всякого удивления, как отвечают на то, что знают руками.

— Не везде?

— Гнёзда разные, — сказала мать. — Они разные по зверю, по устройству и по сроку. Есть, куда ходят раз в год. Есть, откуда лезет постоянно и понемногу. Есть такие, где никто не считает, потому что не с чего.

— А у нас?

— А у нас раз в два месяца, — сказала мать. — Или было.

Я стал перебирать, что знаю сам, и перебралось быстро.

В учебном под Тарном копуны, стригуны и мокрецы в нижнем мокром, и лезет оттуда понемногу и всё время: очередь на него стоит два дня в седмицу круглый год.

В районном, по ремеслу, сверх копунов есть тягун и долбень, и туда ходят отрядами и по разряду, а не по очереди.

Тягуна и долбня я не видел ни разу. Я знаю про них то, что говорят на ремесле, и то, что можно нарисовать мелом.

— А почему звери разные?

— Потому что гнёзда разные, — сказала мать так, как говорят то, что говорить не надо.

Она сказала «было». Поправляться не стала.

— И это не как везде?

— Это как у нас.

Она посмотрела на ремень.

— Я в одном гнезде за десять лет была четыре раза, — сказала она, — и все четыре раза оно было разное. А это одно и то же гнездо.

* * *

Она сказала «гнездо».

Не «подземелье».

Она сказала это трижды за вечер и ни разу не поправилась, и не потому, что оговорилась.

В Крагморе говорят «подземелье» все: отец, Хад, Толм, Вик, София, староста. Я четыре года слышал тут только это слово, и в городе, когда услышал другое, записал его как чужое.

А мать говорит «гнездо».

Значит, она говорила так всегда, а я не слышал.

Она заговорила со мной так сегодня.

Она не объясняла мне, как объясняют ребёнку. Она отвечала, как отвечают человеку, который спросил по делу.

* * *

Про Ротто я спросил уже поздно, когда всё остальное кончилось.

Я рассказал ей про контору, про Тевиса, про лист с четырьмя строками и про то, что я отказался, а за меня заплатили.

Она слушала не перебивая.

— И что ты хочешь, чтобы я сказала? — спросила она, когда я кончил.

— Не знаю.

— Я тебе не скажу «не бери». И «бери» не скажу.

Она отложила ремень.

— Возьмут — бери. Только считай не деньги.

— А что?

— А то, что ты будешь делать через десять лет.

Она подумала.

— И вот ещё что. Он покупает не тебя.

— А кого?

— Дом, — сказала мать. — Он всю жизнь покупает дом. Ты в этом счёте — строка.

Она сказала это без злости, и в этом было хуже всего: она сказала это как человек, который тоже когда-то был в этом счёте строкой и знает, что строку не обижают.

* * *

Про дорогу она спросила в самом конце, и спросила так, как я не ожидал.

— Первый?

— Первый.

— Спал?

— Спал.

Мать кивнула.

— За десять лет я видела двадцать одного, — сказала она. — Не считая тех, которых видела издалека.

— Двадцать одного?

— Из них восемь мои.

Она сказала это ровно, как называют вес мешка.

— Из восьми я помню четверых. Остальных — нет. И это нормально, и никто тебе этого не скажет, потому что говорить об этом не принято.

Она посмотрела на меня.

— Ты, наверное, ждал, что я спрошу, как ты.

— Ждал.

— Как ты, я вижу, — сказала мать.

* * *

Она встала и пошла к стенду.

Я думал, она идёт за чем-нибудь, что на нём лежит рядом.

Она сняла лук.

Сняла двумя руками, как берут то, что тяжелее, чем выглядит, и подержала на весу, и подошла к свету.

Пальцем провела по тетиве от середины вверх.

Тетива щёлкнула — коротко, один раз, тихо.

Мать наклонила голову и послушала.

Потом провела ещё раз и опять послушала, и стояла так, с луком в руках, у окна, пока не стало совсем темно.

назадназад
1 ... 55 56 57 58 59 60
впередвперед