Быть не таким, как все, порой тешит гордыню, но когда ты выбиваешься из общего ряда решительно во всем, это начинает казаться странным и рождает тягостное чувство отверженности.
Первый день Сяоцю на пике Взращивания Духа не задался. Драгоценное зеркало «Струящийся свет» наотрез отказалось определять глубину его совершенствования, а башня Патриархов и вовсе сыграла с ним злую шутку: сперва явила все ветви наследия до единой, а под конец указала на безымянную стезю, прерванную много лет назад и принимавшую прежде одних лишь учениц.
Суровое лицо Линь Са все еще стояло перед глазами Сяоцю. Наставник отнюдь не счел причуду башни невинной забавой: он строго-настрого запретил ученику даже помышлять о безымянной ветви. В голосе Линь Са звучало не просто предостережение, но и глухое отвращение — быть может, направленное вовсе не на Сяоцю, а на само это учение, которому, по убеждению наставника, следовало навеки кануть в небытие.
— Мне и впрямь стоило повременить с приходом на пик Взращивания Духа. Сначала поупражнялся бы месяц, а уж потом шел к башне Патриархов, — сокрушенно вздохнул Сяоцю.
Полуденная трапеза завершилась, остаток дня можно было провести по своему усмотрению, но бродить без цели не хотелось. Сяоцю вновь заглянул в комнату Даляна — Шэнь Сюмина.
— Пустое, ты все равно быстро его нагонишь, и тогда Шэнь Цзи поубавит спеси! Эх, а ведь у него и правда раскрылись все семь застав чувств, да и четыре бедствия — ветра, грома, гор и пламени — он миновал без запинки. Брат Сяоцю, ты просто обязан превзойти его!
Сяоцю лишь усмехнулся. В памяти смутно брезжило, будто он сам уже давным-давно преодолел эти бедствия, но воспоминание казалось зыбким, нереальным сном. Он подошел к постели и присел на край:
— Давай лучше поговорим о мести. Шэнь Цзи сейчас... Да что с тобой? Чего ты так смотришь?
Далян застыл с полуоткрытым ртом, силясь что-то сказать и явно робея, точно Сяоцю совершил неслыханную оплошность:
— Э-э... ну... видишь ли, наставники с первого же дня повторяют: идущие по пути дао «не вкушают из одной посуды, не сидят на одной циновке». Потому... потому каждому из нас и выделили по отдельной комнате.
Сяоцю поднялся, окинув взглядом низкий жесткий топчан:
— Прости. Мне еще только предстоит привыкнуть к порядкам пика Взращивания Духа.
Лицо Даляна мгновенно залила густая краска смущения:
— Брат Сяоцю, садись, право же, пустяки! С моими-то жалкими успехами... это ничему не повредит.
Сяоцю покачал головой с мягкой улыбкой:
— Пойду-ка я лучше посплю. Кажется, за весь прошлый месяц я ни разу толком не сомкнул глаз. Если останусь, того и гляди рухну прямо перед тобой.
Как ни уговаривал его Далян, Сяоцю вернулся к себе — в комнату «Дуй тридцать семь». Она находилась за соседней дверью, в самом конце ряда одинаковых построек, и внутри выглядела точь-в-точь так же. Сяоцю вытащил из-под кровати плетеный ларь, где лежало несколько сменных одеяний да скромные пожитки. Убрав туда пилюлю ста умащений и медное кольцо, он некоторое время сидел на постели, отрешенно глядя в пустоту, а затем прямо в одежде повалился на топчан. Усталость навалилась неподъемным свинцовым грузом: думать не получалось, да и не хотелось.
Быть может, когда он проснется, все встанет на свои места.
Ни грёз, ни тревог — лишь разомкнув веки, Сяоцю осознал, насколько глубоким и сладостным был этот сон.
— Мы тебя разбудили?
— Нет.
Сяоцю рывком сел и ошеломленно уставился на Фанфан и Сяо Цинтао. Девочки смутились под его пристальным взглядом и даже слегка забеспокоились, и лишь тогда он окончательно убедился: это не морок.
— Ты все еще не проснулся? — тихо спросила Фанфан.
— Разве следующим по пути дао не положено «не вкушать из одной посуды, не сидеть на одной циновке»? А вы...
Фанфан и Сяо Цинтао сидели на самом краю его топчана — судя по всему, пришли они уже давно.
— Если тебе это не по душе, мы уйдем.
— Нет-нет, я вовсе не против, но... разве это не повредит вашей культивации?
— Не так уж сильно, — беспечно отозвалась Фанфан. — К тому же во мне до сих пор ни единая застава чувств не открылась, чего мне бояться?
Ее и впрямь ничуть не заботило отсутствие успехов на пути совершенствования; казалось, ничто не способно омрачить ее духа.
Она искренне радовалась.
А Сяо Цинтао радовалась еще больше: круглые глазки девочки сощурились в два полумесяца. Не сдержавшись, она защебетала:
— Брат Сяоцю, мы все так тосковали по тебе! А Фанфан больше всех! Ты ведь ни в чем не виноват, запереть тебя на целый месяц на утесе Раскаяния — это такая несправедливость!
Сяоцю неловко почесал затылок — к этому ласковому, певучему «брат Сяоцю» он все еще не привык. Пошарив за пазухой, он достал небольшой кожаный мешочек и медную монетку:
— Это... оставил тебе Эрлян.
Сяо Цинтао замерла на полуслове. Улыбка мигом слетела с ее лица, сменившись оцепеневшим ужасом и растерянностью, словно среди ясного неба прогремел погребальный набат.
Сяоцю тут же пожалел о содеянном и беспомощно взглянул на Фанфан.
Фанфан мягко обняла подругу за плечи и прошептала:
— Поплачь, если хочешь. Ты и так слишком долго держала все в себе.
Слезы задрожали на ресницах, но так и не пролились. Сяо Цинтао смахнула влагу тыльной стороной ладони и крепко сжала в кулачке мешочек с монетой:
— Пусть даже секта горы Паншань изгонит меня из врат, а на горе Фужун закроют предо мной двери родного дома... — щеки девочки вспыхнули румянцем: она отродясь не давала столь грозных клятв и оттого смутилась собственной дерзости, — через пять лет я отомщу за Шэнь Сювэя!
Дело шло к закату, и в маленькой комнате сгустились сумерки. Сяоцю резко вскочил на ноги. За этот день он повидал слишком много странного и сбивающего с толку, блуждая словно в тумане, но теперь наконец прозвучали те самые слова, которых он ждал с самого утра:
— Мы непременно отомстим!
Фанфан и Сяо Цинтао подняли на него глаза.
Сяоцю снова опустился на край топчана и заговорил вполголоса:
— Пять лет кажутся долгим сроком, но для идущих по пути дао это лишь краткий миг. Одними бесплодными мечтаниями сыт не будешь, нам нужен четкий план.
— Надо позвать Шэнь Сюмина, — предложила Сяо Цинтао. — Он жаждет отомстить за брата сильнее всех нас.
Сяоцю кивнул:
— Я схожу за Даляном, заодно расспрошу остальных. Только где нам собраться? Здесь и тесно, и лишние уши могут подслушать.
— В роще Полумесяца на восточном склоне, — тотчас отозвалась Сяо Цинтао. — Там глуше всего.
Далян не стал задавать лишних вопросов и сразу же пошел за Сяоцю. Вдвоем они отправились к соседним жилым рядам.
Шэнь Хао, едва распахнув дверь и увидев их, понимающе закивал:
— Ты все спал, а я ведь давно хотел тебя разыскать. Пойдем, надо решить, как быть с делом Эрляна.
Сяоцю думал ограничиться этим кругом, но Шэнь Хао настоял на том, чтобы собрать всех приятелей из поселка Елинь:
— Гибель Эрляна ранила каждого. Чем нас больше, тем мы сильнее.
Роща Полумесяца ютилась у самого края пика Взращивания Духа. Деревья здесь росли не такие, как везде: лишь тонкие, стройные белоствольные березы, стоявшие поодаль друг от друга. Поговаривали, отсюда краше всего любоваться нарождающимся серпом луны, хотя Сяоцю особой прелести не приметил. Взобравшись на валун, он окинул взглядом окрестности и убедился: место для тайного сбора подобрано безупречно — приближение любого чужака заметишь издалека.
Чуть восточнее граница пика Взращивания Духа обрывалась. Прямо по меже пролегал разительный рубеж: с одной стороны буйствовала сочная зелень, а с другой вздымались ослепительно-белые снежные наносы. Этот резкий контраст двух миров захватывал дух и вселял необъяснимую тревогу.
Беседа, впрочем, не клеилась. Девять собравшихся говорили наперебой: то предавались горьким воспоминаниям об Эрляне, то осыпали яростными проклятиями Шэнь Гэна, но дельного замысла для возмездия ни у кого не находилось.
— Далян, начни ты. — Видя, как сгущается сумрак, Сяоцю прервал этот разноголосый гомон, решив выслушать каждого по очереди.
— Я думаю... нам нужно упорно совершенствоваться. Сначала открыть заставы чувств, потом преодолеть заставу и сгустить ци в дань. Через пять лет мы обязаны доказать Шэнь Гэну, что ни в чем ему не уступаем!
— А дальше что? — сухо бросил Шэнь Хао.
— А дальше... поглядим, как он себя поведет. Если упрется и не признает вины, я... я схвачусь с ним насмерть!
— А если признает?
Вопрос загнал Даляна в тупик. Он замялся:
— Т-тогда... тогда мы будем превосходить его в культивации на каждом шагу! Он ведь потеряет целых пять лет, ему нас не догнать.
— Он не станет каяться, — отрезал Сяоцю. В его голове внезапно зазвучали отголоски ядовитых проклятий и бешеной злобы. — На утесе Раскаяния я слышал его бормотание. Когда он выйдет, он снова возьмется убивать. Или, как он сам это называет, «искоренять скверну». И целями его станем мы.
Все ошеломленно замерли. Лишь мгновение спустя Далян с сомнением переспросил:
— Брат Сяоцю... ты слышал голос Шэнь Гэна? Вы... отбывали наказание вместе?
— Разумеется, нет. У каждого была своя каменная ниша, но он находился неподалеку, и я отчетливо разбирал его слова.
— Ты слышал его все время или лишь изредка?
Сяоцю начал терять терпение:
— Да какая разница! Главное то, что Шэнь Гэн ненавидит меня и ненавидит всех вас. Он свято верит, будто мастера покрывают нас, и через пять лет выйдет на свободу лишь затем, чтобы продолжить резню.
Над рощей снова повисла тишина. Наконец Му Фэйхуан по прозвищу Лэнцзы подал голос:
— Выходит, Шэнь Гэн на грани падения во тьму? Если он поддастся мороку и впадет в безумие, все решится само собой: через пять лет ему просто вырвут корень дао, и он превратится в калеку... вроде того безумного Мэя.
Эта догадка нашла живой отклик среди собравшихся. Далян ухватился за нее с явным облегчением:
— Тогда мастера и главы ветвей сами покарают его за Эрляна! Это будет куда справедливее, чем просто убить Шэнь Гэна.
Сяоцю не знал, как втолковать товарищам, насколько все серьезно. За минувший месяц он слышал голос врага бесчисленное множество раз, и в нем не слышалось признаков помрачения рассудка. Напротив, интонации Шэнь Гэна с каждым днем становились все более холодными и собранными, пока не лишились всяких чувств, обратившись в безжизненную, кристальную решимость.
«Искоренить скверну!» — эти слова тот повторял как заклинание. Сяоцю чуял: Шэнь Гэн не только не сломается под гнетом морока, но и продвинется на пути дао еще дальше, быть может, упорным трудом сумев сгустить ци в дань прямо в заточении.
Шэнь Хао оборвал пустые толки:
— Полно вам! Неужто мы станем сидеть сложа руки и ждать, пока он покается или сойдет с ума? Будь все так просто, зачем мы вообще здесь собрались? По мне, так за Эрляна надо мстить открыто и по чести. Разве каждый ученик горы Паншань, сумевший сгустить ци в дань, не обязан выйти на особое состязание?
— И выковать собственный духовный артефакт, — подхватил Му Фэйхуан. — Это испытание зовется состязанием сопряжения артефактов и толкования дао. Говорят, лишь там даосу дозволено убить противника без страха понести наказание.
— Неужто правда? — усомнился Далян.
— Я слышал это от одного старшего брата-наставника, а он всё знает! Словом, мы должны изо всех сил совершенствоваться, а затем расквитаться за Эрляна на состязании сопряжения артефактов и толкования дао.
Наконец-то в их разговоре забрезжили очертания настоящего плана. Сяоцю произнес:
— Расспросите старших об этом состязании как можно подробнее. Если все так, через пять лет настанет наш час.
— Но ведь у Шэнь Гэна сейчас лишь ступень прохождения заставы, — вспомнил Далян. — Если через пять лет у него еще не будет внутреннего даня, как его допустят к состязанию?
Прохождением заставы называли раскрытие трех даньтяней. Преодолев этот рубеж, культиватор обретал способность сгустить ци в дань. Считалось, что среди девяти ступеней плода дао эта преграда — самая неприступная, и больше половины идущих по пути так и оставались перед ней ни с чем, бессильно вздыхая у запертых врат.
— Не стоит недооценивать Шэнь Гэна, — возразил Сяоцю. — Пусть он и заперт в одиночестве, культивацию он не забросит. За пять лет он вполне способен сгустить ци в дань.
— А что насчет нас? — Му Фэйхуан обвел тяжелым взглядом притихших товарищей. — Шэнь Хао продвинулся дальше всех, но и у него пока открыты лишь четыре заставы — слуха и обоняния, да пройдено одно бедствие. Наставники твердят, что дальше путь становится лишь тернистее. Большинству требуется не меньше десяти лет, чтобы взрастить внутренний дань. Если через пять лет хоть кто-то из нас сумеет пройти заставу трех даньтяней — это уже будет великим чудом. Мы ведь не ровня отпрыскам даосских кланов вроде Шэнь Гэна.
— Верно, — поддержал Далян. — Я сегодня в списках ветви Заповедей и устава видел немало даосов по фамилии Шэнь.
— И в ветви Пяти стихий их предостаточно, — добавил Шэнь Хао.
Пусть одна фамилия еще не доказывала прямого родства, но то, что Шэнь Гэн раскрыл три даньтяня, едва разменяв десяток лет, явно свидетельствовало о могуществе стоявшего за ним рода.
— А я уже раскрыл три даньтяня, — вдруг произнес Сяоцю. Впрочем, стоило словам сорваться с губ, как он сам ощутил неуверенность: — По крайней мере, мне так помнится. Но чтобы проверить, придется выйти за пределы пика Взращивания Духа.
Здешние чары сковывали проявление сил. Сяоцю необходимо было покинуть пик и ступить в ледяную стужу заснеженных пустошей — лишь там он мог узнать наверняка, не было ли все пережитое за минувший месяц лишь сладким наваждением.