Чжан Линшэн заправлял гостевым подворьем в деревне Цзинху вот уже десять лет. За эти годы он твердо усвоил одну простую истину: среди несмышленых детей, робко переступающих порог подворья, вполне мог оказаться будущий столп ортодоксии горы Паншань. Именно поэтому он старался обходиться с каждым мягко и приветливо — если только гость не переходил границ дозволенного или с самого начала не оказывался безнадежной бездарностью.
— Я запретил Мэй Чуаньаню появляться здесь, но это вовсе не означало, что вам дозволено таскаться к нему в дом!
— Мэй Чуаньань только что умер, — попытался оправдаться Сяоцю, искренне не понимая, отчего смотритель поднял такой шум. — Его единственным предсмертным желанием было повидаться с собратьями по ортодоксии.
— Собратьями? Какая невидаль! Он был впавшим в скверну и должен был сдохнуть еще несколько лет назад! Да и какие из вас, к чертям, собратья? — Ядовитая желчь, которую Чжан Линшэн так долго прятал глубоко внутри, наконец выплеснулась наружу. Теперь он окончательно уверился: беглецы из поселка Елинь — заурядная серость, перед которой нет никакой нужды заискивать. — Ни даосских одеяний, ни шпилек, ни полуколец наставлений — у вас же за душой ничего нет, а вы уже величаете себя учениками горы Паншань и расхаживаете с важным видом! Рановато вздумали обрастать дружбой, да и разборчивости никакой: неужто поверили, будто Мэй Чуаньань и впрямь постиг новое чародейство?
— Перед самой смертью он успел произнести заклинание: цо...
— Заткнись! — внезапно взъярился Чжан Линшэн. Лицо его налилось дурной багровой синевой, словно ему нанесли смертельное оскорбление. — Как ты смеешь?.. Как ты смеешь читать при мне заклятия?!
От этой внезапной вспышки ярости Сяоцю совершенно растерялся:
— Это же просто пять слов... От них не было никакого проку.
— Ты посмел поверить безумному бреду того, кто впал в скверну?! — бушевал смотритель, окончательно растеряв остатки напускного даосского благообразия. — Похоже, ты либо непроглядно глуп, либо... либо семя скверны в тебе так и не искоренили до конца!
Внезапная мысль озарила Чжан Линшэна, и он замер, словно разом нашел разгадку всему происходящему:
— Корень дао в ваших телах — подделка! Это семя скверны притворяется им! Вот оно что, сомнений быть не может! Потому-то вам и дела нет до скверны, потому и спутались с Мэй Чуаньанем! Высокие мастера и главы ветвей на вершине горы обременены тысячами забот, они проявили минутную оплошность, и вам удалось одурачить их взоры. Но от моих глаз правду не скрыть!
Чжан Линшэн ткнул пальцем себе в веки:
— Не думайте, будто я ни на что не годен! Мое совершенствование застопорилось лишь потому, что я строже всех блюду чистоту духа и оберегаю себя от скверны. Все, что связано с демонами, не скроется от этих глаз! Вы — всего лишь выводок порождений скверны!
Изумление Сяоцю сменилось глухим, клокочущим гневом:
— Семя скверны уничтожило поселок Елинь. Мы ненавидим его до мозга костей!
Чжан Линшэн попятился на несколько шагов, выставив перед собой ладони в защитном жесте, словно отгораживаясь от моровой язвы:
— Довольно, этому пора положить конец! Я установлю для вас правила. Первое: с сегодняшнего дня ни ты, ни она, никто из вас не смеет сделать за ворота подворья ни единого шага. Второе: пока вы оба не выкинете из головы безумный бред Мэй Чуаньаня, не смейте приближаться ко мне ближе чем на пять шагов и уж тем более читать заклятия мне или кому бы то ни было! Третье... Третье: я лично доложу главе ветви, чтобы вас подвергли повторной проверке!
Лицо Сяоцю тоже залила горячая краска. Сколько он себя помнил, ему нередко доставалось на орехи, но никто и никогда не говорил с ним с таким неприкрытым омерзением и презрением — будто дети из Елиня были ходячей заразой, оскверненными тварями.
В ушах у мальчика гудело. Он вскинул голову, глядя снизу вверх на Чжан Линшэна, который возвышался над ним на целую голову. Перед ним стоял подлинный даос горы Паншань: пусть и бездарный, застрявший на месте после открытия семи духовных отверстий, но все же неизмеримо более сильный и опасный, чем любой смертный. Однако Сяоцю и не подумал отступить. Презрев только что оглашенные запреты, он сделал решительный шаг вперед.
Слова были излишни — напряжение между ними натянулось до предела. Чжан Линшэн медленно втянул воздух сквозь зубы: посмей этот щенок сделать еще хоть шаг, и он применит силу на правах старшего. Даже если весть об этом дойдет до мастеров, никто не посмеет упрекнуть его. Ортодоксия горы Паншань — не сборище бродячих сектантов; здесь превыше всего чтится незыблемый порядок. Пусть он, Чжан Линшэн, не родился гением на стезе постижения дао, зато он знал правила, свято блюл их и умел карать за непослушание. В этом и заключалось его служение горе Паншань.
Взрослый и подросток испепеляли друг друга взглядами: один стремился отстоять порядок на подворье, другой готов был броситься на рожон очертя голову.
Второй шаг Сяоцю сделать не успел — его за рукав осторожно потянула Фанфан.
Она не проронила ни звука, но в ее широко распахнутых глазах застыла немая мольба.
Грудь Сяоцю тяжело вздымалась. Выждав три долгих вдоха, он медленно отступил, вернувшись на прежнее место.
Чжан Линшэн презрительно скривил губы:
— Живо по комнатам — и спать! Не дай бессмертные, я узнаю, что вы вновь своевольничали. Иначе даосских одеяний горы Паншань вам вовек не видать!
Лежа на жестком кане, Сяоцю никак не мог совладать с кипевшей внутри обидой. Сон не шел.
— Брат Сяоцю, ты как? — донесся с другого конца лежанки приглушенный голос Эрляна, Шэнь Сювэя.
Девять сирот из Елиня занимали в подворье три комнаты: Фанфан досталась отдельная, а мальчишек расселили по четверо, так что тесноты они не знали.
— Все нормально, — буркнул Сяоцю.
— Даос Чжан сказал, что мы еще не настоящие собратья по ортодоксии... Что это значит? — с замиранием сердца спросил Далян, Шэнь Сюмин. Мысль о том, что их могут вышвырнуть вон, лишив крова, заставляла его дрожать от страха. — Нас ведь уже внесли в списки, разве нет?
— Мы просто пришли слишком рано, — успокоил его Сяоцю. — Обряд посвящения на вершине горы состоится только в одиннадцатом месяце, когда соберутся все остальные.
Разговоры смолкли. Вскоре со всех сторон послышалось мерное сопение уснувших ребят. Лишь Сяоцю продолжал ворочаться. Беззвучно, одними губами, он вновь и вновь твердил слова, услышанные перед смертью Мэй Чуаньаня, видя в этом свое тайное противостояние спесивому смотрителю: «цо-хо-ло-жо-мо... цо-хо-ло-жо-мо...» Он повторял их до тех пор, пока язык едва не одеревенел, но в тишине ночи ничего так и не произошло.
На следующее утро Чжан Линшэн поднялся ни свет ни заря. Раз уж взялся заводить порядок — никаких поблажек этой своре делать нельзя.
— Подъем! Живо вставать! Пора на тренировку! — зычно гаркнул он, распахивая двери. — Слыхали поговорку: глупая птица вылетает первой? Корень дао у вас слабоват, так что придется брать усердием и потом! Ученики горы Паншань до полудня не дрыхнут!
Заспанные, протирающие глаза подростки торопливо оделись и высыпали во двор. Небосвод над деревней еще тонул в предрассветном мраке.
Чжан Линшэн, не обращая ни на кого внимания, выполнил комплекс кулака закалки костей, после чего с важным видом уселся на каменную скамью под кроной старого дерева и холодно процедил:
— А теперь каждый по очереди покажет мне приемы. Кто оплошает — останется без завтрака.
Первым вызвался Шэнь Хао. Паренек двигался уверенно, четко чеканя стойки; хотя до подлинного душевного покоя ему было далеко, смотритель счел его выступление сносным:
— Хм. Можешь идти завтракать.
Следующие двое выступили хуже. Чжан Линшэн осыпал их едкими придирками, но к котлу с едой все же допустил.
А вот братьям Шэнь Сюмину и Шэнь Сювэю не повезло. Они вышли на площадку вдвоем и сбились на первом же выпаде. Чжан Линшэн рявкнул: «Бестолочи!», после чего братья окончательно потеряли голову. Движения их смешались, стойки поплыли, и оба получили суровый приговор: не годны. Сегодняшний завтрак прошел мимо них.
Шестой и седьмой мальчишки тоже с треском провалились. Терпение Чжан Линшэна иссякло, он цеплялся к малейшей погрешности и оборвал показ на половине:
— Вас чем кормили — рисом или травой?! Почему вы тупые, словно волы под ярмом?!
Сгорая от стыда, оба бедолаги поплелись к краю площадки, бросая исподлобья злые взгляды на Сяоцю: они были уверены, что смотритель срывает злость исключительно по его вине.
Остались только двое. Чжан Линшэн сухо бросил:
— Выходите вместе. Нечего время тянуть.
На востоке едва забрезжила розовая полоса рассвета. Вокруг застыли удрученные, подавленные товарищи. Сяоцю и Фанфан шагнули в круг плечом к плечу. Мальчик с тревогой взглянул на подругу: вчера она весь день просидела за книгой и почти не упражнялась. Фанфан ответила ободряющей улыбкой одними уголками губ, но по легкой дрожи ее ресниц было заметно, как сильно она волнуется.
— Надеюсь, помимо шатания по чужим углам вы уделили хоть каплю времени делу, — съязвил смотритель. — Начинайте.
Чжан Линшэн уже приготовился к расправе. Вчера утром, когда он только показывал приемы, эта парочка схватывала движения чуть быстрее остальных, но это было лишь поверхностное подражание — огрехов хватало с головой. Сейчас он укажет на каждую ошибку, высмеет каждую неуклюжую стойку и растопчет их спесь в пыль, пока их уверенность не иссякнет без следа. Именно так и выковывается послушание. Смотритель замер в предвкушении: в роли строгого наставника он нравился себе куда больше, чем в личине услужливого тюфяка.
Первое движение. Ошибки нет. Смотритель слегка разочарованно проглотил заготовленное хмыканье.
Второй выпад, третий... Первый отрезок из восьми движений завершился без единого изъяна. Подростки воистину обрели то самое безмолвие сердца: не видя взглядов и не слыша шорохов, они всецело растворились в рисунке кулака. Удары и переходы рождались естественно и непринужденно, без малейшей натуги и нарочитости.
Рот Чжан Линшэна приоткрылся. Он впился в них самым придирчивым взглядом, но так и не смог зацепиться ни за одну оплошность.
Стоявшие поодаль мальчишки приободрились. Уныние сменилось изумлением и восторгом. Они переглядывались, беззвучно обмениваясь знаками, а на лице Эрляна и вовсе расплылась широкая улыбка.
Восемь отрезков — шестьдесят четыре формы кулака закалки костей — были пройдены на одном дыхании.
В тот миг, когда солнце оторвалось от горизонта и брызнуло золотом по ветвям, двое подростков плавно опустили ладони, завершая комплекс. Впервые в жизни Сяоцю ощутил истинную силу этой техники. Усталость не ломила тело; напротив, по жилам разлилась живительная свежесть и бодрость, каждый мускул звенел от избытка мощи. Вот только в животе отчаянно заурчало — мальчик чувствовал, что запросто проглотил бы тройную порцию.
У Чжан Линшэна едва не отвисла челюсть. Ушат припасенной брани застрял комом в горле, не найдя выхода. Ощущение было паршивое, будто в рот насыпали сухого песка — вся утренняя радость от собственного упражнения улетучилась без следа.
Фанфан скромно потупилась, не желая лишний раз задевать смотрителя, но Сяоцю сдержаться не смог:
— Ну как? Мы заслужили завтрак?
Чжан Линшэн очнулся от оцепенения и резко поднялся со скамьи. Лицо его пошло темными пятнами. Поколебавшись и взвесив всё про себя, он выдавил сквозь зубы:
— Вы пятеро можете есть. Остальным четверым — нельзя.
С этими словами он пошел прочь, но через несколько шагов не удержался и обернулся через плечо. Во взгляде его читались не только подозрение и настороженность, но и суеверный страх — будто он только что столкнулся с противоестественным явлением, не укладывающимся в рамки здравого смысла.
Сяоцю без колебаний разделил свою пайку с братьями Шэнь Сюмином и Шэнь Сювэем. Пусть досыта никто из троих так и не наелся, но на душе у них было светло и радостно. Далян без умолку выспрашивал, как Сяоцю удалось так быстро и безупречно освоить приемы.
Фанфан тоже отдала свою долю двоим оставшимся без еды мальчишкам. Те торопливо поблагодарили ее и смущенно юркнули в дальний угол двора, жадно уплетая лепешки.
Единственным, что удивило Сяоцю этим утром, было отсутствие бабушки Мэй. Вместо нее еду доставила другая деревенская жительница — говорливая скуластая женщина средних лет.
— А где бабушка Мэй? — спросил Сяоцю, когда трапеза подошла к концу.
Скуластая женщина, казалось, только и ждала повода раскрыть рот. С грохотом собирая пустые миски, она возбужденно зашептала:
— Да свихнулась старуха, вот что! Сегодня спозаранку со двора ушла — говорит, пешком на гору пойдет, к самим мастерам да главам ветвей! Будет, мол, за сыночка справедливости требовать. Брешет на всю деревню, будто Мэй Чуаньань вовсе в скверну не падал, а взаправду постиг новое чародейство!
Женщина сверкнула цепкими глазенками и уставилась на Сяоцю в упор, надеясь выведать хоть крупицу тайны:
— Слышь, парень, неужто не врут? Мэй Чуаньань вам двоим и впрямь перед самой смертью открыл заклятие из пяти слов? Ох, глядите в оба, не вздумайте попасться на крючок! Это либо бред полоумного, либо чей-то злой, черный умысел!