Наставник Линь буквально оторвал Сяоцю от Чжоу Пина: оба к тому моменту уже катались по земле; Чжоу Пин поначалу еще отчаянно сопротивлялся, но постепенно затих и обмяк, а Сяоцю все продолжал наносить удары, уже не помня себя от ярости и желая лишь исполнить завет Мэн Юаньхоу — бить врага так, чтобы тот не посмел, не смог дать сдачи.
Окружившие их ученики застыли в гробовом молчании. Даже вне пределов горы Паншань им вряд ли доводилось видеть столь свирепую и беспощадную схватку. Казалось, меж юношами пролегла вековая кровная вражда не на жизнь, а на смерть, словно голодный хищник намертво вцепился в добычу, безжалостно разрывая ее на куски.
В глазах наставника Линя все это не стоило выеденного яйца. Он играючи растащил соперников, легко ухватил Сяоцю за шиворот, развернул на пол-оборота и опустил на ноги:
— Ты победил.
Силы Сяоцю были почти на исходе, но боевой раж еще не угас. Не прегради ему дорогу круглое, объемистое брюхо наставника, он бы снова ринулся вперед. Сделав полшага, юноша только тогда осознал, кто стоит перед ним, и хмель ярости мгновенно выветрился из головы.
Его охватил смутный ужас пополам с изумлением. С малых лет Сяоцю не раз ввязывался в потасовки, но еще никогда не распускал руки с такой дикой, сокрушительной жестокостью. Это было совсем не похоже на прежнего Сяоцю из поселка Елинь — скорее уж на свирепые повадки Шэнь Гэна.
Один из наставников унес бесчувственного Чжоу Пина, двое других удалились с таким видом, будто ничего не произошло. Наставник Линь остался, однако бранить Сяоцю не стал, лишь невозмутимо произнес:
— Можешь приступать к восхождению. На пике Взращивания Духа проторенных троп нет, склоны со всех сторон одинаково круты. Откуда ни начнешь взбираться — все едино.
Среди наблюдавших за поединком зрителей Шэнь Цзи с каменным лицом развернулся и увел свою свору. Большинство же остальных учеников расходиться не спешили. Поединок завершился, однако покой к ним так и не вернулся — напротив, смятенье в душах лишь усилилось: во взглядах читались страх, недоумение и смутное, тайное предвкушение. Сокрушительное поражение Чжоу Пина пробило немалую брешь в нерушимой, казалось бы, глади вечного спокойствия пика Взращивания Духа.
Наставник Линь тоже удалился. Сяоцю отер рукавом пот со лба и окинул взглядом ребят из поселка Елинь. Доносчика среди них уже не было. Глупый шаг — Сяоцю лишь усмехнулся про себя. Прежде по чужим переглядываниям он догадывался о предателе лишь на шесть-семь десятых, теперь же обрел полную уверенность.
Сяоцю дрался безжалостно, но среди земляков одна лишь свирепость ничуть не смутила Шэнь Хао — на его лице сияло возбуждение пополам с неприкрытым восхищением. Сильнее всех опешил Далян: он стоял ни жив ни мертв, разинув рот, будто перестал узнавать старого друга. На стороне учениц замерла Фанфан; на ее лице застыло сложное выражение — удивление, смешанное с легким укором. Прятавшаяся за ее спиной Сяо Цинтао перепугалась до полусмерти и лишь робко выглядывала одним глазком.
Издали пик Взращивания Духа казался конусообразной уединенной вершиной, но вблизи представал почти отвесной, уходящей к самым облакам каменной кручей.
Сяоцю запрокинул голову, обогнул врата чертога Семи светил и подошел к ближайшему участку скалы, сплошь увитому цепким плющом и лозами. Каменных ступеней здесь не водилось — карабкаться можно было где угодно.
Ведомая любопытством, безмолвная толпа двинулась вслед за ним.
— Сяоцю-гэ, до самой вершины! — внезапно во всю глотку гаркнул Шэнь Хао, нарушив тишину.
Крик прозвучал неожиданно резко, но мгновение спустя Далян и остальные тоже подали голос. К ним примкнули чужие выкрики, и раскатистый клич «До вершины!» дружным эхом понесся над площадкой.
Сяоцю обернулся, махнул рукой, сделал несколько быстрых шагов к утесу и взмыл вверх более чем на три метра. Вцепившись в лозы дикого плюща, он быстро полез по отвесной скале, работая и руками, и ногами.
Силы были уже на исходе, и в этот вечер он хотел лишь испытать себя. К наложенным на гору запретам он тоже был готов — ведь на пике Патриарха из десяти с лишним тысяч ступеней он преодолел больше девяти тысяч. Однако Сяоцю и подумать не мог, что сорвется, не преодолев и сорока метров.
— Ах!.. — никто не ожидал столь быстрого падения, и в толпе раздался испуганный вздох.
Сяоцю тяжело рухнул оземь в клубах поднявшейся пыли. Увидев, что он лежит на земле без движения, юноши из Елиня гурьбой бросились к нему, но стоило им сделать несколько шагов, как Сяоцю пружинисто вскочил на ноги. Смахнув с халата налипшую грязь, он скорчил забавную рожицу:
— Руки затекли, не удержался.
Товарищи с облегчением выдохнули. Подошла Фанфан, ведя за собой Сяо Цинтао, и с нескрываемой укоризной покачала головой. Далян поспешно схватил Сяоцю за плечо, не давая предпринять новую попытку:
— На сегодня хватит. Попробуешь завтра.
Шэнь Хао тут же принялся разгонять зевак:
— Расходитесь! Сяоцю-гэ продолжит завтра, сегодняшняя попытка не в счет!
Вернувшись в комнату, Сяоцю наскоро умылся и повалился на постель. Глядя в потолок, он размышлял, верен ли выбранный им путь восхождения. Наставник Линь обронил загадочные слова: «преодолевай малое естество, следуй великому дао», — но юноша не видел вокруг никакого сокрытого дао, кроме упорного движения вверх шаг за шагом.
Минула полночь. Сяоцю уже дремал в полузабытьи, когда скрип отворяемой двери заставил его мгновенно сесть на постели.
— Кто здесь? — негромко бросил он в темноту.
— Это я, — раздался из тьмы дрожащий, сдавленный шепот, исполненный отчаяния загнанного в угол зверька. — Это Лэнцзы. Сяоцю-гэ, умоляю, спаси меня...
— Му Фэйхуан, — в голосе Сяоцю закипел праведный гнев.
Они приходились друг другу дальней родней: в поселке Елинь Сяоцю звал его отца третьим дядей, а Лэнцзы величал Лаоцю старшим дядей. Но одна семья жила в достатке, другая бедствовала; общались они редко, и близкими друзьями никогда не были. Однако здесь, на чужбине, они были единым целым, и, пойдя на сговор с чужаками, Му Фэйхуан предал общие интересы выходцев из родного поселка.
— Ты не выдал меня Шэнь Хао и остальным... Я век не забуду твоей доброты! Я надеялся...
— Не спеши благодарить. Завтра я все расскажу. Я дал тебе эту ночь лишь затем, чтобы остальные успели подготовиться.
— Нет-нет, Сяоцю-гэ, молю, не говори! — взмолился тот, едва не плача. — Я виноват, я правда кругом виноват! Клянусь Небом и предками, я больше никогда не посмею! Умоляю тебя! Если Шэнь Хао узнает, он забьет меня до смерти, и со мной больше никто слова не молвит!..
— Зачем? — Сяоцю до сих пор искренне не понимал сути предательства. — Зачем ты это сделал? Какая тебе от этого выгода?
Стоявший в темноте Му Фэйхуан замялся, тревожно шаркая подошвами по полу:
— Я... мне страшно.
— Чего ты испугался? — нахмурился Сяоцю.
— Боюсь, что семя скверны в один прекрасный день оживет.
— Да ты... — Сяоцю опешил. — Ты даже слову мастеров не веришь?
Голос Му Фэйхуана задрожал от подступающих слез:
— Но ведь такого никогда не бывало, чтобы из семени скверны прорастал корень дао! Тот даос, Ли Юэчи, едва семя скверны коснулось его, тут же покончил с собой! А если... если мастера ошиблись? Вдруг в наших телах все еще тлеют остатки скверны?
— Если продолжишь забивать голову этой дрянью, ты падешь жертвой скверны и без всякого семени, — с досадой отрезал Сяоцю. — Но при чем тут доносы?
— Носителей скверны либо казнят, либо они теряют рассудок! Я не хочу умирать! Я хочу... я хотел...
— Хотел, чтобы Паншань даровала тебе жизнь, если семя проявится? Думаешь, такое возможно?
— Я хочу избавиться от корня дао! — в голосе Му Фэйхуана зазвучали слезы отчаяния. — Наш корень скверен по своей природе, и если выкорчевать его, семени скверны больше не за что будет зацепиться! Отец Шэнь Цзи — верховный блюститель закона в ветви заповедей и устава, ему такое под силу!
Сяоцю онемел. Ему и в голову прийти не могло, что кто-то добровольно пожелает уничтожить собственный корень дао. Еще полгода назад он сам слыхом не слыхивал об этом, но теперь был готов стоять за него насмерть. Даже пугливый Далян, Шэнь Сюмин, и тот не доходил до подобного малодушия.
— И ты готов стать таким же, как Мэй Чуаньань?
— Все будет иначе! У Мэй Чуаньаня помысел скверны проник глубоко в сердце, его выжигали вместе с корнем дао — потому он и повредился в уме. А если просто убрать корень дао, ничего дурного не случится — я просто снова стану обычным смертным!
— И ради того, чтобы стать смертным, ты пошел доносить Шэнь Цзи? — Сяоцю с трудом сдерживал клокочущую ярость. В памяти всплыли слова Мэн Юаньхоу: перед высокой горой одни замирают в нерешительности, другие бросают путь на полдороге, третьи упорно идут к вершине. Но он не думал, что найдутся те, кто в страхе повернет назад и побежит прочь.
— Вовсе нет... Шэнь Цзи прогнал меня, заявив, что доносчики ему не нужны. А потом... потом меня нашел Чжоу Пин и сказал...
— Довольно, — оборвал его Сяоцю, чувствуя отвращение.
Если прежде он слегка корил себя за излишнюю жестокость во время схватки, то теперь осознал, что отделал мерзавца слишком легко. Чжоу Пин был всего лишь цепным псом клана Шэнь. Как и предупреждал Синь Ютао, благородные господа — Ян Баочжэнь и ее сын — не станут ронять достоинство, бросая вызов безродным юнцам, но и сидеть сложа руки пять лет они не собирались. Чжоу Пин стал идеальным орудием, выставленным против парней из Елиня.
Чжоу Пин истово веровал в закон следования небесам. Сяоцю без труда догадался: Шэнь Цзи или Ян Баочжэнь даже не потребовалось подкупать его — стоило лишь посеять зерно сомнения о том, что в телах ребят все еще таится семя скверны, как в Чжоу Пине вспыхнуло фанатичное рвение искоренить нечисть.
— Я ведь не знал, что он вызовет тебя на бой! — затараторил Лэнцзы. — Он лишь велел следить за вами и докладывать, если замечу малейшие признаки скверны, а взамен обещал замолвить за меня словечко перед наставником. Он твердил, что мое желание вырвать корень дао ради очищения от тьмы — в высшей степени праведное! Сяоцю-гэ, мне правда страшно! Я не хочу погибать, не хочу сходить с ума! Мы ведь от рождения были простыми людьми, и нет ничего дурного в том, чтобы снова стать смертными. Сокровища, оставленные Ли Юэчи, все еще у нас... В городе Сицзе за них отвалят хорошую цену, мы сможем завести хозяйство, зажить припеваючи... Разве это плохо?
— Я не выдам тебя, — Сяоцю спустил ноги на пол и в темноте подошел вплотную к Му Фэйхуану. — Хочешь лишиться корня дао — твое дело, мешать не стану. Но если ты еще хоть раз посмеешь распускать язык...
— Не посмею! Клянусь, никогда в жизни! — зачастил клятвами Му Фэйхуан, рассыпаясь в заверениях.
Сяоцю вернулся на край постели. На душе скребли кошки.
— А что думают остальные? — глухо спросил он.
— Остальные?
— Шэнь Хао и другие... Они тоже боятся, что семя скверны не выжжено до конца?
— Не знаю... О скверне у нас почти не говорят. Но мне кажется, боюсь не я один. Далян... Далян вот точно дрожит от страха. Если бы удаление корня дао навсегда избавило от беды, он наверняка поступил бы так же, как я.
— Но он бы не стал доносить, — холодно отозвался Сяоцю, чувствуя навалившуюся свинцовую усталость. — Уходи. И сделай вид, будто ничего не произошло.
— Спасибо, спасибо тебе, Сяоцю-гэ! Я больше ни за что не стану действовать за вашей спиной! — Лэнцзы Му Фэйхуан приоткрыл дверь и с заискивающей ноткой добавил: — Ты куда больше похож на истинного вожака, чем Шэнь Хао. На самом деле все в Елине считают тебя...
Сяоцю сделал два быстрых шага и с грохотом захлопнул дверь перед его носом. Он никогда не стремился верховодить — он лишь хотел, чтобы рядом были верные друзья.
За порогом затихли торопливые шаги уходящего Му Фэйхуана, а оставшийся в комнате Сяоцю невольно задумался: не слишком ли всерьез он воспринял искусство противостояния небесам Мэн Юаньхоу, не зашел ли слишком далеко и не отдаляется ли теперь от товарищей? Ведь до того, как он пришел на пик Взращивания Духа, ни Шэнь Хао, ни Далян не совершали ничего из ряда вон выходящего.
«Преодолевай малое естество, следуй великому дао»... Сяоцю уже не был уверен, лежит ли его нынешнее стремление в русле великого дао. И не стала ли ошибкой сама попытка покорить пик Взращивания Духа?