Многие считали, что падение Мэй Чуаньаня во тьму скверны было предрешено с самого начала. В свое время он остался глух к слезным мольбам матери и предостережениям собратьев-ровесников: без тени сомнения принял зов главы ветви Цзо Люина и вступил в ряды учеников ветви тайных таинств. Тогда он дерзко бросил миру: «Сильнейшему предначертано стоять на самой вершине. Если ради одного-единственного шага ввысь мне суждено пасть в скверну и сгинуть — я не стану жалеть ни о чем».
Минули годы, и все, кто когда-то знал Мэй Чуаньаня, в один голос твердили: в той безумной гордыне уже сквозило дыхание скверны.
Именно в ветви тайных таинств даосы чаще всего сбивались с пути. И все же это поприще неизменно манило к себе лучших из лучших, ведь именно эта ветвь шла в авангарде девяти великих ортодоксий дао. Лишь ее адептам дозволялось прикасаться к сомнительным искусствам, несущим в себе печать демонического естества, и перелистывать страницы древнейших, глубочайших и самых сокровенных манускриптов.
Высшей честью для ученика этой ветви было сотворение нового, сокрушительного по силе заклятия. Многие до седин склонялись над древними свитками, так ничего и не достигнув; иные сбивались с пути и низвергались в пучину скверны. И лишь единицы добивались истинного величия, навеки вписывая свои имена в скрижали даосского наследия.
Десять лет назад Мэй Чуаньань объявил, что постиг совершенно новое заклинание. В неистовой гордыне он потребовал созвать мастеров всех девяти великих ортодоксий дао, чтобы явить им свое откровение. Глава ветви тайных таинств Цзо Люин, давно и пристально наблюдавший за одаренным учеником, без колебаний применил духовные артефакты для доскональной проверки — ведь в сердцах могущественных заклинателей помыслы скверны способны затаиться на самой непостижимой глубине.
Проверка подтвердила худшее: Мэй Чуаньань пал в скверну.
Мастер Нин Цивэй вместе с другими главами ветвей повторил испытание, но пришел к тому же выводу. Единственным утешением было то, что заразу распознали вовремя: помысел скверны в его душе едва зародился и еще не успел привлечь к себе семя скверны. Случись иначе — беды было бы не миновать. Если бы столь могущественного ученика с горы Паншань поразило даже самое крошечное семя скверны, разрушения оказались бы неисчислимыми.
Помысел скверны в душе заклинателя подобен запаху сырой рыбы для кота: сколь бы слабым ни был этот дух, он неизбежно приманит семя скверны. Эта тяга способна пронзать ткань пространства и времени, и даже величайшие чары бессильны оградить от нее до конца.
Так в единый миг Мэй Чуаньань лишился всего.
Даже утратив рассудок, он сохранял прежний надменный нрав. В редкие мгновения, когда пелена безумия отступала, он без умолку твердил о постигнутом им великом заклятии. Наличие слушателей приводило его в неистовый восторг, однако чаще всего единственной свидетельницей его речей оставалась мать: познав на себе разрушительную силу безумного даоса, деревенские жители быстро научились обходить его дом за версту.
Бабушке Мэй было неловко перед гостями, и она виновато шепнула Сяоцю и Фанфан:
— Он всегда такой, не принимайте близко к сердцу. Свое «сокровище, сорванное в пустоте», он никому не показывал — одни пустые речи.
— Но ведь он сказал, что этой ночью обретет… свободу, — с тревогой в голосе произнес Сяоцю; дурное предчувствие не отпускало его.
— Видно, пришел срок. — Бабушка Мэй смахнула набежавшую слезу. — Он все последние дни твердит одно и то же. Ох, десять лет минуло… Пора. Спасибо вам, детушки, ступайте. Оставьте меня одну слушать его бредни.
— Мы не торопимся, других дел у нас нет, — отозвался Сяоцю.
Он продолжал внимательно вглядываться в безумца, надеясь отыскать следы того, что Цзо Люин держит Мэй Чуаньаня под контролем, но пока тщетно.
Старушка с благодарностью кивнула:
— Пойду принесу каких-нибудь фруктов.
Мэй Чуаньань уже окончательно отрешился от бренного мира. Он даже не чувствовал грубой веревки, стягивавшей пояс. Спина его оставалась прямой как стрела. Пока мать беседовала с гостями, он неотрывно глядел в ночное небо — словно ждал знака свыше или внимал неслышному зову из бездонной пустоты.
Спустя мгновение он вновь заговорил. Поначалу слова давались ему тяжело и медленно, он взвешивал каждый звук, но затем речь стала ускоряться, превращаясь в стремительный поток, будто отмеренное ему время таяло на глазах.
— На заре великого дао явились три основателя. Три основателя передали пламя девяти патриархам, и так утвердились девять великих ортодоксий дао. В те далекие дни, когда пламя дао едва занялось, число заклятий не превышало трех сотен. Патриарх-основатель дал нерушимый обет: пока число их не достигнет сотни тысяч, не сойдет он с места. Тогда учение дао расцвело, умножились ряды учеников, и обрели они мощь, дабы вступить в битву с родом скверны. Род скверны был свиреп и жесток, губил живые души, пожирал людские кости, пил теплую кровь, отнимал добро и вырезал целые роды под корень. Наш патриарх-основатель лично повел три тысячи учеников с горы. В пяти великих битвах род скверны был сокрушен, плоть их истреблена, пути к отступлению отсечены, а сами они изгнаны в пустоту, и врата за ними запечатаны навек. Но после тех пяти битв пламя дао угасло почти дотла, патриарх-основатель покинул этот мир, а из сотни тысяч древних чар не уцелело и сотой доли…
Бабушка Мэй вернулась с низким столиком, табуретами и несколькими глиняными блюдами со спелыми абрикосами и грушами. Едва слышным шепотом она проронила:
— Если вы о чем-нибудь спросите его, он будет только рад.
— Спросить?.. — Сяоцю в замешательстве почесал затылок. — Даос Мэй, а пламя дао… почему оно зовется пламенем?
Мэй Чуаньань закивал, указывая на Сяоцю дрожащим пальцем:
— Пламя дао неописуемо в своей тонкости, непостижимо в своем проявлении! Его не передать тому, в ком нет корня дао, его не возжечь без веления судьбы. Это пламя — не простой огонь бренного мира и не огонь пяти стихий учения дао. Это пламя сокровенной сути, пламя мудрости! Убавляй его — меньше не станет, приумножай — не прибудет. Пред ним Небо и Земля сжимаются до соринки, а пылинка обретает бескрайность…
Сяоцю растерянно перевел взгляд на Фанфан, надеясь на ее выручку.
— Разве ветвь тайных таинств создана лишь для поиска утраченных древних чар? — звонко спросила девочка.
— Восстановление забытого — лишь малая часть, — тон Мэй Чуаньаня изменился: слова зазвучали спокойнее, исчезла былая вычурная напыщенность. — Главная суть — созидать новые, еще более могущественные чары. Еще при жизни патриарха одиннадцатого поколения девять великих ортодоксий дао владели двумястами тысячами заклятий. С той поры день за днем сокровищница полнилась, и ныне число их перевалило за миллион.
— Миллион заклятий! — выдохнул Сяоцю. — Да сколько же времени уйдет, чтобы выучить их все?
— Заклятий тьма, да истинно применимых среди них немного. Тех, что в ходу, наберется едва ли несколько тысяч. Вершинных же — едва сотня. Прочие и упоминания не стоят.
— Значит, то заклятие, что постиг ты, превосходит их все? — едва сорвалось с губ, как Сяоцю прикусил язык. Он задел за живое: бабушка Мэй ведь предупреждала, что все эти речи о «сокровищах из пустоты» — лишь фантазии безумца.
Мэй Чуаньань слегка прищурился:
— Оно не сильнее прочих. Оно… совершенно иное. Оно…
Дыхание его внезапно стало тяжелым, сдавленным. Мужчина судорожно схватился за сердце, лицо исказила гримаса муки. Бабушка Мэй бросилась к сыну, но тот слабо качнул ладонью, веля оставаться на месте.
— Это весть… — голос Мэй Чуаньаня звучал теперь пугающе трезво, но прежний запал угас, уступив место глухой растерянности и горечи. — Я не постиг ее сути. Мне так и не удалось постичь…
— Цзо Люин помогает тебе? — решился напрямую спросить Сяоцю. В конце концов, он пришел сюда не ради пустых толков о неведомых искусствах.
Мэй Чуаньань словно не услышал вопроса. Имя главы ветви не вызвало в нем ни малейшего отклика. Глубоко вдохнув прохладный ночной воздух, он подошел к каменному возвышению и опустился на землю, скрестив ноги в позе лотоса. Медленно, с педантичной аккуратностью оправил полы халата, укрывая колени, а затем поднял незрячий взор:
— Слушайте же… цо-хо-ло-жо-мо.
— Что? — переспросил Сяоцю.
Странное, режущее слух созвучие промелькнуло столь стремительно, будто сорвался всего один резкий слог.
Бабушка Мэй застыла в оцепенении:
— Он… он никогда прежде не произносил таких слов! Он твердил всем о новом заклятии, но чтобы так… — старушка задрожала от волнения. — Значит, он не лгал? Мой сынок не обманывал! Ошиблись мастера горы Паншань, ошибся глава ветви тайных таинств, и деревенские тоже ошиблись!
— Э-э… — Сяоцю не нашелся, что ответить.
Мэй Чуаньань опустил левую ладонь на колено, а правую сложил в жест меча, указав в небо, и бесстрастно произнес:
— Пламя дао неугасимо.
— Пламя дао неугасимо, — в один голос отозвались Сяоцю и Фанфан, ощутив, как в груди невольно поднимается волна трепетного благоговения.
Лицо Мэй Чуаньаня озарило выражение безмятежного облегчения, словно с плеч свалилась непосильная ноша. И больше он не шелохнулся.
Волнение бабушки Мэй постепенно улеглось. Подойдя к сыну, она бережно вынула из его волос длинную шпильку и на раскрытых ладонях протянула детям:
— Прошу вас, примите этот дар.
— Что вы, как можно? Мы ведь ничего не сделали, — попытался отказаться Сяоцю.
— Вы порадовали моего сына, а для меня нет милости дороже. Одинокой старухе нечем вас отблагорить. Эта шпилька — знак его плода дао. Десять лет назад, когда Чуаньаню исполнилось всего двадцать восемь, он уже достиг ступени звездопада. За последние три сотни лет во всех девяти великих ортодоксиях дао не сыскалось никого, кто превзошел бы его в скорости постижения.
В голосе матери прозвучала затаенная гордость, но тут же сменилась тихим вздохом:
— Теперь от нее все равно нет проку. Пусть останется вам на память как безделушка. Старуха от всего сердца желает вам гладкой дороги на пути постижения, скорейшего обретения плода дао и долголетия в десять тысяч весен.
Сяоцю и Фанфан переглянулись. В конце концов Сяоцю принял шпильку.
— Я провожу вас до гостевого подворья.
— Не стоит, бабушка, мы знаем дорогу, — ответил Сяоцю.
И все же старушка проводила их за калитку на десяток шагов, прежде чем повернуть обратно к дому.
Глубокая ночь окутала деревню Цзинху. Жители давно отошли ко сну, вокруг не мерцало ни огонька, лишь холодный свет луны и звезд струился с небес. Фанфан прибавила шагу и поравнялась с юношей.
— Он умер, да?
— Думаю, да.
Некоторое время они шли в молчании. Не желая поддаваться давящей грусти, Сяоцю спросил:
— Неужели слова Мэй Чуаньаня были настоящим заклинанием?
— Не знаю. Но бабушка Мэй, кажется, поверила, — Фанфан помолчала и тихонько повторила: — Цо-хо-ло-жо-мо.
— И ты запомнила? Цо-хо… цо-хо-ло-жо-мо. По-моему, чепуха какая-то. Боюсь, старушка обрадовалась зря.
— Обычные заклинания опираются на духовную силу, а мы еще даже не начинали культивацию. Конечно, от простых слов ничего не произойдет.
Вспомнив, с какой гордостью бабушка Мэй говорила о достижениях сына, Сяоцю спросил:
— Фанфан, ты ведь все время читаешь книги. Что за ступень такая — звездопад? Звучит внушительно.
— В каноне «Наследие девяти разделов» сказано: сначала на пути дао нужно открыть семь врат чувств, затем пройти три заставы. Лишь заложив эту основу, можно приступать к вбиранию ци, дабы взрастить внутренний дань. Метод вбирания ци продвигается медленно. Даосы ступенью выше способны к вкушению утренней зари, затем идет поглощение тумана, а над ним — ступень звездопада. Достигнув ее, заклинатель способен вбирать саму суть звезд, и его внутренний дань обретает небывалую мощь. Выше лежат сосредоточение духа, вкушение лунного сияния и вкушение солнечного сияния. Всего девять ступеней, и каждая именуется плодом дао. Так в книге написано.
— Всего девять? Звучит не так уж и сложно.
— Напротив, неимоверно трудно! — возразила Фанфан. — В каноне говорится, что одна лишь ступень вбирания ци отсеивает добрую половину ищущих. Многие наделены корнем дао, но за всю жизнь так и не могут сформировать внутренний дань. А чем дальше, тем тяжелее: на верхние ступени пробивается один из десятков тысяч.
— Сдается мне, даос Чжан даже до вбирания ци не добрался, — усмехнулся Сяоцю и достал подаренную шпильку.
Она была длиной около двадцати сантиметров, необычайно крепкая — ни дерево, ни железо. На ее поверхности угадывался тонкий узор. Юноша поднял ее к небу: в лунном луче блеснули три выгравированные звезды.
— Занятная вещица. Возьми себе, Фанфан.
— Нет, бабушка Мэй отдала ее тебе.
Сяоцю не стал спорить и просто вложил шпильку в ее ладонь.
За неспешным разговором они сошлись на мысли, что Мэй Чуаньань вовсе не казался безумцем. Сами того не заметив, дети дошли до гостевого подворья.
— Цо-хо-ло-жо-мо, — произнесла Фанфан, глядя в ночной воздух посреди переднего двора, словно боялась выронить странные звуки из памяти.
— Цо-хо-ло-жо-мо, — эхом отозвался Сяоцю, обратив это в шутливое прощание на ночь.
— Вы двое ходили к семье Мэй? — раздался из темноты резкий голос.
Из покоев вышел Чжан Линшэн, на лице его читалось раздражение.
Сяоцю и Фанфан поспешно обернулись.
И ровно в то же мгновение позади них, в метре с небольшим над землей — там, куда только что были брошены странные слоги, — едва заметно дрогнул воздух. Словно на миг моргнула далекая звезда или пронесся из ниоткуда невесомый ветерок.
Ни те, кто произнес эти слова, ни тот, до чьего слуха они долетели, не заметили, что заклинание действительно пробудилось к жизни.