В мешке ста сокровищ нашлось немало добра, и по большей части — изделия из меди: зеркальце, колокольчик, печать, кинжал, монеты и тыква-горлянка. Кроме них внутри лежало несколько целебных пилюль и семь-восемь странных частей от тел диковинных тварей, включая свежесодранную змеиную чешую. Самой загадочной вещицей оказалось половинчатое медное кольцо — никто не ведал о его истинном назначении, а юный офицер, хоть и бойко оценивал каждую находку, при виде кольца лишь замялся и начал мямлить.
Все эти духовные артефакты, в руках Ли Юэчи обладавшие грозной мощью, для мальчишек оказались бесполезными безделушками. Медный колокольчик звенел сухо и глухо, не тая в себе ни капли былой магической силы, да и сам мешок ста сокровищ словно утратил чары: стоило вынуть из него вещи, как запихнуть их обратно уже не получалось.
Сяоцю тем не менее разделил пожитки по справедливости, вещь за вещью. Змеиную чешую и прочие останки называли демоническим данем — вещь редкая и ценная, однако связываться с ними никто не пожелал, так что Сяоцю забрал их себе. Мешок ста сокровищ достался Эрляну, а Фанфан наотрез отказалась от безделушек, выбрав лишь погасшую масляную лампу, к которой питала странный, необъяснимый интерес.
Удивительно, но медных монет в мешке набралось ровно десять — впору на десятерых. Сяоцю протянул медяк даже юному офицеру:
— Держи, тут и твоя доля.
Тот опешил, принял монету и негромко пробормотал себе под нос:
— Какой нищий заклинатель...
— Не хочешь — отдавай назад, — Эршуань тут же протянул раскрытую ладонь.
После недавней жестокой взбучки офицер до смерти боялся Эршуаня, поэтому торопливо отпрянул и намертво зажал монету в кулаке.
Радость от дележа добычи быстро угасла. Еды в мешке не нашлось, и ребят снова одолел мучительный голод. Но куда сильнее на сердце каждого давила тяжелая дума, от которой делалось тревожно и не по себе. Даже ненасытный Эрлян лишь молча потирал урчащий живот, не решаясь жаловаться и заикаться о съестном.
— Неужели Туцзы и правда погиб? — сдавленно выдавил Эршуань, отказываясь верить в случившееся. — Что мы скажем его отцу с матерью? Как им в глаза смотреть будем?
Никто не ответил. Именно эта мысль камнем лежала на душе у каждого. Сяоцю тоже промолчал. Он не посмел даже заикнуться о том, что держал в руках голову Туцзы. Тогда, в пылу общей беды и горячки, он ничего толком не ощутил, но теперь по спине бежал мороз, а в груди шевелилось гнетущее чувство, словно в гибели товарища была лишь его вина.
Череда усталых путников нестройно растянулась по тропе. Эршуань нагнал Сяоцю с Фанфан и вполголоса шепнул:
— Что бы там остальные ни думали, я пойду с вами на гору Паншань.
— Ладно, — без особого воодушевления отозвался Сяоцю. Он прекрасно понимал мысли приятеля: второй молодой господин клана Шэнь не знал, как оправдаться за смерть Туцзы, и предпочел бы сбежать на край света.
Путь к поселку оказался куда длиннее, чем они рассчитывали. Когда подростки добрались до жилища бабушки Фэн, ночь уже полностью вступила в свои права, укутав землю кромешной тьмой. Офицер уперся и наотрез отказался двигаться дальше:
— Армия сокровенных талисманов получила строгий приказ: после заката в окрестностях поселка Елинь шагу не ступать!
— Вранье! В поселке Елинь всегда было безопаснее всего... — огрызнулся Эршуань, но голос его предательски дрогнул. Внезапное появление демонического змея и семени скверны ясно говорило: былым мирным дням в Елине пришел конец.
Ребята шли целый день и вымотались до полусмерти. Согласившись с советом офицера, они вслед за Сяоцю и Фанфан свернули во двор, надеясь хоть немного перевести дух.
Три небольших глинобитных домика под соломенными крышами и врытый посреди двора деревянный столб стояли нетронутыми, вот только самой бабушки Фэн нигде не было видно.
Фанфан обшарила дом и двор вдоль и поперек, заглянула во все закоулки, но ничего подозрительного не обнаружила.
— Все вещи на месте, — она прикрыла рот ладонью, в растерянности озираясь по сторонам. — Куда же подевалась бабушка Фэн?
Остальным было не до старухи. Ребята завалились в дом и с облегчением расселись кто куда — многие втайне даже обрадовались, что старой безумицы нет на месте. Эршуань между тем высказал догадку:
— А не сожрала ли её змеиная тварь? Та змеюка объявилась совсем недалеко отсюда.
— Не может быть! — тут же запротестовала Фанфан. — В доме все вещи целы...
— Может, бабушка Фэн вышла со двора и наткнулась на змея, оттого и в доме ничего не тронуто, — предположил Сяоцю, но, заметив, как по щекам девочки покатились слезы, поспешил добавить: — А может, просто ушла в поселок и еще не вернулась.
Со двора донесся радостный возглас. В комнату влетел сияющий Эрлян, бережно сжимая в руках котелок с кашей:
— Глядите, она еще теплая!
Мальчишки мигом повскакали с мест, принявшись шарить по полкам в поисках плошек и палочек. Фанфан с облегчением перевела дух:
— Раз каша теплая, значит, бабушка была здесь совсем недавно! А змея ведь убили еще прошлой ночью...
— А помните ту зеленую искру, что ускользнула? — жадно уплетая кашу за обе щеки, пробубнил Эрлян. — Вдруг бабушку Фэн тоже... поразило семя скверны? — он явно с трудом подобрал мудреное слово.
Фанфан отчаянно замотала головой, отказываясь верить в беду:
— Бабушка Фэн — добрая! К тому же ее и близко там не было!
Эрлян лишь невнятно промычал что-то в ответ и вновь уткнулся в котелок: еды было в обрез, и мешкать не стоило.
Кроме Фанфан, судьба хозяйки никого не заботила. Ребята обшарили все углы в поисках съестного, нарвали свежих овощей в огороде за домом, и к тому времени, как животы наконец набились до отказа, от прежней тишины и уюта во дворике не осталось и следа.
Масляная лампа, оставленная Ли Юэчи, внезапно затеплилась сама собой. Подняв ее, Фанфан еще раз обошла дом и сад, но никаких следов хозяйки так и не нашла. Смирившись с неудачей, она вернулась и водрузила горящий светильник на верхушку деревянного столба посреди двора — ровный чистый свет приносил ей странное успокоение.
Ночь сгустилась, бродить по темноте никому не хотелось. Мальчишки повалились где попало и мгновенно уснули. Эршуань и вовсе не рвался домой: чем ближе был поселок Елинь, тем сильнее леденело сердце от мысли о родителях Туцзы.
Сяоцю примостился у самого порога и быстро провалился в сон. Ему грезился Ли Юэчи, заклинатель пяти стихий с горы Паншань: он что-то говорил, но слов было не разобрать в вязком мареве. Лицо заклинателя выражало то ли строгое наставление, то ли тревожное предостережение. У Сяоцю же в голове билась лишь одна-единственная мысль: он непременно научится искоренять демонов и скверну и будет втрое осторожнее, ни на полшага не подпуская к себе семя скверны.
Проснулся Сяоцю от удушающего жара.
И шел этот зной вовсе не от душной летней ночи — пламя зарождалось глубоко в груди, огненной волной растекаясь по всему телу.
Сяоцю потер грудь: в пищеводе словно застрял раскаленный ком. И тут он вспомнил, что проглотил внутренний дань. Тогда, в горячке схватки, он даже не почувствовал, как эта вещь оказалась внутри, а теперь она жгла изнутри нестерпимым огнем.
Жар разгорался все сильнее. Спать было невмоготу. Сяоцю поднялся, нахлобучил соломенную шляпу и вышел за порог.
Во дворе царил ослепительный свет: лампа, оставленная Фанфан, горела неистово ярко, высвечивая каждую травинку и щепку в округе. Из всех сокровищ Ли Юэчи лишь этот духовный артефакт сохранил свою чудесную силу.
«Странная вещь», — подумал Сяоцю, не испытывая ни капли страха. Обойдя столб кругом, он понял, что палящий жар в груди не утихает. Тогда он двинулся к выходу со двора — с каждым шагом навстречу ночной прохладе дышать становилось капельку легче.
Отворив скрипучую плетеную калитку, он вышел на обочину и огляделся. Свет лампы здесь уже рассеивался, а тракт по обе стороны убегал во тьму, словно весь мир сжался до этого крошечного пятачка. Наконец его взгляд зацепился за противоположную сторону дороги.
Там, в густых зарослях травы, тоже мерцал свет — куда слабее сияния лампады, но от него веяло чистой, манящей прохладой.
В груди Сяоцю вспыхнуло непреодолимое желание — точно такое же, как после изнурительного, знойного дня на пастбище, когда безумно хочется с разбегу нырнуть в студеную реку. Жар внутри полыхал все яростнее, а холодный отблеск манил его, словно прозрачная гладь спасительного речного омута.
Но в то же мгновение безотчетный страх сковал его ноги. Сяоцю вспомнил ядовито-зеленый всполох у реки, вспомнил погубившее Ли Юэчи семя скверны и предсмертные предостережения заклинателя пяти стихий.
Он отступил на шаг, но мерцание напротив внезапно взметнулось на треть метра выше — это был призрачный лазурный свет, ничуть не похожий на ядовитую зелень скверны.
Осторожность испарилась без следа. Сяоцю перешел дорогу, совершенно не замечая, что лампа за его спиной разгорелась неистовым, неземным сиянием — даже если бы в поселке Елинь зажгли все светильники разом, они не дали бы столь ослепительного блеска.
Сяоцю подошел ближе, опустил глаза и невольно издал тихий вздох, после чего затаил дыхание.
В траве покачивался цветок, вид которого врезался ему в память навеки. Стебель высотой около метра венчали три круглых листа, а на самой верхушке плавно колыхался бутон добрых тридцать сантиметров в поперечнике, под тяжестью которого тонкий побег казался хрупким и едва держался.
Цветок сиял чистейшим сапфировым светом — без единой чуждой крапинки.
Сяоцю охватило неописуемое чувство: почудилось, будто диковинное растение приветственно склоняется перед ним. И мальчик машинально кивнул ему в ответ.
Удушающий жар в груди мгновенно утих, но сердце отчего-то заколотилось с бешеной силой, глухо и гулко отбивая дробь, словно праздничный барабан.
— Какая красота... — раздался шепот сбоку.
Сяоцю не повернул головы — он не мог оторвать взгляда от лазурного бутона. Говорил Эршуань.
Остальные спавшие подростки тоже неведомо как поднялись и теперь стояли за спиной Сяоцю, завороженно глядя на ночное диво.
Исключением стал лишь юный офицер. Бросив единственный взгляд на растение, он в панике отпрянул обратно к калитке на противоположной стороне дороги и крикнул:
— Эй, вы сдурели?! Это же семя скверны! Прочь от него!
Рядом с нежным величием сапфирового цветка визгливый голос офицера звучал невыносимо мерзко и фальшиво.
— Семя скверны — зеленое, а это нет, — возразил Далян, и в глазах его уже плясали холодные синие сполохи.
— Он такой прекрасный... — прошептала Фанфан, вставшая рядом с Сяоцю. Она тоже не верила, что это семя скверны, и даже робела, чувствуя себя недостойной стоять так близко к цветку.
— Это оставила бабушка Фэн, — нашел объяснение Сяоцю. — Бабушка Фэн — непростая старуха. Лампа в ее дворе точь-в-точь как у заклинателя пяти стихий. Она тоже... заклинатель, просто в поселке никто этого не понял.
— Верно! — подхватила Фанфан, лучше других помнившая светильники. — На обеих лампах выбиты одинаковые узоры.
Остальным мальчишкам не было дела до бабушки Фэн. Они не сводили глаз с синего бутона, боясь упустить хоть миг. Эрлян вдруг плюхнулся на колени и, жадно облизнув пересохшие губы, протянул:
— Как бы мне хотелось откусить хоть кусочек... узнать, каков он на вкус.
На него тут же скрестились сердитые взгляды, и Эрлян торопливо замахал руками:
— Да я просто так, к слову! Я же не трону!
Один за другим подростки опустились на траву, окружив сияющий бутон живым кольцом. На лицах застыло благоговение — цветок привязал их к себе невидимой дурманной цепью.
Офицер оглянулся на лампу, пылавшую спасительным светом, и немного успокоился. Теперь он был твердо уверен: лазурный цветок — демоническое отродье. Но когда он вновь посмотрел на толпу ребят, в его голове мелькнула ядовитая мысль. С какой стати ему спасать этих неотесанных дикарей? Они били его, глумились, держали за бесправного пленника. В конце концов, они заслужили свою участь!
— Прекрасные цветы цветут недолго, — офицер отступил в глубь двора и притворил калитку, укрывшись под спасительным покровом лампового сияния. — Этот цветок распустился в ночи. К рассвету он наверняка завянет.
— Как не хочется, чтобы он увял... — прошептала Фанфан. Ни один из ребят даже не взглянул в сторону двора.
— Сорвите его, и он не завянет, — на губах офицера заиграла ядовитая улыбка, а в сердце сладостно защемило от предчувствия расплаты. — Только торопитесь: цветок всего один, на всех девятерых не хватит!
Однако подлая уловка не возымела действия: мальчишки не кинулись драться за добычу — напротив, все разом отклонились назад, словно каждый осознал собственное ничтожество перед его чистой красотой.
И лишь Сяоцю медленно протянул вперед руку. Сердце колотилось всё яростнее, неведомая неодолимая сила влекла его вперед, требуя коснуться стебля и завладеть цветком.
— Вот именно, только ты, — злорадно прошептал офицер себе под нос. — Нечего было глотать внутренний дань. Сам себе могилу вырыл.