Приемы воспитания учеников, которых придерживался Мэн Юаньхоу, вызывали на горе Паншань немало споров. Однако из года в год он упорно стоял на своем, отметая любые возражения и давая мастерам и главам ветвей лишь одно твердое обещание: никто не погибнет. Корень дао — дар слишком редкий, и наставник поклялся беречь его как зеницу ока, не допуская ни единой роковой случайности.
Шесть лет назад он занял место наставника, и за все это время на пике Взращивания Духа действительно не произошло ни единого несчастного случая. Кто бы мог подумать, что стоило ему впервые спуститься к подножию, чтобы заранее начать наставлять новобранцев в подворье, как нерушимое обещание пошло прахом.
Нельзя было упрекнуть Мэн Юаньхоу в нерасторопности или недостатке бдительности. Достигнув ступени вкушения утренней зари, он видел детей, в которых корень дао только-только пробудился, словно медлительных и беспомощных младенцев.
Исключением оказался лишь Шэнь Гэн.
Едва боевой шест в руке мальчика сменил цвет, Мэн Юаньхоу уже сорвался с места. Зрители еще толком не успели осознать перемену, а наставник уже оттолкнул Шэнь Гэна на несколько шагов назад.
Но все же опоздал.
Шест Шэнь Гэна коснулся груди Шэнь Сювэя всего один раз — легко и невесомо, точно стрекоза, скользнувшая крылом по глади речной заводи.
Шэнь Сювэй лишь слабо вздрогнул. Все еще сжимая оружие обеими руками, он в недоумении опустил взгляд — и с глухим стуком повалился на землю.
События разворачивались с головокружительной быстротой. Поединки по инерции продолжались еще мгновение, прежде чем остальные поняли, что стряслось. Несколько учениц истошно закричали, на лицах большинства застыл панический ужас — к подобному исходу никто не был готов.
— Чжан Линшэн, оставляю все на тебя! — бросил Мэн Юаньхоу, подхватывая на руки обмякшее тело Шэнь Сювэя, и тяжело взглянул на Шэнь Гэна.
Тот стоял в семи-восьми шагах. Левой рукой мальчишка прижимал место, куда пришелся толчок Мэн Юаньхоу, а в правой сжимал темно-желтый шест. Лицо его выражало упрямство и затаенную ярость — точно перед всеми стоял ребенок, столкнувшийся с вопиющей несправедливостью и жестокой обидой. Впрочем, он и был ребенком, но отнюдь не простым — не из тех, кого наставник мог безнаказанно отшвырнуть с дороги.
— Что с моим братом?! — в круг вбежал Далян Шэнь Сюмин. Он споткнулся и едва не налетел на наставника.
— Я заберу его на гору, — отрезал Мэн Юаньхоу и, отведя взгляд, взмыл в поднебесье, стремительно уносясь на северо-восток, к пику Патриарха.
Ошеломленный Далян растерянно огляделся по сторонам, не в силах постичь происходящее, и вдруг пролепетал:
— Но ведь в подворье есть целебные снадобья... Зачем на вершину? Брат Сяоцю, почему наставник забрал Эрляна?!
Во дворе повисла гробовая тишина.
Сяоцю, целиком поглощенный собственной схваткой, не видел самого момента удара, однако отчетливо понимал: с Эрляном стряслась страшная беда. Не найдя слов, чтобы развеять смятение Даляна, он с шестом наперевес молча двинулся к Шэнь Гэну. На полпути дорогу ему преградил Чжан Линшэн.
— Всем разойтись по комнатам! — властно приказал даос.
Но никто не шелохнулся. Все дети застыли на местах, словно роковой удар поразил и их самих, повергнув в оцепенение.
— Что ты сделал с Эрляном? — спросил Сяоцю, глядя на Шэнь Гэна через плечо Чжан Линшэна. Мальчик сам поразился тому, насколько ровно и пугающе спокойно прозвучал его голос.
— Я кому сказал: по комнатам! Наставник сам во всем разберется! — повысил голос Чжан Линшэн.
Несколько учеников нерешительно двинулись к выходу, но стоило Шэнь Гэну заговорить, как они тут же замерли как вкопанные.
Голос Шэнь Гэна звучал совершенно обыденно, без малейшей тени волнения:
— Ортодоксии горы Паншань не нужны никчемные слабаки. И уж тем более ей не нужны соглядатаи, несущие в себе семя скверны. Избавившись от одного, мы избавились от лишней помехи.
Он впервые открыто высказал свое отношение к носителям семени скверны, и эти слова повергли толпу в оцепенение и ужас. Ведь едва появившись в подворье, он сам пытался переманить к себе троих ребят из поселка Елинь и тогда не выказывал ни капли враждебности.
Больше всех был поражен Чжан Линшэн. Он повернулся к Шэнь Гэну, раскрыв рот от изумления, и даже не заметил, как мимо него проскользнула фигура Сяоцю.
Мальчики встали лицом к лицу.
— Ты убил Эрляна? — с ледяным спокойствием спросил Сяоцю.
Ответ Шэнь Гэна прозвучал столь же невозмутимо:
— Если он выживет, я буду крайне удивлен.
Тишину разорвали безутешные рыдания. Сяо Цинтао уткнулась в плечо Фанфан и громко заплакала — эта девочка, которая на людях всегда говорила едва слышным шепотом, сейчас рыдала открыто и безудержно.
Брови Даляна сдвинулись к переносице, он словно только сейчас осознал весь ужас случившегося и прерывающимся голосом пробормотал:
— Убил?.. Убил?! Этого не может быть! Ни у кого из нас нет таких сил, чтобы убить человека! Да и наставник Мэн не допустит смерти Эрляна, а ведь есть еще мастера и главы ветвей! — Он резко повернулся к Чжан Линшэну: — Ведь правда?!
— Конечно, конечно! В подворье отродясь никто не погибал! — поспешно попытался успокоить его Чжан Линшэн, а затем строго прикрикнул: — А вам двоим — не сметь пускать в ход оружие!
Окружившие их дети со страхом переводили взгляды с Му Синцю на Шэнь Гэна. Никто не верил, что предостережение даоса удержит их. Фанфан обнимала всхлипывающую Сяо Цинтао и до крови прикусила губу.
Шэнь Гэн коротко и презрительно усмехнулся:
— Му Синцю, неужто полное раскрытие врат слуха заставило тебя возомнить себя великим?
Сяоцю вздрогнул. О том, что он полностью открыл врата слуха, не знал никто. Откуда Шэнь Гэн мог проведать об этом?
— Не неси вздор! — сердито оборвал его Чжан Линшэн. — Он еще толком не ступил на путь культивации, как он мог открыть врата чувств?!
Лицо Шэнь Гэна принадлежало десятилетнему ребенку, но во взгляде читалось взрослое, ледяное бессердечие. Не обращая внимания на даоса, он продолжил обращаться к Сяоцю:
— Ты еще и посмел подслушивать меня. Неужели никто не предупредил тебя, что применять техники против тех, кто превосходит тебя силой, — чистое безумие?
В первую же ночь после открытия врат чувств Мэн Юаньхоу предупреждал Сяоцю: на горе Паншань подслушивание чужих разговоров непременно раскроется. Обостренный слух был разновидностью духовного искусства. Самому владельцу эта способность казалась совершенно незаметной, но для более могущественных даосов любые низшие техники оставляют отчетливый след.
— Ты уже совершил полное раскрытие семи врат чувств? — Сяоцю вспомнил множество слухов о Шэнь Гэне, перевел взгляд на опасливое лицо Чжан Линшэна и тут же понял, что недооценил противника. — Нет... Ты завершил раскрытие трех даньтяней.
Раскрытие трех даньтяней стояло ступенью выше полного открытия семи врат чувств — следом за этим совершенством оставалось лишь сгущение ци в дань. Чжан Линшэн упорно постигал дао долгие годы, но так и не перешагнул этот порог, тогда как десятилетний мальчишка уже стоял на этой вершине.
— Разумеется, — Шэнь Гэн окинул взглядом шест Сяоцю и заметил, что древесина тоже налилась темно-желтым сиянием. — Или ты полагал, будто мы находимся на одном уровне?
В его ровном голосе прорезалась неприкрытая издевка. В этом дворе он был единственным истинным силачом, и то, что он снизошел до ответов, уже казалось величайшей уступкой с его стороны.
— Я дал тебе шанс стать моим другом, но ты предпочел опуститься на самое дно и путаться с не-демонами. Полагаю, семя скверны до конца не вытравить, оттого ты и бежишь от настоящих даосов. Затем я дал тебе шанс стать моим соперником, но ты натравил на меня своего прихвостня, надеясь таким жалким образом унизить меня. Или ты попросту до смерти струсил выйти против меня сам?
Во дворе снова воцарилась мертвая тишина.
Сяо Цинтао подавила рыдания, Далян застыл подобно деревянному изваянию. Чжан Линшэн с тревогой вглядывался на северо-восток, в сторону пика Патриарха — мастера и главы ветвей уже должны были прислать кого-то на помощь.
С раннего детства Сяоцю не раз бросали вызов, и впереди его ждало еще больше невзгод, но именно этот миг врежется в его память навечно. Он навсегда запомнит стоящего напротив мальчика — того, кто был на полголовы ниже его самого, но говорил с безмерным, въевшимся в кости высокомерием, словно знатный господин в роскошном экипаже. Он запомнит застывшую вокруг безмолвную толпу детей, слившихся с серыми и бездушными стенами построек. Он запомнит, как ровно и гулко билось его собственное сердце, пока в груди разгоралась ярость — точно степной пожар в иссушающий зной, оставляющий после себя лишь пепел.
Воздух в кругу вмиг сгустился. Чжан Линшэн машинально отступил на шаг:
— Вы...
Два темно-желтых шеста сошлись прямо перед глазами даоса. Оглушительный, пронзительный треск едва не разорвал ему барабанные перепонки. Во все стороны брызнули десятки острых щепок, заставив Чжан Линшэна в панике отшатнуться.
Шест Сяоцю разлетелся на куски — в его кулаке остался лишь жалкий обломок.
Оружие Шэнь Гэна уцелело. Мальчик не выказал торжества и не спешил развивать атаку. Он небрежно крутанул шест одной рукой и сделал плавный, неторопливый шаг вперед. Цвет его оружия тут же потускнел до зеленого — против Му Синцю не имело смысла тратить лишнюю силу.
Несколько ребят из поселка Елинь в ужасе закричали, умоляя Сяоцю бежать, а Чжан Линшэн вне себя завопил:
— Прекратить! Не сметь драться!
Но эти крики не трогали ни Шэнь Гэна, ни Сяоцю.
Отбросив обломок шеста, Сяоцю вытянул вперед правую руку ладонью к противнику и с ледяным спокойствием произнес пять слогов:
— Цо-хо-ло-жо-мо.
— Цо-хо-ло-жо-мо, — в унисон с ним прозвучал второй голос.
Фанфан неведомо как оказалась рядом. Приняв точно такую же стойку, она повторила заклинание ровным, отрешенным тоном.
Почти сто сорок новых учеников ортодоксии горы Паншань впервые услышали заклинание чтения сердец, оставленное безумцем Мэй Чуаньанем. Всех до единого пробрала дрожь: одни побледнели, другие зажали уши руками, а кое-кто в панике заозирался, словно от этих слов прямо из воздуха вот-вот должны были материализоваться демоны.
Уголки губ Шэнь Гэна дрогнули в презрительной усмешке. В полуметре перед собой он различил едва заметное двойное колебание воздуха. Ступень раскрытия трех даньтяней позволяла ему видеть происходящее куда отчетливее, чем обычным людям.
— И это все? — усмехнулся он и вонзил шест прямо в эту точку пространства, намереваясь доказать всю ничтожность и бессилие чужого заклятия.
Но в то же мгновение показалось, будто другой конец шеста перехватили две невидимые исполинские руки и с чудовищной скоростью закрутили его в вихре. Шэнь Гэн попытался было сопротивляться, но его сил хватило лишь на один вдох. Мальчишку с силой вздернуло в воздух, дважды перевернуло и с глухим стуком швырнуло на землю. Шест в его руках в мгновение ока обратился в пыль.
Двор вновь накрыло глубокое безмолвие — столь звенящее, что даже далекая песня пахаря за пределами поселка доносилась до слуха отчетливо, словно слова пели над самым ухом.
Сяоцю неторопливо подошел к поверженному противнику и посмотрел сверху вниз на его утонченное, красивое лицо. Даже после столь сокрушительного удара на нем не появилось и тени страха.
Сяоцю вгляделся в самую глубину этих глаз, пытаясь найти там причину. У всего в поднебесном мире должна быть причина! Шэнь Гэн утверждал, будто хочет сражаться по-настоящему, но на деле вынашивал убийство. Эрлян Шэнь Сювэй восхищался этим ребенком, едва ли не боготворил его и, даже покинув их стол, ни разу не сказал о нем дурного слова. И все же Шэнь Гэн безжалостно нанес смертельный удар.
Всему этому должно было быть хоть какое-то объяснение!
Но во взгляде мальчика стояла лишь непроницаемая пелена тумана. Сяоцю не нашел там ни причины, ни скрытого мотива. Все произошедшее казалось для Шэнь Гэна пустой, ничего не значащей забавой. Детской игрой.
И тогда Сяоцю понял.
Это действительно была игра. И Шэнь Гэн действительно оставался ребенком — наделенным детским легкомыслием и безграничной, слепой детской жестокостью. Разница заключалась лишь в том, что живыми игрушками для него служили люди. Он оборвал жизнь Эрляна с той же праздной легкостью, с какой увлеченный игрой ребенок бездумно давит случайно подвернувшегося жука.
Сяоцю оседлал Шэнь Гэна и, вскинув кулаки, принялся методично и со всей яростью вбивать удары в эти прекрасные, печальные глаза. Он хотел сокрушить эту пелену. Хотел пробиться сквозь морок и увидеть, осталось ли за ним хоть зерно сострадания и жалости. Он бил без пощады, превращая эти равнодушные глаза в свою собственную игрушку, в своего раздавленного жука.
Вокруг истошно визжали и кричали, но Сяоцю ничего не слышал — полностью раскрытые врата слуха сейчас были бесполезны. Десятки рук бросились оттаскивать его, но кулаки мальчика продолжали мерно и сокрушительно опускаться. Он бил с той же непреодолимой мощью, с какой вздымал исполинские валуны на пике Патриарха — сдержать его не смог бы даже Чжан Линшэн.
Брызнула алая кровь.
Туман рассеялся, и в глубине разбитых глаз Сяоцю не увидел ничего — лишь леденящую, абсолютную пустоту.