Сяоцю в полном одиночестве сбежал из гостевого подворья и бесцельно бродил по деревне Цзинху, надеясь хоть немного развеять скопившуюся на душе гнетущую тоску.
Он-то наивно полагал, что, вступив на гору Паншань, сразу начнет постигать ремесло заклинателя пяти стихий, но их первым же уроком оказалась обыкновенная грамота.
Из восьмерых мальчишек лишь Сяоцю, Далян и Эрлян провели в сельской школе считаные дни. Эршуань с остальными ребятами хоть и учились дольше, но делали это спустя рукава: они и простые мирские книги читали с запинкой, что уж говорить о туманных, глубокомысленных канонах дао.
Лишь Фанфан — Цинь Линшуан, взращенная отцом, знала несчетное множество иероглифов и слыла среди них маленькой ученой. Чжан Линшэн без лишних раздумий переложил эту нехитрую обязанность на ее плечи:
— Раз уж у вас пробудился корень дао, вы должны схватывать все куда быстрее обычных людей. Книг здесь вдоволь, бери любые. Если возникнут вопросы — спрашивай меня.
Вот только в роли наставника Фанфан вовсе не походила на строгого господина Циня: голосок у нее был тихий, сама она то и дело заливалась краской и совершенно не умела наказывать. Когда Эршуань — теперь откликавшийся на благородное имя Шэнь Хао — сладко зевал и заявлял, что эти знаки ему и так знакомы, а потому можно еще вздремнуть, девочка лишь беспомощно опускала руки.
Сяоцю промучился три дня и осознал, что корень дао ни капли не помогает в грамоте: письмена оставались для него непостижимой абракадаброй, и, едва взяв в пальцы кисть, он скрежетал зубами от напряжения, но за полдня не мог выдавить и пары связных знаков.
Обстановка в подворье с каждым днем становилась все мрачнее. Когда схлынул первый восторг от мысли, что они стали учениками Паншани, подростков вновь захлестнули скорбь и смятение: поселок Елинь исчез без следа, не оставив после себя даже памятной щепки.
Перед тем как отправиться на Паншань, они успели ненадолго заглянуть в родные края, но застали лишь пустые, вымершие остовы домов. Люди и скот словно растворились в воздухе. Мостик на краю поселка стоял нетронутым, вот только знакомых шагов по нему уже никогда не раздастся.
Мастер Паншани Нин Цивэй объяснил все предельно скупо: духовная сила семени скверны чудовищна, ему под силу двигать горы и осушать моря.
Почему семя скверны польстилось именно на поселок Елинь? Отчего девять великих ортодоксий дао вместе с обществом Драконьих гостей не искоренили эту заразу вовремя? Нин Цивэй не обронил ни единого слова, а испуганные мальчишки не осмелились спросить.
Поскольку Сяоцю держался замкнуто и не выказывал явного горя, вспыливший Шэнь Хао в сердцах обозвал его бессердечным и неблагодарным. Сяоцю спорить не стал — он просто сбежал со двора и пошел куда глаза глядят.
Разумеется, черствым он не был. Сяоцю изнывал от тоски по отцу и младшему брату так сильно, что подолгу не смыкал глаз по ночам. Пусть рука у Лаоцю была тяжелой, старшего сына он никогда не обижал: готов был сам голодать, лишь бы Сяоцю был сыт. А младший, Эрцю, души в брате не чаял и, если не прогоняли, ходил за ним как привязанный.
Но Сяоцю от природы не умел обнажать чувства перед посторонними. Когда несколько лет назад от болезни угасла мать, его душа едва не разорвалась от горя, однако при людях из его глаз не упало ни единой слезинки. Лаоцю тогда тоже сгоряча обозвал его бессердечным «волчонком», не ведающим сыновней благодарности.
На деле же Сяоцю просто привык хоронить все внутри. Найдись хоть малейшая возможность вернуть поселок Елинь, он первым бросился бы в пекло, пусть даже путь лежал бы сквозь горы клинков и бушующее пламя. Но плакать и сокрушаться на глазах у товарищей он не собирался.
На Паншань их перенесли с помощью заклятия: вокруг клубился густой туман, и по дороге разглядеть ничего не удалось. Когда Сяоцю поднимали на вершину для проверки, его точно так же несли по воздуху, так что теперь он впервые выбрался за ворота гостевого подворья, чтобы осмотреться в деревне Цзинху. Увиденное сразу захватило его — здешний уклад разительно отличался от поселка Елинь.
Деревня Цзинху гнездилась в кольце горных вершин. В пяти километрах к северо-востоку высился пик патриарха горы Паншань, а единственный тракт наверх пролегал прямо через селение. Дворов здесь насчитывалось две-три сотни — почти столько же, сколько в Елине. Вокруг раскинулись тучные пашни; дожди и солнце сменяли друг друга в идеальном согласии, из года в год принося обильные урожаи и делая этот край сытым и богатым.
Первое, что бросилось Сяоцю в глаза, — прямые и широкие улицы. Хоть их и не мостили каменными плитами, утрамбованная земля была на диво ровной и твердой. Ее чисто выметали и, казалось, специально сбрызгивали водой: промчись здесь хоть тысячная конница, пыль едва ли поднялась бы столбом.
Дома по обе стороны дороги выглядели куда опрятнее, чем в родном поселке, и строились словно по единому образцу: ограда из деревянных кольев в человеческий рост, дощатая калитка посередине, а во дворе — три-пять аккуратных, скромных построек: слева курятник, справа свинарник. Ни пышных усадеб, ни убогих лачуг. Лишь гостевое подворье на северной окраине возвышалось над всей округой — самое просторное, с высокими кровлями, обнесенное единственной в селении стеной из красного кирпича.
Шагая дальше, Сяоцю внезапно осознал главное отличие: на улицах не было ни души.
Солнце клонилось к закату. В поселке Елинь в эту пору обычно бурлила праздная жизнь: Шэнь Хао, когда его звали еще Эршуанем, носился с оравой сорванцов в поисках проказ и драк, а сам Сяоцю возвращался с лесных пастбищ со скотом. Здесь же царила абсолютная тишина. Ни взрослых, ни ребятишек — при этом ни на одних воротах не висело замка, все было распахнуто настежь.
«Увидь поселковый воришка Лю Эр такую беспечность, от радости бы сплясал», — невольно подумал Сяоцю, но тут же спохватился. Он ведь вступил на гору Паншань, стал человеком, ищущим дао! От одних только подобных мыслей о воровстве недолго стать впавшим в скверну.
— Семя скверны, семя скверны... — пробормотал Сяоцю себе под нос. — И почему мне оно вовсе не кажется таким уж страшным?
Лишь за околицей мальчик наконец приметил людей: взрослые дружно пололи сорняки на полях, а дети сновали по межам, разнося утварь и воду. Каждый был занят делом.
Странно было другое: завидев Сяоцю, крестьяне выказывали неподдельное почтение — они откладывали работу и с приветливыми улыбками кланялись ему.
В поселке Елинь Сяоцю никогда не видывал такого обращения. Чувствуя неловкость от непривычного внимания, он прошел еще немного и поспешил обратно в деревню.
Возле самых ворот гостевого подворья Сяоцю наткнулся на первого в деревне праздношатающегося человека.
То был молодой мужчина лет двадцати с небольшим, облаченный в непривычный для здешних мест серовато-белый просторный халат. Волосы на макушке были уложены в круглый пучок и скреплены длинной шпилькой, на ногах красовались туфли на толстой матерчатой подошве. Высокий и статный, он привлекал внимание болезненной, мертвенной бледностью. Пока остальные трудились в поте лица, он стоял посреди улицы без дела, задрав голову и завороженно глядя на сидевшую на ограде сороку.
Сяоцю попытался неслышно обойти незнакомца, но тот вдруг заговорил, заставив мальчика замереть на месте:
— Семя скверны шевелится... Слышишь ли ты его зов?
— А? У меня нет никакого семени скверны! Ни у кого из нас его нет!
— Не у тебя, — молодой человек приложил ладонь к уху, словно прислушиваясь к неслышному шепоту, и указал пальцем на сороку. — Оно слишком долго томилось в оковах. Оно жаждет воли, жаждет крови и резни. Оно... вот-вот созреет.
Ледяной озноб пробрал Сяоцю до костей. Вздрогнув, он бросился к калитке подворья, но у самого порога затормозил и обернулся:
— А ты... ты много знаешь о семени скверны?
Незнакомец будто не расслышал вопроса. Лишь мгновения спустя он оторвал взор от птицы и посмотрел прямо на мальчика. В глазах мужчины вспыхнул такой ослепительный, пронзительный блеск, что Сяоцю показалось, будто его вновь озарило пламя божественной свечи «Ночное озарение»: обнажились все его внутренности, а сокровенные мысли вырвало из головы.
Впрочем, наваждение рассеялось так же быстро, как возникло. Взгляд незнакомца вновь потух, и он буднично произнес:
— Изучение семени скверны — дело всей моей жизни.
Закат обагрил небосвод. В книжной палате гостевого подворья Сяоцю представил опешившим товарищам неожиданного гостя:
— Это Мэй Чуаньань. Он родом из этой деревни Цзинху, а еще — ученик Паншани.
Мэй Чуаньань не носил даосского облачения, однако пучок на голове и длинная шпилька точь-в-точь повторяли убранство учеников секты.
— Приветствую вас, — невозмутимо произнес Мэй Чуаньань. В его холодном тоне сквозило высокомерие, которое в сочетании с болезненной бледностью придавало ему ореол непостижимой таинственности.
Ребята за всю жизнь видели от силы пару-тройку адептов Паншани, поэтому мгновенно прониклись глубоким почтением и дружно поднялись с мест, позабыв даже расспросить Сяоцю, куда тот пропадал.
В книжной палате стопки свитков и фолиантов громоздились подобно каменным столпам выше человеческого роста. Фанфан стояла у окна с раскрытой книгой в руках, терпеливо разбирая с друзьями письмена.
Мэй Чуаньань бесцеремонно выхватил том из ее рук, бегло скользнул по нему взглядом и бросил:
— Канон «Наследие девяти разделов»... Обычное писание о девяти великих ортодоксиях дао. Вранья здесь вдесятеро больше, чем истины.
От этих дерзких слов у подростков перехватило дух. Никто не посмел даже пикнуть — в их глазах этот странный ученик предстал великой и грозной фигурой.
Мэй Чуаньань тем временем принялся перебирать свитки на полках. Он едва глядел на них и брезгливо отшвыривал в сторону, награждая в лучшем случае презрительным: «Чушь несусветная». В считаные минуты добрая половина книжных башен оказалась разворочена на полу.
— Все это мирское чтиво для простолюдинов, скука смертная! Почему вы не идете в благословенный чертог Ланхуань? Вот где хранятся истинные священные писания дао.
Подростки переглянулись в полном недоумении, не понимая, о чем он толкует.
Сяоцю поспешил вернуть разговор в нужное русло:
— Расскажи нам лучше о семени скверны. Наш поселок... и всех жителей в нем... скверна стерла с лица земли. Мы хотим понять, что стряслось.
Только тогда товарищи поняли, зачем Сяоцю привел этого чудака, и послушно расселись по местам.
Мэй Чуаньань слегка приподнял подбородок. Его взгляд устремился поверх голов подростков, словно пронзая стены и уносясь в необозримую даль.
В этот миг он походил на строгого наставника куда больше, чем Фанфан.
— В незапамятные времена племя скверны исконно обитало в поднебесном мире. Они обладали плотью и костями, как ты или я, но были наделены сокрушительной мощью. Они презирали заклятия и чары, ведь голыми руками могли сотрясать горы и раскалывать твердь. Не счесть веков с той поры, как зародились ортодоксии дао. Вбирая духовную энергию неба и земли и черпая мощь пяти стихий, даосы крепли день ото дня, пока не сокрушили племя скверны. Они испепелили их телесные оболочки и заточили сущности в бездонной пустоте — там, где нет ни верха, ни низа, ни начала, ни конца, ни звука, ни эха. Однако скверна не способна исчезнуть из бытия бесследно. В пучине небытия они переплавили себя в семена скверны и теперь проникают обратно в мир смертных сквозь малейшие трещины, паразитируя на иных созданиях. Во всем сущем дремлет помысел скверны. И чем могущественнее духовная сила, тем глубже пускает корни помысел. Помысел скверны для них подобен изысканному яству, способному приманить семя из самых далеких пределов. Вот почему любой идущий по пути дао обязан уничтожать семя скверны без пощады, а зарождающийся помысел скверны — выжигать под корень!
Мальчишки слушали, едва поспевая за сложными речами, но Мэй Чуаньань лишь распалялся, собираясь поведать всю летопись скверны.
Сяоцю не выдержал и перебил:
— Мы хотим знать только одно: куда семя скверны подевало наш поселок?
Мэй Чуаньань будто не слышал его. Голос его звенел все громче, наливаясь яростью и исступлением:
— Уничтожать и выжигать! Не смей оскверняться семенем скверны! Не смей впускать в сердце помысел скверны! Помни, помни крепко: одна оплошность — и возврата нет! Все твои былые подвиги и заслуги развеются пеплом, перечеркнутые единым махом!..
В дверях книжной палаты появился даос Чжан Линшэн. Завидев Мэй Чуаньаня, он сперва остолбенел, а затем побагровел от гнева:
— Как ты сюда пробрался?! Кто позволил тебе войти?!
Мэй Чуаньань повернул голову и смерил Чжан Линшэна ледяным взглядом:
— Иметь кости дао, но не постигать даосских искусств... Жалкое ты создание.
Слова ударили по самому больному. Чжан Линшэн вспыхнул пунцовой краской и с силой вытолкал Мэй Чуаньаня к выходу, грозно рявкнув:
— Пусть я создание жалкое, зато не стал впавшим в скверну безумцем, как ты! Пошел вон! А ну домой! Если еще раз увижу тебя здесь, сам сдерну шпильку с твоей башки!
Мэй Чуаньань не стал сопротивляться. Он размеренно зашагал прочь гордым шагом, продолжая на ходу вещать о древнем племени скверны.
Чжан Линшэн с грохотом захлопнул дверь и повернулся к онемевшим от потрясения мальчишкам:
— Впредь держитесь от него подальше. Он безумец.
— Но с виду он кажется вполне нормальным... — растерянно протянул Сяоцю.
— Ха! Безумцы бывают разными. Этот человек когда-то тоже был учеником Паншани, да только оступился и ступил на стезю скверны. Глава ветви лично лишил его костей дао и внутреннего даня. С тех пор разум его помутился, и он до сих пор мнит себя мастером Тайных таинств.
— Он принадлежал к ветви Тайных таинств? — еще сильнее изумился Сяоцю.
— Да не просто принадлежал! Мэй Чуаньань был любимейшим учеником главы ветви Цзо Люина! Но стоило ему впасть в скверну, как Цзо Люин собственноручно сломал его судьбу и покалечил, — лицо Чжан Линшэна слегка перекосило, будто он наяву ощутил муку изъятия даня. — Обыденность — тоже великое благословение. Вот я, к примеру: высших искусств мне вовек не постичь, зато и скверна мне не грозит. И уж точно моя жизнь в сотню раз слаще, чем у этого полоумного Мэй Чуаньаня.
Сяоцю вдруг вспомнил тот пронзительный, всепоглощающий блеск в глазах Мэй Чуаньаня у ворот гостевого подворья.
В то мгновение его взгляд был чем-то похож на глаза того самого Цзо Люина.