Сяоцю сидел за столом и лениво жевал рис, рассеянно считая движения челюстей. Мыслями он витал далеко — на самой вершине пика. Сидевший рядом Далян, он же Шэнь Сюмин, упорно смотрел строго перед собой и наотрез отказывался разговаривать во время трапезы.
Едва обед подошел к концу, как один из старших воспитанников поднялся, подошел и опустился на свободное место с другой стороны от Сяоцю:
— Меня зовут Чжоу Пин. Нам нужно поговорить.
Ученики, уже выстроившиеся было в очередь к выходу, тут же расселись обратно: их послушание еще не дошло до полного истребления любопытства. Особенно юноши из поселка Елинь — те и вовсе вперили в Чжоу Пина настороженные, недобрые взгляды.
— Мое имя — Му Синцю. С удовольствием поговорю, — Сяоцю повернулся к нему и выпрямил спину.
Чжоу Пину на вид было лет пятнадцать-шестнадцать, и на пике Взращивания Духа он явно провел уже не один год. Скудная постная пища ничуть не помешала его росту: рослый, крепко сбитый, он до предела натягивал просторное даосское одеяние и походил на уменьшенную копию наставника Линя. Разве что на широком лице не блуждала привычная добродушная улыбка Линь Са.
— Должно быть, ты и сам не замечаешь, как разрушаешь здешний покой, — начал Чжоу Пин. Лишние годы ученичества давали о себе знать: тон его звучал ровно и невозмутимо, словно он лишь по-дружески предостерегал неразумного собрата.
— Я?
— Именно ты. До меня дошли слухи, что за самовольную драку тебя наказали месяцем покаяния. Но урока ты, похоже, так и не извлек. Со вчерашнего дня, едва ступив на пик Взращивания Духа, ты нарушил добрую дюжину порядков. А хуже всего то, что из-за тебя поползли кривотолки. Они смущают умы и напрямую вредят совершенствованию сотен братьев.
За мнимым спокойствием сквозил неприкрытый упрек. За прошедшие месяцы Сяоцю кое-чему научился, и прежде всего — не вспыхивать по пустякам. Он быстро окинул взглядом трапезную: товарищи из поселка Елинь заметно нервничали, явно не зная, как реагировать, а остальные ученики застыли с каменными лицами, молчаливо разделяя позицию Чжоу Пина.
— Значит, из-за меня поползли слухи?
— Вот именно. Теперь все только и говорят о том, что ты жаждешь мести и готов пролить кровь. Болтают, будто ты бахвалишься раскрытием трех даньтяней и всеми правдами и неправдами рвешься покинуть пик Взращивания Духа. Эти пустые бредни отравляют разум братьев по учению. Пик Взращивания Духа издревле был местом безмятежным, словно гладь прозрачной воды, где каждый хранил помыслы в чистоте. Но стоило появиться тебе — и в них зародилась смута.
— Что ж, я положу конец всем этим слухам.
— Вот и славно, — Чжоу Пин поднялся. — Разумное решение.
Сяоцю тоже встал. Он был на полголовы ниже соперника, но напором и взглядом ничуть ему не уступал. Развернувшись к присутствующим, он громко объявил:
— Нечего шептаться за спиной! Вот вам вся правда: отомстить я действительно намерен, а прольется ли кровь — видно будет. Раскрытие трех даньтяней? Считайте это пустой похвальбой, если вам угодно. Но с пика Взращивания Духа я уйду. Буду пробовать снова и снова, пока не добьюсь своего. Вот так!
Лицо Чжоу Пина залила краска от лба до самой шеи, дыхание стало тяжелым — многолетнее взращивание душевного покоя едва не пошло прахом. Вскинув подбородок, он с трудом выдавил исполненные презрения слова:
— Ты и впрямь из тех, кого поразило семя скверны. С самого начала ты страшился великого дао, а теперь еще и пытаешься сбить с пути тех, кто следует праведной стезей!
Эти слова задели не одного Сяоцю — все парни из Елиня вскочили на ноги. Больше всего на свете они ненавидели, когда кто-то поминал семя скверны и смотрел на них как на прокаженных.
— Сам мастер верит нам! — набравшись храбрости, крикнул Далян из-за спины Сяоцю.
— Без наших помех твое совершенствование шло ничуть не быстрее! — Шэнь Хао с размаху опустил кулаки на стол и яростно взревел.
— Ничего мы не боимся! — крикнул увалень Му Фэйхуан, у которого от ярости вздулись жилы на шее.
Чжоу Пин даже не взглянул на остальных, продолжая сверлить глазами Сяоцю:
— Погляди, ты ведешь их по кривой дорожке. Я не стану сидеть сложа руки. Я положу конец твоему самоуправству.
— Даже наставник меня не трогает, — в голосе Сяоцю закипало раздражение. Он искренне не понимал: какое дело чужакам до того, что он делает?
— Наставник — лишь проводник и страж, он идет иной стезей. Только я могу тебя образумить. Только нам под силу остановить вас.
— Попробуй, — усмехнулся Сяоцю.
— Мы все тебя ждем! — Шэнь Хао перемахнул через стол и встал плечом к плечу с Сяоцю. Остальные ребята тут же придвинулись следом.
Чжоу Пин не выказал страха. Он чинно совершил даосское приветствие и с высоко поднятой головой вышел из трапезной. Остальные ученики, бросив на елиньцев косые взгляды, потянулись за ним.
Юноши из поселка Елинь вновь окружили Сяоцю. Первым делом каждый поклялся, что ни словом не выдал чужих тайн. Предательство они презирали всей душой: ведь именно из-за чьей-то болтливости собратья по дао теперь косились на них с подозрением — и как бы безупречно они ни вели себя за столом, избавиться от чужих взглядов не удавалось.
С этого самого дня семеро парней из Елиня стали садиться за трапезу вместе, нарушив негласное правило рассаживаться строго по номерам покоев.
Хотя Сяоцю немало перенял от Синь Ютао, уподобляться придворным интриганам с их привычками он не желал, а потому никого из друзей не подозревал. Взяв со всех крепкую клятву хранить тайну, Сяоцю раскрыл замысел:
— Я заберусь на самую вершину. Оттуда можно выбраться с пика Взращивания Духа.
Увидев ошеломленные лица товарищей, он добавил:
— Мне это подсказал наставник Линь.
Эти слова разом рассеяли сомнения большинства, и только Далян Шэнь Сюмин все еще сомневался:
— Ступив на пик Взращивания Духа, три года долины не покидают... Зачем нам наружу? Здесь есть кров, сытная еда, можно постигать законы дао — разве плохо? Брат Сяоцю, ты все еще веришь, что... раскрыл три даньтяня?
— «Три года не покидают долины» означает не запрет, а то, что никому это не под силу, — возразил Сяоцю. — Неужели вам самим не любопытно?
— Снаружи бушует метель, а на пике Взращивания Духа тепло, как весной. Если кому и любопытствовать, так это тем, кто остался за горами, — высказал Далян общую мысль. — А вдруг выберешься и назад дороги не найдешь?
Сяоцю не стал спорить. Лишь улыбнулся:
— Вы лучше усердно совершенствуйтесь, обгоните Чжоу Пина и его дружков, прославьте поселок Елинь. А на вершину я полезу один. Если не смогу вернуться — увидимся через три года.
Пик Взращивания Духа был не чета подворью в деревне Цзинху: здесь отродясь не случалось жестоких расправ, поэтому угрозы Чжоу Пина хоть и злили ребят, но тревоги почти не вызывали.
После полудня наставник Линь разразился пространной речью, продолжая повествование о древней истории даосской традиции. Опоздав на целый месяц, Сяоцю почти ничего не упустил: о деяниях трех первооснователей наставник едва успел завести речь.
В незапамятные времена племя демонов безраздельно правило сущим миром, и род людской едва ли не поголовно томился в рабстве. Лишь горстка смельчаков укрывалась в самых суровых и гибельных пустошах, с трудом сберегая крупицы свободы. Именно из такой безлюдной, выжженной пустыни и вышли трое первооснователей...
Даже выходцы из Елиня, которых больше всего волновали демоны и семя скверны, вскоре начали клевать носом. Бесчисленные диковинные имена, незнакомые земли и туманные древние иносказания сливались в монотонный неразборчивый гул. Опытные воспитанники слышали этот урок не впервые и тут же без лишних раздумий погрузились в созерцание, сполна используя каждую крупицу времени для укрепления духа.
Сяоцю же задремал прямо сидя. Ему нужно было накопить силы: он собирался взойти на вершину сегодня же ночью. Пик Взращивания Духа уступал величием пику Патриарха, так что подъем не должен был составить большого труда.
Он просил Даляна разбудить его, но когда открыл глаза, перед ним стоял наставник Линь Са. Все остальные уже разошлись, и в огромном зале не осталось ни души.
— Я хотел перемолвиться с тобой парой слов без свидетелей, вот и велел им тебя не тревожить, — с широкой улыбкой произнес Линь Са, выпятив круглое брюшко.
Сяоцю торопливо вскочил:
— Простите меня, наставник... Я заснул.
— Пустяки! Я и сам принялся заново изучать историю даосской традиции лишь после того, как вступил в ветвь тайных искусств. В былые годы я точно так же спал на уроках. Ха-ха, вот этим брюшком я как раз тем годам и обязан!
Сяоцю невольно улыбнулся. Наставник Линь всегда держался простодушно и умел за пару фраз снять любое напряжение.
— Собираешься ночью на вершину?
— Да, — осторожно отозвался Сяоцю, помня, что утром наставник лишь намекнул на эту тропу, и не желая вдаваться в подробности.
— На горе Паншань редко встретишь ученика столь упрямого и неуступчивого.
— Чжоу Пин уже успел пожаловаться?
Линь Са со смешком покачал головой:
— Вечно ты ищешь скрытый смысл там, где его нет. Я лишь хотел сказать, что жаль — наставника Мэна сейчас нет рядом. Ему бы пришелся по душе такой упрямец.
Взгляд Сяоцю омрачился. Он решился задать вопрос, не дававший ему покоя последние два дня:
— Почему наставник Мэн учил нас искусству противостояния небесам, а здесь все только и твердят о законе следования небесам?
— Хм, хороший вопрос, — наставник Линь опустился на ближайшую циновку для созерцания. Сяоцю смотрел на него, понимая, что это едва ли похоже на ответ.
— Ты ведь поднимался на пик Патриарха? — спросил Линь Са.
— Поднимался. Но до вершины не дошел.
— Разве наставник Мэн не говорил вам, что восхождение на гору сродни противостоянию небесам? И что лишь тот, чей дух тверд, а взор устремлен ввысь, способен одолеть весь путь?
— Говорил. Примерно так.
— А говорил ли он, что идти нужно именно по горной тропе?
Сяоцю опешил и медленно покачал головой.
— И все же ты ступень за ступенью поднимался по высеченной лестнице, верно?
Сяоцю медленно кивнул, начиная смутно улавливать мысль.
— Вот видишь: противостояние небесам ничуть не противоречит следованию им, — Линь Са ободряюще опустил ладонь на плечо юноши. — На языке учения это зовется правилом: «преодолевай малое естество, следуй великому дао». «Малое естество» — это твоя собственная лень, слабость и потакание страстям. «Великое дао» — тропа совершенствования, вымощенная тридцатью семью поколениями патриархов-основателей и бесчисленными простыми даосами. Путь этот тернист, и потому ты обязан противиться собственным прихотям, неустанно бодрствовать и не сбиваться с пути.
Сяоцю слушал, понурив голову. Угадав его мысли, наставник Линь продолжил:
— Обучение даосским искусствам требует разного подхода. Наставник Мэн считал, что людская природа склонна к праздности и беспечности, оттого и делал упор на искусстве противостояния небесам, подстегивая вас к суровым трудам. Другие же наставники заботятся прежде всего о безопасности начинающих учеников горы Паншань, а потому наставляют следовать небесам.
— Но наставник Мэн отправлен на покаяние... Неужели на пике Взращивания Духа больше никто не учит противостоянию небесам?
Линь Са со вздохом убрал руку с плеча юноши:
— Больше никто. Некоторые наставники совмещают оба пути, но большинство предпочитает ограничиться лишь следованием. Так надежнее всего: меньше риска, что ученик впадет в безумие и поддастся скверне.
Линь Са поднялся и направился к выходу, но, сделав несколько шагов, вспомнил о главном, обернулся и добавил:
— «Преодолевай малое естество, следуй великому дао»... Сегодня ночью, когда пойдешь на вершину, хорошенько обдумай эти слова.
Сяоцю возвращался в трапезную в глубоких раздумьях. Едва он переступил порог, как все взоры устремились на него. Ребята из Елиня тут же вскочили с мест, и Шэнь Хао с тревогой спросил:
— Наставник что-то хотел от тебя?
Сяоцю широко улыбнулся:
— Ничего особенного. Сейчас поем и пойду на вершину. Кто-нибудь знает, где начинается тропа?
Сидевший на другом конце длинного стола старший воспитанник Чжоу Пин подал голос:
— На пике Взращивания Духа нет троп наверх. И я не позволю тебе лезть на скалы — я положу конец твоему бахвальству.
Сяоцю скривил губы:
— И как же ты собираешься мне помешать?
— Слышал, ты любишь помахать кулаками. Что ж, сойдемся в поединке. Если проиграю я — больше слова поперек не скажу. Проиграешь ты — будешь смиренно совершенствоваться вместе со всеми, — Чжоу Пин упорно смотрел в столешницу и лишь на последних словах вскинул тяжелый взгляд. — Сразимся сразу после ужина.
Сяоцю невольно подумал: интересно, что бы сказал на это Синь Ютао?