Теплый и влажный морской ветер, зародившись на юго-востоке священной династии Талисмана у стен города Фухай, вобрал в себя терпкую соль и рыбную сырость островов Цишань, пронесся по узкому перешейку между реками Бэйцзян и Наньцзян и с разбегу ударил в бескрайние просторы пашен, унося с собой густой аромат трав и зреющих колосьев. К тому времени, как он достиг горы Паншань, поступи его недоставало прежней прыти: словно захмелевший путник, сбившийся с дороги, он закружил среди нагромождений горных кряжей. И когда он наконец пробился сквозь дремучую чащу на северных склонах, от былой его ярости не осталось и следа — в первом же столкновении он бессильно пал перед ледяным дыханием земель Сонма Демонов.
Цзо Люин стоял на самом краю пика Патриарха. Он медленно втянул носом воздух, безошибочно различив в нем пятьдесят три оттенка запахов — среди них угадывался и тонкий дух клейких рисовых лепешек, какими славился городок на северном берегу реки Наньцзян. Цзо Люин побывал там тридцать шесть лет назад, но воспоминания до сих пор стояли перед глазами с пугающей отчетливостью.
Тридцать шесть лет для него — лишь краткий миг, казавшийся вчерашним днем. Стоило слегка напрячь память, и он мог вспомнить даже движения плода в материнском чреве. То было тесное, убогое пристанище, но в ту пору он предпочел бы остаться там навечно, лишь бы не выходить наружу.
Цзо Люин помнил каждый миг своего бытия. Еще не родившись, он уже разительно отличался от смертных: в нем созрела утробная кость дао. В свое время его родители пришли от этого в неописуемый ужас и обошли не один десяток достопочтенных старцев из девяти великих ортодоксий дао, но вывод у всех был один: на свет явился небывалый гений, способный постигать даосские таинства прямо во чреве матери.
Потому и на свет Цзо Люин появился не с плачем и криками, как обычные младенцы, а скрестив ноги в позе лотоса: левой рукой он прижимал левую ноздрю, а пальцы правой сложил в указующий на небо меч. С ледяной, недетской строгостью смотрел он на рыдающих от счастья родителей. Он миновал начальные ступени открытия семи врат чувств и прохождения небесной заставы еще во чреве матери, постиг вбирание ци и родился, сразу шагнув в пределы вкушения утренней зари.
Стезя совершенствования юного гения была лишена преград. Спустя годы он вошел в число десяти глав ветвей Паншань, взяв под свое начало ветвь Тайных таинств, и повел учеников к самым сокровенным и безграничным глубинам неведомого дао.
— Глава ветви, пора в путь. Мастер уже прибыл в зал Первоосновы сущего, — тихо произнесла подошедшая служанка.
Цзо Люин развернулся. В сопровождении двух прислужниц он обогнул уходящую в поднебесье крону древней софоры, прошел по мосту Взрывающейся Бирюзы, целиком высеченному из темно-зеленого нефрита, миновал несколько поворотов и, спустившись по десяткам каменных ступеней, подошел к залу Первоосновы сущего — месту, где вершили совет мастер Паншань и главы ветвей.
Навстречу им, неуклюже перебирая лапами, выкатился детеныш цилиня. Не удержав равновесия, звереныш плюхнулся прямо на носок сапога Цзо Люина.
Одна из служанок уже потянулась отодвинуть зверька, но Цзо Люин едва заметно качнул головой и остался стоять на месте.
Маленький цилинь еще не успел покрыться прочной чешуей, рожки на его макушке оставались мягкими бугорками, а бока вздымались и опадали, точно кузнечные меха. Задрав мордочку, он пару раз жалобно пискнул, с пятой попытки неуклюже поднялся на непослушные лапы и, покачиваясь, заковылял в противоположный конец двора.
Цзо Люин благоволил к редким диковинным тварям и не жалел ради них пары мгновений. Ровно в той же мере он презирал бренных смертных и избегал всякого общения с ними.
С горы он спускался считаные разы за всю жизнь. И хотя в памяти сохранились приятные крохи вроде аромата тех самых рисовых лепешек из приречного городка, куда больше мир людей запомнился ему бесконечным шумом, гамом и сварливыми склоками. Людской гомон сделался его кошмаром, и даже спустя столько десятилетий Цзо Люину приходилось тратить часть духовной сосредоточенности, чтобы подавлять глухое раздражение.
Оттого и сегодняшний совет казался ему совершенно бессмысленным и лишним.
Кучка детей из пограничного поселка, в которых после проникновения семени скверны невесть с чего пробудились корни дао... Что тут решать? Истребить всех до единого, и чем скорее, тем лучше.
Цзо Люин искренне не понимал, почему мастер медлит. Дело предельно ясное: это коварный умысел, посеянный семенем скверны, и рано или поздно эти дети падут во тьму, обратившись во врагов ортодоксии дао. Будь его воля, он прикончил бы их еще там, в поселке.
Впрочем, сам он в поселок ни за что бы не отправился. Цзо Люин помнил отчетливо: тридцать шесть лет назад он дал нерушимый зарок — пока стоит гора Паншань, его нога больше никогда не ступит за пределы священных вершин.
Недовольство мастером Нин Цивэем внутри него возросло еще больше.
Мальчишки из захолустья... Перед мысленным взором Цзо Люина тотчас возник образ диких оборванцев с чумазыми лицами, оглашающих все вокруг непрестанными воплями. Это было худшее порождение бренного мира — хуже были разве что размалеванные белилами и румянами смертные женщины.
Обе его служанки носили неброские светлые платья простого покроя, а волосы закалывали строгими нефритовыми шпильками — никаких иных украшений они не знали.
Цзо Люин вошел в зал Первоосновы сущего последним. Такова была его непререкаемая привилегия: и мастер Паншань, и главы ветвей перед ним были лишь младшими. Он позволял себе толику надменности, выражая свое отношение безмолвно.
Молитвенная циновка главы ветви Тайных таинств покоилась по правую руку от мастера. Цзо Люин опустился на нее, а служанки замерли за его спиной — он оставался единственным, кому дозволялось приводить в этот зал прислугу. Лишь теперь он удостоил прямого взгляда сегодняшнего маленького гостя.
Двенадцатилетний подросток со смуглой кожей, в нелепой соломенной шляпе. От него все еще веяло лесной сыростью, прелой землей и едким смрадом недавно убитого демонического отродья.
Подобно всем неотесанным деревенским волчатам, не ведающим правил приличия и чинов, мальчишка стоял навытяжку, напуская на себя бесстрашный вид, хотя внутри трепетал от ужаса. Но кое-что отличало его от прочих: пережив столько бедствий и потрясений, он не хныкал и не молил о пощаде, а во взгляде сквозило упрямство — мальчик упорно отказывался склонять голову перед обращенными на него тяжелыми взорами глав ветвей.
Одного беглого взгляда Цзо Люину хватило, чтобы понять: перед ним смертный мальчишка, от которого не оберешься бед.
По праву главы ортодоксии первым слово взял мастер. Нин Цивэй поднялся с места и учтиво склонил голову перед десятью главами ветвей:
— Полагаю, почтенные главы уже наслышаны о случившемся, посему ограничусь кратким пересказом. Тридцать четыре дня назад заклинатель пяти стихий нашей горы Ли Юэчи обнаружил у северных отрогов Паншань змеиного демона, пораженного семенем скверны. Преследуя его, пять дней назад он настиг тварь в поселке Елинь, что в пятистах километрах к юго-востоку. В то же самое время, пятнадцать дней назад, из пустоши Древней Скверны внезапно вырвалось множество семян скверны. Разделившись на семь потоков, они ринулись в бегство, и один из них устремился прямиком к горе Паншань.
Нин Цивэй выдержал краткую паузу.
— Смута семян скверны случается раз в столетие, и на сей раз беда нагрянула на несколько лет раньше положенного срока, однако великой угрозы в том не было: сплоченными усилиями девяти великих ортодоксий дао и священной династии Талисмана большинство семян скверны удалось истребить. Но в поселке Елинь произошла непредвиденная оплошность. Заклинатель пяти стихий Ли Юэчи трагически погиб. Проявив беспечность, он счел, будто в теле змеиного демона таилось всего одно семя скверны...
— Стало быть, он получил по заслугам, — внезапно и звонко бросила служанка, замершая за спиной главы ветви Тайных таинств.
Никто, кроме чужака-мальчишки, не счел это неслыханной дерзостью. Напротив, сам мастер Нин Цивэй лишь кивнул Цзо Люину, соглашаясь со словами девушки:
— Недостаток выучки. Заклинателю пяти стихий действительно не подобало проявлять подобную беспечность.
Сяоцю с яростью уставился на вмешавшуюся служанку, порываясь вступиться за доброе имя Ли Юэчи, но перед подъемом на вершину его строго-настрого предупредили: перед мастером и главами ветвей рта без спросу не раскрывать. Пришлось сцепить зубы и терпеть.
— Ли Юэчи покончил с собой, сопротивляясь вторжению семени скверны, — продолжил Нин Цивэй. — В столь отчаянном положении он вверил внутренний дань этому ребенку, наказав передать его мне.
Нин Цивэй опустил взгляд на Сяоцю. Эти слова предназначались не столько десяти главам ветвей, сколько мальчишке из поселка Елинь:
— Семя скверны несет неисчислимые беды. Тот, кто соприкоснулся с ним, рано или поздно подпадает под чужую волю — порой за считаные вздохи, порой спустя десятилетия. Ли Юэчи не пожелал рисковать, к чему и обязан быть готов всякий заклинатель пяти стихий.
— Угу, — неопределенно буркнул Сяоцю. Вступать в разговоры он не собирался — еще, чего доброго, уговорят пойти и покончить с собой вслед за тем заклинателем.
Нин Цивэй вновь обратился к собранию:
— Ли Юэчи не ведал, что к поселку несется множество семян скверны, и не ожидал, что за его внутренним данем охотится сам владыка скверны. Вобрав демоническую мощь, владыка скверны обратился лазурным цветком и проник в тело этого отрока, поразив в общей сложности девятерых детей.
— Я слышала, будто владыка скверны объявился возле жилища ученицы с горы Луаньцзин? — вновь подала голос все та же служанка. Казалось, опираясь на негласную волю господина, она ни в грош не ставит авторитет мастера.
— Фэн Жухуэй. Владыка скверны подстерегал детей возле ее дома, — бесстрастно отозвался Нин Цивэй. Он знал, что этого вопроса не избежать, и произнес имя с ледяным спокойствием.
Главы ветвей принялись негромко перешептываться, и служанка Цзо Люина тотчас воспользовалась заминкой:
— Смею надеяться, принимая решение, мастер сумел отрешиться от влияния Фэн Жухуэй?
Неприязнь Сяоцю к этой девице вспыхнула с новой силой. Пусть Нин Цивэй и твердил без конца, что пораженным скверной детям лучше умереть, сам он руки на них не поднял и привел на гору Паншань. К тому же Сяоцю глубоко почитал бабушку Фэн; он впервые услышал ее полное имя — Фэн Жухуэй, — и язвительный тон прислужницы пришелся ему не по нраву.
Однако Нин Цивэй не подвел мальчика. Он был мастером Паншань, главой ортодоксии, стоявшим превыше глав ветвей:
— Не этот вопрос мы собрались обсуждать сегодня, — отрезал он, тяжело глянув на Цзо Люина и давая понять, что тот переходит границы дозволенного.
Никто из глав не посмел бы открыто перечить мастеру, тем более не посмела служанка. Потупив взор и немного помолчав, она заговорила вновь:
— Ваша правда. Обсудить нам надлежит другое: почему он, обычный смертный отрок, оскверненный самим владыкой скверны, стоит сейчас на пике Патриарха горы Паншань, а не обратился в прах и не исчез без следа, подобно Ли Юэчи?
Сяоцю едва сдержался, чтобы не высказать наглой девице все, что о ней думает, но Нин Цивэй шагнул вперед, заслонив мальчика широкой спиной:
— Всякий, кого коснулось семя скверны, либо погибает, либо претерпевает изменения. И второе куда страшнее первого. Ли Юэчи не пожелал обращаться в демона и предпочел оборвать свою жизнь. Но с этим ребенком — как и с остальными восемью детьми — все обстоит иначе. Владыка скверны не оставил в их телах никаких следов. Напротив, в них зародились кости дао.
— У всех девятерых?! — изумленно воскликнул один из глав.
— У всех девятерых. Восемь мальчиков и одна девочка — у каждого проявился корень дао. Еще мгновение назад они были обычными смертными детьми, а в следующий миг стали не такими, как все. Подобного... насколько мне известно, еще никогда не случалось.
В зале снова поднялся сдержанный гул. Во взорах, устремленных на Сяоцю, появилось неподдельное любопытство. Двое глав даже поднялись с мест, подошли к мальчику и принялись ощупывать его со всех сторон, словно диковинного зверя, которого только что доставили на гору.
— И впрямь корень дао, да еще совсем свежий! Тело его прямо сейчас перерождается! — забормотал один из них, непрестанно качая головой, что для людей столь глубокого постижения дао было высшей степенью восторга.
Сам Сяоцю перемен в собственном теле не ощущал вовсе, однако по тону старцев понял: стряслось нечто необычайно доброе. На его лице расплылась широкая, простодушная улыбка — скрывать чувства он не умел.
— Девять человек сразу! — поднялся с места еще один глава ветви. — В крошечном поселке сразу у девятерых пробудились корни дао! Да это больше, чем присылают на отбор столичные уделы! Невиданное чудо! Знают ли об этом другие ортодоксии дао?
— В тот миг рядом не было никого из иных ортодоксий дао, — ответил Нин Цивэй, чувствуя, что власть над собранием вновь вернулась в его руки. — Однако мастер талисманов из общества Драконьих гостей обо всем догадался и вознамерился забрать их себе. Мне пришлось немедля доставить всех девятерых на Паншань.
Главы ветвей переглянулись и один за другим стали одобрительно кивать, признавая правоту мастера. И лишь с одного места вновь раздался холодный голос служанки:
— Весьма вероятно, что это лишь одна из разновидностей демонического перерождения. Владыка скверны искусен в коварстве и кознях; возможно, он замыслил подобной уловкой внедрить лазутчиков в девять великих ортодоксий дао. И увы, на эту приманку первой попалась именно Паншань.
— Но в его теле нет семени скверны! — возразил один из глав, окончательно вставший на сторону мастера. — Даже владыке скверны не под силу укрыть семя так, чтобы не осталось ни малейшего следа!
— Никакие мы не лазутчики! — не выдержал Сяоцю и, высунувшись из-за спины Нин Цивэя, яростно выпалил: — Я тебя знать не знаю! Чего ты на нас наговариваешь?!
От такой дерзкой отповеди служанка растерялась, беспомощно захлопала глазами и открыла было рот, но так и не нашла, что ответить.
— Можешь спускаться с горы, — холодно велел Нин Цивэй, даже не подумав вступиться за мальчика.
Сяоцю круто развернулся и зашагал к выходу. Он решительно не понимал, зачем его вообще притащили на вершину, если не дают и слова сказать.
Зато мастер и главы ветвей знали все наверняка: зал Первоосновы сущего был до отказа наполнен скрытыми духовными артефактами. Все они со всей ясностью свидетельствовали: внутри этого ребенка, на которого обрушилась мощь владыки скверны, действительно не осталось ни крупицы семени скверны.
Это было главным условием. Окажись в нем хоть тень семени скверны, даже ради гения никто не стал бы сохранять ему жизнь.
Спускаясь по каменным ступеням, Сяоцю все еще кипел от возмущения. Поравнявшись с провожавшим его молодым даосом, он сердито спросил:
— Что это вообще за баба такая важная?
— Какая баба? А, ты про служанку главы ветви Тайных таинств?
— Да про нее! Стояла за спиной у того белолицего юноши и дерзила самому мастеру! Словно ей только и надо, чтобы нас прямо на месте порешили!
— Ха! — молодой даос странно усмехнулся и понизил голос: — Этот «белолицый юноша» и есть глава ветви Тайных таинств.
— Он?! Такой молодой?! — Сяоцю отчетливо помнил изящное, красивое лицо мужчины, которому на вид нельзя было дать больше семнадцати-восемнадцати лет.
— Глава ветви Цзо Люин — величайший гений горы Паншань за последнюю тысячу лет, родился с утробным корнем дао! Ему уже добрых триста, а то и четыреста лет стукнуло, какой он тебе молодой?
— Но почему за него говорит служанка?
— За великий дар всегда приходится платить, — даос опасливо оглянулся на вершину и лишь затем шепнул: — Глава ветви Тайных таинств нем как рыба и говорит с миром лишь устами своих служанок.
Сяоцю протяжно выдохнул. Теперь стало понятно, почему девица так смутилась и растерялась от его крика: весь его гнев обрушился вовсе не на того, кому предназначался.
Молодой даос понизил голос до едва различимого шепота и со всей серьезностью предостерег:
— Ну и не повезло же вам, сорванцам... Глава ветви Тайных таинств больше всех на горе Паншань опасается скверны. Уж если он обратил на вас свой взор — берегитесь. Покоя вам на Паншань не видать.