Раскаяние Му Фэйхуана отозвалось в душе Сяоцю куда глубже, чем он мог предположить. На следующее утро первым делом он разыскал Шэнь Хао и Даляна Шэнь Сюмина, чтобы убедить обоих оставить затею со штурмом вершины и сосредоточиться на занятиях:
— Ваши труды уже приносят первые плоды. Нужно упорно держаться выбранного пути и не сбиваться с шага ни ради чего на свете.
Друзья были искренне ошеломлены подобными речами, хоть и не могли не признать их правоту. Далян, разинув рот, с сомнением протянул:
— Да разве много времени уйдет? Силы к тебе вернулись, сегодня и поднимемся на вершину, разве нет?
Шэнь Хао мыслил глубже:
— Ты что-то услышал? Поползли какие-то слухи?
Сяоцю покачал головой. Вчерашний разговор с тугодумом Лэнцзы заставил его впервые осознать собственный эгоизм: ему отчаянно хотелось тащить товарищей за собой, но он совершенно забыл спросить, к чему стремятся они сами. Далеко не всякий готов принять искусство противостояния небесам. По правде говоря, подавляющее большинство предпочитало проверенный закон следования небесам — на этой стезе куда больше попутчиков, надежнее наставничество и крепче защита.
Мэн Юаньхоу был белой вороной среди наставников. И Сяоцю понял: ему суждено разделить это одиночество.
— Вчера я сорвался со склона не просто от усталости, — негромко произнес он. — Сам не знаю почему, но пик Взращивания Духа, хоть на нем и нет явных преград из заклятий, одолеть куда труднее, чем пик Патриарха. Сперва мне нужно понять причину и найти способ с ней совладать. На это может уйти уйма времени, вам незачем бродить за мной следом.
— Уйма времени? — нахмурился Далян. — К чему такие сложности? Ты ведь просто хочешь узнать, чего достиг в культивации? Можно ведь... пойти и спросить наставника Линя! Он наверняка согласится осмотреть тебя.
— Чтобы проверить развитие, могут применить искусство подчинения разума. Я не хочу, чтобы кто-то снова вторгался в мои мысли.
Шэнь Хао и Далян помнили его признание об этом. Далян тут же предложил другой выход:
— Брат Сяоцю, ты можешь дождаться конца месяца! Ты ведь уже освоил практику сосредоточения. В следующий день почитания предков драгоценное зеркало «Струящийся свет» непременно вынесет свое решение.
Сяоцю опустил голову, помолчал, а когда поднял взгляд, в его глазах застыла непоколебимая решимость:
— В моем сердце это уже совершенно разные вещи. Раз уж я поставил себе цель добраться до вершины, отступать нельзя. Наставника Мэна заточили на сто лет ради покаяния, и я хочу, чтобы, когда он выйдет, хотя бы один ученик по-прежнему следовал его искусству противостояния небесам.
— Ты ведь ничем ему не обязан! — в недоумении воскликнул Шэнь Хао.
— Вот именно! — поддакнул Далян. — К тому же наставника Мэна здесь нет, ты даже толком не знаешь, в чем суть этого искусства... Неужели просто карабкаться по скалам — это и значит идти против неба?
Сяоцю не нашелся с ответом. Далян был прав: без Мэн Юаньхоу его представления об искусстве противостояния небесам оставались смутными, лишенными четких правил и шагов. Но одно он знал твердо: пойди он проторенной дорогой следования небесам — и заветы Мэн Юаньхоу очень быстро сотрутся из памяти. Да и как было объяснить друзьям, что в той пещере покаяния наставник вел и поддерживал его от первого до последнего мига? Даже если все это оказалось лишь сном, между ними уже завязались священные узы учителя и ученика.
— Позвольте мне попробовать в одиночку, — проговорил он почти с мольбой. — Если я этого не сделаю, я даже уснуть спокойно не смогу.
Шэнь Хао и Далян переглянулись; во взглядах обоих читались тревога и сомнение — подобное упрямство не сулило ничего доброго.
Чтобы успокоить друзей, Сяоцю дал обещание:
— Если, взобравшись на вершину, я так и не смогу покинуть пик Взращивания Духа, то брошу эти попытки и целиком посвящу себя обычной культивации.
Убедить этих двоих оказалось труднее всего; с остальными ребятами из поселка Елинь дело пошло куда проще — они и сами жаждали поскорее вернуться к привычным занятиям. Тугодум Лэнцзы Му Фэйхуан держался позади всех, сгорая от стыда и страха. Поняв, что Сяоцю ни единым словом не обмолвился о выданной тайне, он с облегчением перевел дух и бросил на товарища взгляд, исполненный безмерной благодарности.
Лишь Фанфан повела себя иначе. Выслушав предложение Сяоцю, она даже не подумала соглашаться, а лишь сухо обронила:
— У меня свой путь. Идти наперекор небесам или следовать им — я решу сама, не тебе обо мне печься.
Затем ее лицо стало предельно строгим:
— Вчера ты притворился, будто читаешь заклинание, чтобы обмануть Чжоу Пина и поймать его на оплошности. А если бы он не попался? Что бы ты делал — признал поражение или дал себя избить?
Сяоцю озадаченно почесал в затылке — он никак не ожидал от Фанфан упрека за ту драку:
— В бою... трудно предусмотреть абсолютно все.
В тот же вечер подростки из поселка Елинь уже не пришли смотреть на его подъем, да и число прочих зевак заметно поредело. Логика у большинства была простой: раз даже земляки Сяоцю вернулись к усердным тренировкам, к чему попусту тратить время?
У подножия остался лишь десяток учеников прошлых наборов. Сперва Сяоцю решил, что они явились посмеяться над ним, однако старшие неожиданно полезли на скалу следом за ним. Поднявшись метров на шестьдесят-девяносто, тот, что держался ближе всех к Сяоцю, заговорил:
— Наставник Мэн когда-то учил меня. Такое вовек не забудешь... Будь он здесь, он непременно поддержал бы тебя. Он ведь любил, когда ученики бросали вызов невозможному.
— Спасибо, — отозвался Сяоцю, искренне радуясь, что нашел тех, кто хранил память о Мэн Юаньхоу.
Ученик вежливо кивнул:
— Но я спускаюсь. Искусство противостояния небесам мне не по плечу. И все же я от души желаю тебе успеха. Честно. Пик Взращивания Духа застыл, точно стоячее болото. Наставник Мэн изо всех сил старался всколыхнуть эту гладь. Теперь его нет, и вся надежда на тебя.
С этими словами он ухватился за свисавшую лозу и стал спускаться, вскоре растворившись в вечерних сумерках у подножия.
Сяоцю упрямо лез выше. Миновав рубеж примерно в триста метров, он почувствовал, как перехватывает дыхание, а в мышцах разливается свинцовая ломота. Это казалось необъяснимым: пик Патриарха вздымался несравнимо выше, однако Сяоцю одолел восемь тысяч каменных ступеней и ни разу не испытывал столь сокрушительного изнеможения.
Издали донесся голос еще одного из старых учеников:
— Воздух становится слишком разреженным! Пик Взращивания Духа вовсе не предназначен для того, чтобы обычные ученики взбирались на него пешком! Уходим вниз!
Сяоцю пересилил себя и одолел еще десяток метров, но силы иссякли. С усталостью тела он еще мог бороться, но перед нехваткой воздуха был бессилен. Пришлось спускаться.
Однако отступать он не собирался. С тех пор днем он усердно постигал основы вместе со всеми, а после вечерней трапезы неизменно отправлялся на штурм скалы. Первое время за ним еще следовали отдельные воспитанники или редкие любопытные, но спустя пять дней Сяоцю остался в полном одиночестве.
В полном одиночестве он взбирался по камням, один спускался и, запрокинув голову, вглядывался в недосягаемую вышину. Рубеж в триста метров оставался непреодолимым пределом — ни на шаг дальше. Сяоцю понимал: должен существовать способ справиться с удушающей разреженностью воздуха.
Во время одного из утренних уроков общего сосредоточения Сяоцю решился обратиться за советом к наставнику.
— Разреженный воздух? Да, это серьезное препятствие, — Линь Са обладал редким умением говорить двумя голосами одновременно: одним он читал каноны, помогая ученикам в культивации, а вторым негромко вел беседу с Сяоцю. Во всем чертоге Памяти патриархов лишь они двое сохраняли ясное сознание. — Для того, кто раскрыл три даньтяня, это не преграда. Несмотря на все запреты пика Взращивания Духа, такой культиватор способен заранее запасти дыхание в теле перед подъемом. Но ты пока...
— Наставник Линь, не могли бы вы проверить мою культивацию? — Сяоцю был готов стерпеть даже вмешательство искусства подчинения разума, лишь бы узнать, хватит ли у него сил.
Линь Са с улыбкой покачал головой:
— Без дозволения мастера или главы ветви наставники не имеют права самовольно проверять духовные успехи учеников. Потерпи. В следующий день почитания предков ты все узнаешь сам. Вряд ли драгоценное зеркало «Струящийся свет» промолчит во второй раз.
Хоть наставник и не дал прямого руководства, Сяоцю ухватился за его слова. Он принялся изо всех сил «запасать дыхание» в теле перед каждым подъемом. Дело пошло на лад, и ему удалось подняться выше, но отметка примерно в шестьсот метров стала новой непреодолимой стеной: часть воздуха требовалось сберечь на спуск, иначе он просто потерял бы сознание и рухнул на камни.
Минуло более двадцати дней, а продвинуться дальше Сяоцю так и не удавалось. Впрочем, его попытки перестали волновать окружающих: все привыкли к этим чудачествам. Недоброжелатели злословили, будто Му Синцю сходит с ума и вот-вот впадет в безумие от скверны, а большинство попросту закрывало глаза на его бесконечные подъемы.
В последние дни уходящего года пик Взращивания Духа всколыхнуло событие, затмившее все, что Сяоцю успел натворить до сих пор: на гору Паншань прибывали новые ученики остальных восьми великих ортодоксий дао, чтобы созерцать образ патриарха-основателя и утвердить преемственность.
Старшие воспитанники, знавшие об этом не понаслышке, наперебой делились вестями, позабыв обычную сдержанность:
— Каждый год в первом месяце новые ученики восьми ортодоксий по очереди прибывают на Паншань для поклонения предкам. Они гостят всего три дня, и запреты пика Взращивания Духа над ними не властны — они вольны уйти когда заблагорассудится! Так что не упускайте случай, заводите знакомства. И глядите в оба, не то будете локти кусать!
Те, кто был посметливее, понятливо захихикали, а мальчишки помладше недоумевали:
— Такие же ученики дао, как и мы, на что там смотреть?
Старшие воспитанники лишь загадочно ухмылялись, наотрез отказываясь отвечать прямо. Впрочем, вскоре разгадка разлетелась по пику в виде слухов и кривотолков: гора Луаньцзин, одна из девяти великих ортодоксий дао, испокон веков принимала в свои ряды исключительно девушек, причем отбирала писаных красавиц.
«У вас точно глаза разбегутся!» — сходились во мнении все сплетники.
Не всех, однако, волновали подобные пересуды. Сяоцю, едва услышав о горе Луаньцзин, первым делом вспомнил о бабушке Фэн. Он тут же отыскал Фанфан:
— Бабушка Фэн ведь тоже была с горы Луаньцзин. Я сам слышал, как об этом говорил мастер на пике Патриарха.
— Бабушка Фэн... Жаль, что ее среди гостей не будет, — Фанфан с теплой грустью вспомнила низенькую пухлую старушку. Девочка до сих пор бережно хранила ее письмо, написанное знакомым в город Сицзе, куда им с Сяоцю так и не удалось попасть.
— А вот встретить бы ее — я бы прямо спросил: она ведь даос, прожила в поселке Елинь столько лет — почему же ни словом не предупредила людей до того, как явилось семя скверны? — сердито проворчал Сяоцю. В глубине души он тоже был благодарен старушке, но затяжные неудачи на скале изо дня в день портили ему настроение.
Толки о красавицах с горы Луаньцзин становились все громче, между мальчишками и девчонками то и дело вспыхивали перепалки. В конце концов на одном из уроков наставнику Линю пришлось прервать сосредоточение и сделать ученикам строгое внушение:
— В этом году кривотолки перешли всякие границы. Особенно это касается старших воспитанников: вы на пике Взращивания Духа не первый год и обязаны блюсти установленный порядок, а вместо этого лишь подогреваете пустые сплетни. Вы меня глубоко разочаровали.
Линь Са слыл самым мягким и терпеливым из наставников, оттого его редкая строгость подействовала безотказно. Многие юноши густо покраснели и потупили взоры.
— Я не вправе судить обычаи других ортодоксий, — произнес Линь Са, хотя в его голосе прозвучала веская укоризна, — однако обязан предупредить: путь культивации на горе Луаньцзин в корне отличается от нашего. Раз уж вы вступили на стезю Паншаня, не допускайте раздвоенности в мыслях. Держитесь от гостей как можно дальше.
Подумав, что выразился недостаточно ясно, наставник добавил:
— Чем дальше, тем лучше. Вы еще дети, и вам бесконечно рано познавать мирские узы и узы дао.
Не оброни наставник Линь этих последних слов — его внушение возымело бы куда больший вес. Однако во время полуденной трапезы новички только и делали, что наперебой выспрашивали друг у друга, что же это за мирские узы и узы дао такие.
Один лишь Сяоцю оставался в стороне от всеобщего оживления. Жуя рис, он размышлял о совершенно ином: гора Луаньцзин, куда принимают исключительно женщин... Не связана ли она с той прерванной ветвью наследия, в которой числилось всего двадцать девять женщин-даосов?