На чисто выскобленном столе потрескивал огарок свечи. Под окном, где причудливо переплетались свет и тени, склонился над чтением юноша.
Хотя книг в подворье хватало, почти все они содержали лишь летописи да исторические хроники, а о пути совершенствования упоминали вскользь, самыми скупыми словами. Сяоцю знал, что полное раскрытие семи врат чувств — это первый шаг на истинном пути культивации, однако о том, как именно совершается этот переход, не имел ни малейшего понятия. Тонкая тетрадь, оставленная наставником Мэном, с лихвой разрешала едва ли не каждый терзавший его вопрос.
Семь отверстий тела — уши, глаза, ноздри и рот — отвечали за слух, зрение, обоняние и речь. Они служили главными вратами, через которые окружающий мир проникал в человеческую плоть, но в то же время оставались надежными стражами: любая весть извне подвергалась строжайшей проверке и очищению, так что внутрь не проходила и сотая доля. А главное — они преграждали путь духовной энергии неба и земли, столь необходимой каждому совершенствующемуся.
Пламя дао неугасимо, а духовная энергия неба и земли служит пищей для корня дао: чем она обильнее и чище, тем ярче разгорается корень.
Для простых смертных подобная преграда была благом и защитой. Их бренные тела были слишком хрупки, и даже малая крупица чистой силы оказалась бы губительной. Вот почему совершенствующийся обязан был прежде укрепить тело и лишь затем совершить полное раскрытие семи врат чувств. Только тогда он мог впустить в себя в десятки раз больше звуков, образов и запахов, а следом за ними сквозь преграду тонкими струями начинала просачиваться духовная энергия.
Поначалу она не задерживалась внутри надолго, быстро ускользая наружу. Но в круговороте этого вдоха и выдоха плоть день за днем становилась все крепче — подобно птичьему гнезду, что складывается по травинке, по перышку, пока не станет надежным пристанищем.
Последовательность раскрытия семи врат чувств у каждого была своей, но открывались они непременно поочередно. И всякий раз это происходило одинаково.
Сперва какое-то одно чувство внезапно обострялось до предела, требуя от культиватора полнейшей сосредоточенности. В эту пору перенапрягать чутье было опасно: в лучшем случае наступало глубокое истощение духа, в худшем — орган чувств повреждался навсегда.
Затем, после череды упражнений и долгого накопления сил, эта способность в единый миг возрастала стократно и оставалась такой навсегда. То была великая преграда. Неисчислимые звуки обрушивались лавиной, взору открывались мельчайшие пылинки бытия, привычные запахи становились удушливыми и резкими до тошноты, а голос срывался в безостановочную речь, разносящуюся на километры вокруг. Небывалая мощь оборачивалась изощренной пыткой. В такой миг надлежало отринуть любые посторонние помыслы и вступить в бой с собственным разбушевавшимся восприятием. Преодолевший преграду овладевал способностью навечно и впредь мог обращаться к ней с ничтожным усилием сосредоточения.
Взгляд Сяоцю зацепился за несколько строк, выведенных густой, жирной тушью: даже после преодоления порога не следовало бездумно прибегать к обостренным чувствам. Постижение пути требует безмятежности и тишины в сердце. Нечеловеческий слух, зоркость, обоняние и речь — лишь побочный плод поглощения духовной энергии неба и земли; долгое их использование сильно помешает самому пути совершенствования, что равносильно пренебрежению главным ради второстепенного.
Многие дети даосских родов обретали корень дао в самом нежном возрасте, однако годами не приступали к истинному восхождению. Во-первых, им требовалось выковать тело, а во-вторых — и это куда важнее, — дождаться, пока созреет их разум и окрепнет воля. Только тогда они могли открыть врата чувств без риска лишиться рассудка под напором нахлынувшего мира.
Случаи, подобные происшедшему с главой ветви Тайных таинств Цзо Люином, начавшим культивацию еще во чреве матери, происходили едва ли раз в десять тысяч лет. Но и он заплатил за это страшную дань — навеки утратил способность говорить.
Те пятеро отпрысков даосских родов, о которых толковал Эрлян Шэнь Сювэй, очевидно, принадлежали к обычному числу: они не торопили судьбу и переступили порог школы лишь в десятилетнем возрасте, как и простые обладатели корня дао.
То, что Сяоцю сумел удержать каменную глыбу на пике Патриарха, доказывало: его плоть готова вынести раскрытие врат. Однако оставался один вопрос, на который не могли ответить ни наставник Мэн Юаньхоу, ни оставленная им рукопись. Раскрытие чувств таило смертельную опасность, его надлежало совершать под неусыпным оком старших, и редчайшие смельчаки способны были пройти этот путь сами. Подобные исключения случались, но прежде они происходили лишь с потомками великих даосов.
Чтобы безродный мальчишка из глуши, чей корень дао пробудился столь поздно, сам собой распечатал врата слуха — о подобном Мэн Юаньхоу в своей жизни не слыхивал.
Тетрадь была дочитана. Стоило Сяоцю перевернуть последнюю страницу и приготовиться захлопнуть ее, как бумага вспыхнула чистым бездымным пламенем. Мгновение — и страницы обратились в пепел, который тут же развеял без следа залетевший в окно ночной ветерок.
Затушив свечу, Сяоцю забрался на кан и лег, больше не пытаясь прибегать к сверхъестественному слуху.
Осознание собственной непохожести на остальных рождало странное чувство, в котором мешались тайная гордость от превосходства и глухой страх перед непонятной внутренней силой. Для Сяоцю это противоречие было особенно острым. Поглядев немного в темный потолок, он повернулся на бок и заснул, выбросив из головы все лишние думы.
На следующий день еще до рассвета зычный голос Чжан Линшэна уже поднял учеников на ноги. Сам он давно совершил открытие семи врат чувств, но строго соблюдал предписания устава и почти никогда не пользовался сверхъестественным чутьем без крайней нужды.
Тело Сяоцю все еще ныло от жестокой ломоты. Сделав пару шагов по комнате, он почувствовал себя чуть лучше, а выйдя во двор и вдохнув морозный утренний воздух, и вовсе воспрянул духом — телесная боль отступила и перестала иметь значение.
Завидев Сяоцю, многие мальчишки принялись наперебой его приветствовать; кое-кто даже нарочно перебежал через весь плац, чтобы окликнуть его. Сяоцю отвечал каждому с неизменным теплом. Он помнил вчерашнее двуличие товарищей — угодливые речи в лицо и завистливый шепоток за спиной, — но не собирался принимать это близко к сердцу. Его целью было дао, и разменивать душевный покой на пустые дрязги не стоило.
«Главное — знать правду самому», — подумал он.
Первым делом отработали комплекс кулака закалки костей. Сяоцю привычно встал рядом с Шэнь Хао. Когда движения формы иссякли и ученики направились к стойкам за тяжелыми шестами, он негромко обронил:
— Мстить Синь Ютао не нужно.
Шэнь Хао изумленно вскинул брови:
— Кто разболтал? Му Фэйхуан?
Сяоцю покачал головой:
— Никто не проболтался. Я просто случайно узнал, что камни сорвал не Синь Ютао, а... — и выразительно скосил взгляд на истинного виновника.
— Чжан Линшэн? — голос Шэнь Хао упал до едва слышного шепота. Вокруг было слишком многолюдно, поэтому он торопливо подхватил шест и вернулся на место. — А ведь если подумать... Чжан Линшэн тоже позарился на награду и позавчера полез на гору. Поднимался он прытко, обогнал меня на склоне, но до вершины так и не дошел и вам навстречу не попался. Чертовщина какая-то.
— Забудь, — отрезал Сяоцю. — Совсем скоро мы уйдем на пик Взращивания Духа. С Чжан Линшэном наши дороги разойдутся, навредить нам он больше не посмеет, да и незачем тратить на него силы.
Грудь Шэнь Хао все еще вздымалась от гнева, но рассудок взял верх. Всыпать принцу Синь Ютао было делом плевым, но лезть на даоса, совершившего открытие семи врат чувств, — верный способ свернуть себе шею.
— Вот добьемся успеха на пути дао...
Сяоцю лишь улыбнулся. Ребята из поселка Елинь были самыми надежными соратниками, и он искренне желал, чтобы каждый из них прошел этот путь до конца.
Начался учебный бой. Противником Сяоцю вновь оказался Синь Ютао.
— Гляжу, очухался уже? — протянул Синь Ютао, даже не подозревая, какая участь только что обошла его стороной. Голос принца сочился высокомерием и азартом. Каждое утро он терпел побои от палки Сяоцю, и хоть целебные снадобья затягивали раны вмиг, принцу не терпелось отплатить той же монетой. Сегодня Му Синцю казался изможденным и едва держался на ногах — лучший шанс для мести!
— Дни, когда вам позволено лупить друг друга без оглядки, сочтены! Чего встали? Бейте со всей дури, вкладывайте каждую каплю силы! — рявкнул Мэн Юаньхоу, расхаживая меж скрестившихся шестов. Наставнику вечно казалось, что ученики бьют вяло, и он без устали распалял их ярость. — В конце месяца устрою смотр. Награда победителю — три золотые квинтэссенции! И пусть слабые не скулят: мне плевать на изящество ударов, я смотрю лишь на то, выложились ли вы без остатка! Тот, кто дерется не щадя живота своего, останется победителем, даже если падет!
Состязайся они в чистом воинском искусстве, большинство тотчас опустили бы руки: тягаться с сильнейшими им было не под силу. Но битва с самим собой, испытание собственной воли давали надежду каждому.
Слова наставника упали на благодатную почву: боевые кличи над плацем грянули вдвое громче, треск дерева о дерево участился, превратившись в сплошной глухой гул.
Синь Ютао с первого же выпада пошел напролом, вложив в удар все силы. Но он жестоко просчитался. Сяоцю лишь казался ветхой былинкой: его шест свистнул в воздухе с убийственной точностью и свирепостью, куда злее обычного. Первый же выпад увенчался увесистой шишкой на макушке принца.
Не ожидавший такой прыти Синь Ютао истошно взвыл и бросился наутек. Вся былая спесь слетела с него вмиг; позабыв о защите, он петлял среди дерущихся учеников, пока не налетел со всего размаху на наставника Мэна. Тот за шиворот вздернул принца в воздух и швырнул обратно к Сяоцю:
— Не сдохнешь! Чего побежал?!
Когда рассвело, поединок подошел к концу. Тело Синь Ютао покрывали синяки и шишки — больше, чем когда-либо прежде. Раздувая ноздри, принц сердито зыркнул на Сяоцю и процедил сквозь зубы:
— На пике Взращивания Духа спесь с тебя мигом сойдет! Там кулаками не машут, там решает понимание дао!
Сяоцю лишь вскинул бровь и промолчал. Хоть он и противился слепой мести, от души отходить Синь Ютао палкой было приятно. Пусть принц и не катил тот валун, но его подлую попытку заставить их с Фанфан выпустить семя скверны простить было нельзя.
Сдав оружие на стойку, Сяоцю выпрямился и вдруг почувствовал на себе чей-то тяжелый, неотрывный взор.
Обернувшись, он встретился с парой пронзительных, холодных глаз.
Этого мальчика Сяоцю заприметил еще во время упражнений кулака закалки костей. Впрочем, не заметить его было невозможно: шепотков вокруг него ходило больше, чем вокруг самого Сяоцю и Эрляна вместе взятых, да и сам Шэнь Сювэй то и дело пялился на новичка.
Мальчику было около десяти лет. Безупречно сложенный, с черными волосами, уложенными в высокий даосский узел на манер зрелых мастеров, он обладал лицом настолько совершенным, что в его человеческую природу верилось с трудом. На лице его лежала легкая тень меланхолии, словно он еще не привык к новому, чуждому месту. Эрлян уверял, будто мальчик робок, но Сяоцю видел иное: в самой сердцевине его существа жила природная, въевшаяся в кости гордость — рядом с ним чванливый принц Синь Ютао казался сыном нищего пахаря.
При этом гордость эта была столь естественна, что ни у кого не вызывала отторжения. Даже наставник Мэн Юаньхоу, проходя мимо него, сдержанно и уважительно склонял голову — чего не удостаивался больше ни один воспитанник.
Рядом с ним стояли еще четверо — два мальчика и две девочки того же возраста. Все четверо были поразительно, пугающе красивы, и Сяоцю готов был поклясться, что вокруг их тел мерцало тонкое, едва уловимое мягкое сияние.
Взгляды скрестились лишь на краткий миг. Сяоцю не уловил в глазах незнакомца ни враждебности, ни надменности — лишь сухое, бесстрастное любопытство.
Но даже этого мимолетного обмена взглядами хватило, чтобы привлечь внимание остальных. Эрлян Шэнь Сювэй подбежал к Сяоцю и зашептал с благоговейным восторгом:
— Вот они — истинные дети даосских родов! Вот бы подружиться с ними...
Сяоцю и сам был бы не против, но, вспомнив вчерашний холодный, певучий голос за дверью, ощутил легкую неприязнь. Тот голос идеально подходил своему владельцу: в нем сквозило предостережение о том, что этот мальчик сам выбирает, с кем знаться, и никому со стороны не позволит приблизиться без его соизволения.
В трапезной пятеро даосских отпрысков сели за отдельный стол. Еда их разительно отличалась от общего котла: всего по полчашки пресного вареного риса да несколько зеленых ростков. Скудная, чистая пища, но вкушали они ее истово и сосредоточенно, словно исполняли священный обряд.
Трапезу они закончили быстро. Затем их предводитель поднялся из-за стола. Он не был высок ростом, и в облике его не сквозило грозного величия, но в просторном покое трапезной мгновенно воцарилась мертвая тишина.
Синь Ютао с жадной надеждой уставился на него, но гость даже не посмотрел в его сторону, и лицо принца перекосило от горького разочарования.
Глядя строго перед собой, мальчик неспешно подошел к столу парней из поселка Елинь и чинно склонил голову перед онемевшим от потрясения Эрляном:
— Меня зовут Шэнь Гэн. Надеюсь в будущем идти рука об руку с собратом по дао.
Эрлян подскочил как ужаленный. Счастье обрушилось столь внезапно, что он засуетился, покраснел до самых ушей и сбивчиво забормотал, теряясь от смущения:
— Я... меня зовут Шэнь Сювэй...
Шэнь Гэн вновь едва заметно кивнул и обратил свой взор на Сяоцю:
— И с этим собратом по дао я также надеюсь возвеличить учение горы Паншань.
— Меня зовут Му Синцю. Это и мое стремление, — ответил Сяоцю сидя. Почувствовав, что это невежливо, он поднялся со скамьи.
Благосклонность Шэнь Гэна ограничилась лишь ими двумя; на остальных парней из Елиня он даже не взглянул. Развернувшись, он подошел к соседнему столу, за которым сидели девочки, и устремил взор на Сяо Цинтао.
Ту забила мелкая дрожь от восторга; она вцепилась мертвой хваткой в рукав Фанфан и не могла вымолвить ни слова.
— Недемонам дозволено постигать дао, — произнес Шэнь Гэн тем же размеренным, изысканно-ледяным тоном. — Однако до тех пор, пока она делом не докажет, что навеки оборвала все узы с сородичами, я не советую вам водить с ней дружбу.
Шэнь Гэн со спутниками удалился. В зале еще долго стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь глухим, монотонным скрежетом: то растерянные деревенские стряпухи выскребали деревянные кадки из-под риса.