Истина открылась Сяоцю лишь на обратном пути, когда его уже вели прочь из подворья пика Патриарха.
Там, перед лицом мастера Нин Цивэя и главы ветви Цзо Люина, сорвавшееся с его губ заклинание действительно возымело силу: воздух едва заметно всколыхнулся, огненный шар разлетелся искрами, а в следующее мгновение Цзо Люин уже полностью подчинил его разум себе, без остатка выведав сокровенные мысли и воспоминания.
Сяоцю было противно даже вспоминать об этом унизительном вмешательстве, а уж когда шедший рядом юный даос растолковал ему суть искусства подчинения разума, на душе сделалось еще гаже.
— На самом деле великой эту тайну не назовешь, — небрежно пояснил провожатый. — Почти всякий даос, достигший ступени вкушения утренней зари, способен ею овладеть. Но стоит тебе сковать внутренний дань, как тело и душа сами начнут противиться подобному вторжению. Защищаться ведь куда проще, чем нападать, так что подчинение разума требует подавляющей разницы в силе. Для большинства даосов от него мало толку — годится разве что запугивать несмышленых мальчишек вроде тебя.
Сяоцю принялся вновь и вновь перебирать в памяти мгновения перед тем, как провалился в беспамятство. В зале Первоосновы сущего он отчетливо все ощутил: стоило слететь с языка пяти слогам — «цо-хо-ло-жо-мо», как от самого сердца к кончикам пальцев устремилась колкая, онемевшая волна, а зависший в воздухе огненный шар застыл на месте. Сяоцю даже показалось, будто ладонь различила его призрачную, невесомую тяжесть.
Но прежде, на постоялом дворе, когда Синь Ютао прижал его к стене, заклинание сорвалось впустую. Никакого странного жара в груди тогда не родилось.
Взвесив все снова и снова, Сяоцю окончательно убедился: в зале Первоосновы сущего заклинание удалось ему впервые. Тот огненный шар во дворе взорвался вовсе не по его воле.
Если не он, то только Фанфан.
Сердце Сяоцю тревожно сжалось. Приходя в себя на пике Патриарха, сквозь туман в голове он смутно слышал, как мастер и глава ветви о чем-то ожесточенно спорили. Разобрать удалось немногое, но спор определенно касался заклинания.
— А что такое мысленное сердце? — спросил Сяоцю.
— Так ты применил заклятие мысленного сердца? То-то же, — понимающе протянул юный даос. Заметив, как помрачнел мальчик, он ободряюще хлопнул его по плечу: — Да не вешай нос, ничего страшного. Когда-то три основателя, закладывая даосский канон, создали великое множество самых разных чар. Но со временем на практике выяснилось, что удобнее и надежнее всего заклинания пяти стихий. Они и вытеснили все остальное, а прочие пути либо канули в Лету, либо истлели в старых свитках. Искусство мысленного сердца — как раз из таких древних ответвлений, весьма необычное: имея корень дао, можно творить заклинания даже без внутреннего даня. Беда лишь в том, что мощи в них кот наплакал, потому этот путь никогда особо и не процветал, а нынче, при расцвете пяти стихий, о нем и вовсе забыли.
Тут даос бросил взгляд в сторону деревни Цзинху и сокрушенно вздохнул:
— Мэй Чуаньань, пока не поддался скверне, упорно исследовал эти забытые древние техники, пытаясь вдохнуть в них жизнь, сотворить из праха сокровище и отыскать тропу, способную соперничать с пятью стихиями. Эх, жаль такого даровитого даоса... Заплатить столь непомерную цену — и ради чего?.. Неужто глава ветви сказал, что это заклятие было новым?
Сяоцю покачал головой — он помнил каждое слово:
— Глава ветви сказал, что это пустяковое заклинание времен девяти патриархов. Сказал, что учиться ему без толку, не стоит тратить время на ерунду да отвлекаться от истинного совершенствования.
Юный даос снова тяжело вздохнул, искренне жалея безрассудного безумца:
— И глава ветви совершенно прав, выбрось это из головы. Искусство мысленного сердца предали забвению еще и потому, что помыслы скверны рождаются прямиком в сердце: чары эти ходят по тонкой грани между дао и скверной, мощи в них на грош, а впасть в скверну — проще простого. Изучать его действительно незачем.
Мастер Нин Цивэй говорил точь-в-точь то же самое. Сяоцю почтительно поблагодарил провожатого, однако тон собеседника казался слишком уж рассудительным и степенным для мальчишеской внешности, и он не сдержал любопытства:
— А сколько тебе лет? Главе ветви Тайных таинств на вид семнадцать-восемнадцать, а ему на деле уже не одна сотня. А тебе?
Улыбка юного даоса была вполне детской, беззаботной:
— На пике Патриарха многое сокрыто от твоих глаз. Вот пройдешь заставу духовного пробуждения, тогда и приходи с расспросами.
Вернувшись, Сяоцю без утайки пересказал все Фанфан:
— Кстати, даос поведал, что у Синь Ютао вовсе нет внутреннего даня. Он применил талисман укрытия тела — на пояс прилепил, а когда правой рукой грозил, левой тайком приводил его в действие. Да и огненный шар у него самый примитивный, только страху нагоняет. Даже попади он в цель — серьезного вреда бы не причинил, едва ли кожу опалил бы.
— Вот оно как... А со стороны казалось жуть до чего страшно, — Фанфан склонила голову набок, мысленно примеряя к случившемуся слова «талисман укрытия тела».
— Ты так и не ответила: это ведь ты сотворила заклятие?
— Я... прошептала его про себя, — в растерянности призналась девочка. В тот миг она, не помня себя от страха, бросилась на помощь, все мысли были лишь о Сяоцю, и сейчас воспоминания казались туманными. — У меня и раньше случалось... такое покалывание, от сердца к самым пальцам, а перед глазами словно рябит прозрачная дымка. Я и подумать не могла, что это способно остановить огонь.
Она виновато опустила ресницы: знай она заранее, что заклинание откликнулось на ее зов, ни за что не позволила бы Сяоцю брать вину на себя и отдуваться перед старшими.
Сяоцю лишь тепло улыбнулся. Злиться на нее ему и в голову не приходило — лишь глубокая благодарность переполняла грудь.
— Больше никогда его не произноси.
— Хорошо.
Сяоцю поднялся было с лавки, но помедлил и снова сел:
— Сдается мне... то, что Мэй Чуаньань открыл нам заклинание, неспроста.
— Что ты имеешь в виду?
— Цзо Люин спит и видит, как бы доказать, что внутри нас таится семя скверны, а Мэй Чуаньань когда-то был его учеником. Не к добру он заявился на постоялый двор и перед самой смертью выдохнул именно это заклинание, о котором бабушка Мэй за десять лет заботы ни разу от него не слышала. Тут кроется какая-то тайна.
Сяоцю уже не в первый раз сомневался в Цзо Люине, поэтому Фанфан ничуть не удивилась. Она закрыла книгу и ненадолго задумалась:
— Если мы заречемся произносить эти слова, все ведь обойдется?
Двум подросткам, конечно, было не под силу найти способ получше, чтобы противостоять главе ветви с пика Патриарха.
— Конечно, — уверенно отозвался Сяоцю. — Мы просто забудем о нем, и пусть Цзо Люин изводится от бессилия сколько влезет. А, да! Я видел на вершине детеныша цилиня...
Глаза девочки тут же загорелись живым, искренним любопытством.
Тем временем в другой комнате переднего двора принц Синь Ютао лежал на холодном кане, свернувшись в тугой комок и мелко дрожа от унижения, ярости и горечи поражения.
План ведь развивался безупречно! Синь Ютао без труда привлек на свою сторону почти всех мальчишек, посеяв раздор среди выходцев из поселка Елинь, которые знали его подлинную натуру. Но стоило ему замахнуться на последний крепкий орешек, как он подавился. Итог — полнейший разгром, и верная победа, уже почти лежавшая в руках, рассыпалась прахом.
Парни из Елиня вновь сомкнули ряды, а остальные дети напрочь позабыли о королевских щедротах и теперь косились на него с неприкрытым подозрением. Даже двое самых верных приспешников посидели в его покоях лишь для приличия и поспешили убраться восвояси.
Отдельная комната, некогда служившая знаком его царственного величия, теперь превратилась в клетку глухого одиночества и бессилия.
А эти верховные старейшины с пика Патриарха поступили возмутительно несправедливо! Му Синцю за свои странные чары не понес никакого наказания, а его, принца, применившего лишь крохотный талисман, отчитали с жесточайшей суровостью и втоптали в грязь. Все привезенные талисманы отобрали, а грозный блюститель закона безжалостно сжег их прямо у него на глазах!
Наследник царства Сицзе мог обойтись без брони, мог прожить без друзей, но без талисманов он чувствовал себя раздетым донага. Сжавшись на жесткой лежанке и забыв о тоске по пуховым перинам, он сгорал от стыда и настороженно прислушивался к каждому шороху за дверью, страшась, что Шэнь Хао и Сяоцю ворвутся в комнату, чтобы свести с ним счеты.
Настало время ужина, но Синь Ютао так и не вышел в столовую. Пресная, безвкусная местная еда и прежде вызывала у него отвращение, а уж сегодня кусок и вовсе не лез в горло.
Лишь когда густые сумерки окончательно укутали деревню Цзинху, принц заставил себя распрямиться.
— Великие дела начинаются с малого. Если я не сумею подчинить горстку мальчишек, о чем вообще говорить в будущем? — расправив затекшие плечи, сдавленно зашептал он в пустоту комнаты с непоколебимой твердостью, словно обращался к самому преданному соратнику: — Вся эта игра — та же война. Я вижу дальше и глубже их, в этом мое превосходство. Они всего лишь неразумные дети, а я — нет. Я больше никогда не буду ребенком. Никогда.
Он спрыгнул с кана, натянул мягкие кожаные сапоги и подошел к двери, вглядываясь в ночной сумрак сквозь щель. Ночь уже вступила в свои права. Большинство воспитанников разошлись по комнатам, и лишь немногие еще оставались во дворе: кто-то негромко переговаривался, кто-то отрабатывал движения, время от времени оглашая тишину редкими смешками. Синь Ютао до боли прикусил губу. Раз уж он вычеркнул себя из числа детей, то и чужой дружбе завидовать не собирался.
— Скоро от вашей дружбы не останется и следа, — зло прошипел принц, с презрением глядя на царившее во дворе согласие. — Либо разойдетесь чужаками, либо перегрызете друг другу глотки.
Двор постепенно пустел. Наконец под звездами остались лишь трое подростков из Елиня: Му Синцю, Шэнь Хао и Эрлян Шэнь Сювэй. Они упрямо и неутомимо, круг за кругом, отрабатывали боевые связки, сбившись со счета повторений.
— Деревенщина неотесанная, — не отрывая взгляда от двери, прошипел Синь Ютао. — Обычный кулак закалки костей, а пыхтят так, будто небо ворочают.
Наконец и эта троица отправилась на покой. Близилась полночь, и над подворьем повисла глухая, мертвая тишина — затихли даже ночные цикады.
Сон не шел. Синь Ютао сидел на краю кана, бездумно уставившись в пол, как вдруг снаружи донесся тихий скрип открываемой двери. Принц бесшумно метнулся к щели и снова выглянул наружу.
Из своей комнаты крадучись вышел Чжан Линшэн. Воровато озираясь, он направился к площадке между главным домом и восточным флигелем. С тех пор как даос днем вернулся с пика Взращивания Духа, он носа не высовывал из покоев, даже к принцу не заглянул — видно, схлопотал жестокую взбучку от наставников.
На губах Синь Ютао проступила брезгливая усмешка. Он с самого начала ни в грош не ставил этого Чжана, а теперь и вовсе считал его никчемным пустым местом.
Чжан Линшэн подошел к каменной скамье под сенью дерева и опустился на колени. Сперва он бережно поставил перед собой небольшую курильницу размером чуть больше ладони, затем воскурил в ней тонкую палочку благовоний.
Струйка сизого дыма ровной нитью устремилась строго вверх, едва различимая во тьме. Чжан Линшэн выждал мгновение, словно прислушиваясь к неслышному зову, а затем заговорил. Голос его звучал глухо, но в каждом слове сквозило глубочайшее, рабское благоговение:
— Это вина ученика, нижайший ученик кругом виноват... Я действовал слишком мягко, не сумел выбить из них семя скверны. Я проявил бессилие... Завтра с пика Взращивания Духа прибудет наставник... Но я найду способ, на сей раз рука моя не дрогнет, жалости не будет! Да... Слушаю... У меня лишь одна мольба. Только одна — помогите мне сковать внутренний дань! Мои притязания скромны, мне бы лишь ступени вбирания ци достичь...
Чжан Линшэн отвесил курильнице земной поклон. Он уже потянулся было спрятать вещицу, но внезапно передумал: поднялся на ноги, бросил выразительный взгляд в сторону темного угла и торопливо зашагал прочь.
Едва даос скрылся за дверью, как Синь Ютао бесшумно выскользнул из тени. Он медленно подошел к каменной скамье и с жадным любопытством уставился на тонкую струйку дыма, смутно догадываясь, что этот предмет служит тайной тропой связи с пиком Патриарха.
И тут прямо в его голове леденящим эхом зазвучал чужой голос:
«Ты снедаем непомерным честолюбием. Ты жаждешь взлететь к небесам на горе Паншань, чтобы затем вернуться в город Сицзе и отвоевать принадлежащую тебе по праву родовую славу».
— Жажду, — вслух отозвался Синь Ютао, ничуть не испугавшись голоса в собственном разуме.
«Ты твердо решил не останавливаться ни перед чем».
— Ни перед чем.
«Тебе плевать на чужие жизни, важна лишь твоя цель».
— Плевать.
«Ступай. Заставь семя скверны явить свой истинный лик. Вынуди его показаться наружу. А если не выйдет... помоги ему явиться».