Вторую проверку подростков из поселка Елинь проводили в книжных покоях гостевого подворья. Пятеро даосов, казалось, вовсе не придавали этому событию особого значения: они непринужденно переговаривались вполголоса, на ходу перебирая в руках самые разнообразные духовные артефакты. Именно это небрежное мелькание диковинных предметов и заставляло ребят сжиматься от подспудного страха.
Вперед шагнул коренастый, крепко сбитый краснолицый даос с окладистой бородой. Вопреки суровому, внушительному облику голос его прозвучал на удивление мягко:
— Не бойтесь. Это всего лишь простая проверка, она займет от силы пару секунд и ничуть вам не повредит. Все, что от вас требуется, — расслабиться. Еще немного... Вот так, молодцы.
Чжан Линшэн поначалу тоже казался воплощением добродушия, поэтому Сяоцю не спешил ослаблять бдительность.
Даосы окружили девятерых юношей, встав по пяти сторонам. Сначала они расположили над правыми плечами учеников светлые зеркала — те зависли в воздухе вровень с пучками волос на макушках, едва заметно подрагивая. Затем заклинатели зажгли масляные светильники над левыми плечами, а над самыми головами подвесили медные колокольчики. Мечей у них при себе не было — каждый сжимал лишь тяжелое железное мерило длиной около метра.
Проверка и впрямь оказалась быстрой и незамысловатой. Шевеля губами, пятеро даосов вразнобой помахивали железными мерилами, двигаясь особым шагом — припадая на левую ногу, скрещивая ступни и переступая правой; парящие зеркала, светильники и колокольчики послушно плыли следом за своими хозяевами. Едва даосы вернулись на исходные места, обряд завершился.
Движения заклинателей были столь стремительны, что духовные артефакты в мгновение ока растаяли в воздухе. Краснолицый даос вновь взял слово:
— Вы вели себя превосходно, теперь можете идти. Кто здесь Му Синцю и Цинь Линшуан? Вам двоим придется немного задержаться.
Тяжесть на душе у ребят никуда не исчезла. Шэнь Хао не удержался и спросил:
— А каков исход? Нам скажут?
— Не торопитесь, скоро все узнаете, — ободряюще улыбнулся краснолицый даос.
Подростки не посмели докучать расспросами и гуськом потянулись к выходу, оставшись в тревожном ожидании за порогом. Стоявший снаружи Чжан Линшэн боком протиснулся в покои и, заметив, что Сяоцю оставили, самодовольно прищурился.
Даосы больше не доставали артефактов. Четверо из них и вовсе отвернулись, принявшись рассеянно листать книги и свитки, аккуратно расставленные Фанфан. Лишь краснолицый подошел к Сяоцю и легко похлопал его по плечу:
— Вы ведь навещали Мэй Чуаньаня?
— Да, — сухо отрезал Сяоцю. Прошло уже несколько дней, ни у него, ни у Фанфан не проявилось ни малейших признаков скверны, однако даосы продолжали цепляться за ту встречу, что вызывало у него глухое возмущение.
Фанфан встала рядом с Сяоцю и молча кивнула.
Улыбка на лице наставника растаяла. Помолчав немного, он неожиданно произнес:
— Спасибо вам.
Подростки замерли, опешив.
Краснолицый даос — наставник Линь — вновь тепло улыбнулся:
— Эх, помню, когда я сам только прибыл на гору Паншань, мы с приятелями исходили всю деревню вдоль и поперек. Сколько мы тогда перепортили здешних кур да уток — стыдно вспомнить перед сельчанами! К счастью, позже я пару раз помог им своими чарами, так что хоть немного загладил вину.
Наставниками называли учителей с пика Взращивания Духа, преподававших техники совершенствования, — Сяоцю и Фанфан уже знали об этом. Но они и помыслить не могли, что наставник Линь окажется столь простым и прямодушным человеком, отчего оба не сдержали коротких смешков.
Лицо Чжан Линшэна тут же густо покраснело; он не знал, то ли открыть рот, то ли промолчать, и застыл в мучительном смущении.
— Линшэн, путь совершенствования — это пестование истинной природы духа. Не будь с детьми чересчур строг.
— Слушаюсь... Наставник совершенно прав, — пробормотал Чжан Линшэн. Будучи всего лишь мелким служкой у подножия горы, он не смел перечить наставнику и, понурив голову, прикусил язык.
— Мэй Чуаньань ведь передал вам заклятие?
Сяоцю и Фанфан одновременно кивнули. Получив предостережения со всех сторон, они твердо усвоили: эти пять слогов нельзя бездумно произносить перед кем попало.
— Прочтите его, — небрежно велел наставник Линь, словно речь шла о совершенном пустяке. Его спокойствие разительно отличалось от смертельного страха деревенских жителей и Чжан Линшэна. Четверо даосов за его спиной тоже обернулись, с любопытством прислушиваясь.
Чжан Линшэн похолодел от ужаса, проклиная тот миг, когда вошел в комнату, но все же, пересилив робость, вставил:
— Наставник Линь, это ведь безумный бред впавшего в скверну!
— Если это просто бред, беды от него не будет. А если оно связано с наречием скверны, то разобраться с этим следует как можно раньше, — отрезал наставник Линь.
Сяоцю был полностью согласен с его рассуждениями:
— Бабушка Мэй пару дней назад говорила то же самое, но жители деревни и слушать не стали — просто выгнали ее прочь!
— Ты — ученик Паншаня, не вмешивайся в людские дела. — Голос наставника прозвучал не сурово, но в нем слышалась непререкаемая властность. Затем он вновь мягко обратился к обоим подросткам: — Читайте заклятие.
Сяоцю отозвался коротким кивком. Переглянувшись с Фанфан, они одновременно выдохнули: «Цо-хо-ло-жо-мо».
Едва первый звук сорвался с их губ, наставник Линь вскинул левую руку — небрежно, словно смахивая мошку, — но ладонь его замерла на уровне груди прямо напротив их лиц. Заклятие было коротким и врезалось в память намертво, поэтому слетело с языка в одно мгновение. Лишь закончив, дети с изумлением поняли: их губы шевелились, но не издали ни единого звука.
Заметив неладное, Чжан Линшэн тут же подался вперед, преисполненный азарта — точь-в-точь гончая, загнавшая зверя прямо к ногам хозяина.
Сяоцю и Фанфан тоже переменились в лице, не понимая, что случилось.
— Хм... — Наставник Линь сжал левую ладонь в кулак, поднес к уху и, прислушавшись на пару секунд, удовлетворенно закивал.
— Ну как там? — поинтересовался другой даос.
Опустив руку, наставник Линь хлопнул в ладоши и повернулся к застывшему за спинами ребят Чжан Линшэну:
— Все так, как я и думал: бессмыслица безумца. Помысел скверны в Мэй Чуаньане был лично рассечен мастером и главой ветви сокровенных таинств, от него не могло остаться никакой скрытой угрозы. Эти пять звуков — лишь предсмертный бред, в них нет ни силы, ни скрытой опасности. Не бери в голову.
Чжан Линшэн скис от разочарования:
— Но ведь после визита к Мэям они словно переродились! Кулак закалки костей, который прежде давался им с таким скрипом, вдруг стал получаться сам собой, без всяких подсказок!
— Причина проста. — Наставник Линь посмотрел на обоих детей сверху вниз с одобрением и легкой надеждой. — В них наконец-то разгорелся корень дао, и эти двое пробудили его раньше остальных. Старайтесь, в одиннадцатом месяце увидимся на пике Взращивания Духа. Из вас выйдут выдающиеся искатели пути.
Вторая проверка подошла к концу. Узнав об исходе, ребята из поселка Елинь возликовали: груз терзаний из-за давнего нападения семени скверны наконец спал с их плеч. Как и у всех прибывающих новичков, их корень дао был самым настоящим и чистым.
Чжан Линшэн был раздавлен. Ему стоило немалых трудов уговорить пятерых наставников спуститься с пика Взращивания Духа, но затея пошла прахом. Следующие несколько дней он старался вовсе не попадаться ребятам на глаза.
Было у этой проверки и другое следствие: Сяоцю и его товарищи снискали огромное уважение среди вновь прибывших.
Далеко не каждого смертного, наделенного корнем дао, девять великих ортодоксий дао успевали отыскать вовремя. Большинство детей, подобно выходцам из Елиня, имели о совершенствовании лишь самое смутное представление. Внезапно узнав о собственной избранности — о том, что они могут ступить на стезю бессмертия, постигать даосские таинства, повелевать облаками и истреблять демонов, — новички впадали в ступор, а то и вовсе застывали от испуга. Их привозили в деревню Цзинху за три-четыре месяца до срока именно для того, чтобы помочь безболезненно пережить пору растерянности.
Впрочем, находились и те дети, чьи родители отличались широким кругозором: они прекрасно понимали цену корню дао и заранее подготовили своих отпрысков. Таким счастливчикам незачем было загодя томиться в деревне Цзинху — они появлялись на Паншане лишь к началу одиннадцатого месяца.
Спустя несколько дней произошло еще одно событие, окончательно закрепившее главенство ребят из Елиня.
Шло начало восьмого месяца, и в ночном воздухе уже повеяло первой прохладой. В гостевом подворье расселили более тридцати детей, отчего здесь стало шумно и многолюдно. Число деревенских женщин, приносивших еду, увеличилось: теперь две из них еще и прибирали в комнатах и выносили сор. Избранники судьбы начали вкушать первые плоды обладания корнем дао: мирские заботы их больше не касались, оставалось лишь усердно упражняться в кулаке закалки костей, подготавливая тело к постижению высших законов дао.
Некоторым, впрочем, требовалось еще и учиться грамоте.
Фанфан продолжала исполнять обязанности наставницы, и число ее учеников возросло до шестнадцати или семнадцати человек. После пробуждения корня дао разум детей прояснился, и наука давалась им поразительно легко. Даже Сяоцю с братьями Шэнь неожиданно поняли, как просто складывать знаки на бумаге, и лишь диву давались, почему прежде эти закорючки никак не укладывались в голове.
Возраст подопечных разнился от шести-семи до тринадцати-четырнадцати лет. Паншаньские даосы доставили их в Цзинху прямо из родных краев без сопровождения старших, и лишь спустя несколько дней им начинали передавать узлы с одеждой и вещами из дома.
Всякий раз, когда сельчане заносили в подворье увесистые тюки и какой-нибудь счастливый ребенок с визгом бежал встречать весточку из дома, в сердцах сирот из Елиня щемило от тоски. У них не осталось крова, а родные сгинули без вести — скорее всего, растерзанные семенем скверны. Лишь крошечная, призрачная надежда позволяла им держаться на людях и казаться такими же беспечными, как и все остальные.
Утром того дня четверо крестьян из деревни Цзинху вкатили во двор тачки, доверху нагруженные тюками и свертками — добра хватило бы, чтобы одарить каждого ребенка в подворье с ног до головы. Но крестьяне выкликнули лишь одно имя:
— Эршуань! Шэнь Эршуань! Тебе гостинцы привезли!
В толпе раздались смешки. Шэнь Хао, густо покраснев, протиснулся вперед — всего за месяц он успел отвыкнуть от старого деревенского прозвища:
— Все это... мне? Кто передал?
Посторонним вход в деревню Цзинху был строго воспрещен, поэтому пожитки доставляли только к южной околице, а дальше их забирали крестьяне. Один из них с улыбкой сказал:
— Родной дядя твой передал, из самого города Сицзе приехал! Сказал, если будет время, выйди за околицу, повидаться с тобой хочет.
Шэнь Хао пулей вылетел за ворота и вернулся только к сумеркам — с опухшими от слез глазами, но с сияющей улыбкой, которую невозможно было стереть с лица.
Дети, едва прибывшие в деревню Цзинху, еще крепко держались за мирские повадки — тем более что большинство тех, кого привезли заранее, происходили из бедных захолустий. Весть о том, что Шэнь Хао — сын богача, разнеслась мгновенно. Не успел он оглянуться, как простофиля Лэнцзы Му Фэйхуан снова сделался его преданной тенью, да и среди чужаков нашлось немало тех, кто теперь неотступно ходил за ним по пятам.
Шэнь Хао, впрочем, от этого вовсе не задрал нос и по-прежнему считал ребят из Елиня своими лучшими друзьями. Он поделился с ними:
— Дядя, как только прознал, что меня отобрали на гору Паншань, сразу бросился в путь из города Сицзе. Дорога неблизкая, чарами он не владеет, вот только сейчас и добрался. Он разузнал все как следует: пусть даосы Паншаня и держатся в тени, не кичась мирской славой, их положение невероятно высоко — они стоят вровень с мастерами талисманов из общества Драконьих гостей! Дядя наказал мне усердно совершенствоваться. Возрождение клана Шэнь теперь зависит только от моих успехов.
— А возрождение клана Му — от моих! — тут же поддакнул Лэнцзы Му Фэйхуан.
Впервые со дня гибели родного поселка девять уцелевших подростков ощутили непоколебимую веру в грядущее.
Потекли спокойные, беззаботные дни. Демоны больше не висели на хвосте, кулачное искусство и учеба продвигались успешно, Чжан Линшэн почти не показывался на глаза, а новоприбывшие искали дружбы с девяткой елиньцев.
На исходе восьмого месяца в деревню Цзинху прибыла новая смена юных искателей пути. Среди них объявился некто, чей размах затмил даже щедрость дяди Шэнь Хао: хозяин еще не ступил за порог, а его пожитки уже заполнили двор. Более тридцати взрослых мужчин из деревни в два захода едва перетаскали в гостевое подворье все его сундуки и тюки.
Спустя три дня, под шквал кривотолков и сплетен, прибыл и сам виновник переполоха. Едва переступив порог подворья, он обвел толпу взглядом, который в конце концов остановился на ребятах из Елиня. Задрав подбородок, он небрежно указал на них рукой и бросил:
— Подойдите. Я дарую вам прощение за ваши грехи.