Дом Сяоцю стоял на задней улице поселка Елинь. Большую часть двора занимал навес для лошадей, а рядом теснились три скромные мазанки, где и коротали дни Лаоцю с сыновьями — старшим Сяоцю и младшим Эрцю.
Лаоцю было около сорока: коренастый, жилистый, уже заметно сгорбленный тяжким трудом. Склонившись над массивным секачом, он мерно рубил сено и, услышав, что вернулся старший сын, даже головы не поднял.
Шестилетний Эрцю крутился посреди двора. Сжимая в кулачке черствую паровую лепешку и шмыгая носом, по которому блестели две сопливые дорожки, он расплылся в широкой беззубой улыбке:
— Брат пришел!
Сяоцю не обратил на малыша внимания. Он загнал десятка полтора лошадей под навес и вышел во двор, чтобы помочь отцу.
Сяоцю подавал охапки травы, а Лаоцю мерно опускал тяжелое лезвие секача. Работали они слаженно, без лишних движений: сочные стебли в мгновение ока превращались в мелкую сечку. Оставалось лишь смешать ее с бобами — и сытный ночной корм для лошадей готов.
Обычно отец с сыном трудились молча — тишина давно стала привычной в их доме. Но тут Лаоцю внезапно замер с поднятым лезвием и, глядя на Сяоцю, тащившего вторую охапку, строго бросил:
— Слушай сюда. Завтра господин Шэнь играет свадьбу. Сиди смирно и носа не высовывай.
— А я-то что? — с затаенной виной огрызнулся Сяоцю.
Парень он был сметливый и работящий, но в глазах отца имел один непростительный изъян — был упрям как осел, из-за чего Лаоцю то и дело приходилось браться за воспитание.
— Старший молодой господин Шэнь берет в жены дочь господина Циня. Семьи — ровня, союз достойный. Попробуй только еще раз ляпнуть на улице, будто Фанфан твоя невеста, — ноги переломаю.
Эрцю с шумом втянул носом сопли и радостно захихикал:
— Бить брата! Бить брата!
Сяоцю в сердцах швырнул траву на землю:
— Это тебе Эршуань наплел?! Да я ему…
Лаоцю молча ткнул заскорузлым пальцем в сторону секача. Сяоцю стиснул зубы, снова подобрал сноп, и работа закипела. Рубка травы требовала предельной сноровки и зоркого глаза: зазеваешься — останешься без пальцев, так что языками больше не чесали.
Мысли у Лаоцю ворочались неспешно, и лишь когда сноп подошел к концу, он рассудительно продолжил:
— А Эршуань — парень толковый. Всякий раз, как встречает меня, почтительно кланяется. Ума не приложу, чего ты с ним вечно грызешься?
— Он сам ко мне лезет! — вскипел Сяоцю.
— Дурья твоя башка, — вздохнул отец. — Старики говорят: чем крепче в детстве колотите друг друга, тем вернее потом сдружитесь. Сдается мне, Эршуань просто хочет с тобой поладить.
Сяоцю показалось, что глупее этих слов нет ничего на белом свете. Не найдя, что возразить, он круто развернулся и зашагал к воротам.
— Стемнеет с минуты на минуту, куда тебя опять несет, шалопай?! — прикрикнул Лаоцю, в глубине души сокрушаясь, что со старшим сыном ему уже не сладить.
Сяоцю притормозил перед младшим братом. Эрцю, впившись щербатым ртом в сухую лепешку, снизу вверх глядел на него и продолжал глупо скалиться.
— Слыхал? Отец сказал: кто крепче бьет в детстве, тот лучший друг!
С этими словами Сяоцю отвесил малому звонкий щелбан по лбу и дал стрекача.
Лепешка полетела в пыль, Эрцю шлепнулся на землю и истошно завопил. Лаоцю вскочил и с руганью бросился вдогонку, однако угнаться за быстрыми ногами старшего он не мог уже года два как. Пока отец доковылял до ворот, мальчишки и след простыл.
— Ох, непутевый… наказание на мою голову, — покачал головой Лаоцю. Он вернулся во двор, поднял ревущего малыша, отыскал в пыли лепешку, сдул сор и сунул сыну в руку.
Когда Сяоцю добежал до моста, вечерние сумерки уже сгустились над рекой. Злость и обида клокотали в груди: одной затрещины брату явно не хватило, чтобы выпустить пар. Хотелось хорошей драки, но у моста было пусто. Шайка Эршуаня, верно, уже сидела по домам, прилежно уплетая ужин и строя из себя пай-мальчиков перед родителями. А загадочный чудак и вовсе словно сквозь землю провалился.
Сяоцю опустился на траву у самой кромки воды, глядя, как гаснут последние багровые отблески заката. В животе предательски заурчало, но возвращаться домой не хотелось ни капли — уж лучше перетерпеть голод у реки, чем слушать отцовские нотации.
Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Ночная тьма опустилась на землю мягко, словно сладкая дрема. Сяоцю не боялся темноты — напротив, в этой глухой прохладе ему дышалось вольно и спокойно, а обида мало-помалу улеглась. Он нащупал гладкий плоский голыш, ловко примерился и пустил его блинчиком по водной глади.
Бросок вышел безупречным — окажись рядом деревенские мальчишки, они бы непременно взвыли от восторга. Сперва Сяоцю пытался считать отскоки, но камешек запрыгал так часто, что он сбился со счета. Перелетев через реку, голыш скрылся в прибрежных зарослях на том берегу.
В густой траве что-то шевельнулось. Сяоцю мгновенно вскочил. Неодолимое, острое любопытство толкнуло его вперед — не раздумывая, он спрыгнул прямо в воду, доходившую до пояса, и побрел вброд.
Едва он сделал три шага, как стряслось нечто необъяснимое: из самых обычных зарослей вдруг взмыла птица... или вовсе не птица. Сяоцю успел заметить лишь всполох изумрудно-зеленого света, который тут же растаял в воздухе, не оставив даже очертаний.
Леденящий ужас волной захлестнул его с головой. Среди сверстников Сяоцю слыл отчаянным смельчаком, но этот страх поднялся из самых темных глубин души, застав его врасплох.
Оскальзываясь, кубарем выскочил мальчишка обратно на свой берег.
Погони не было. Кругом царила тишина.
«Держись подальше от нечисти и скверны», — всплыли в памяти слова бродяги. Сяоцю тряхнул головой, сердясь на собственный испуг. В мире полно странных вещей, но поселок Елинь испокон веков был тихим и безопасным местом. По преданиям старины, самым страшным бедствием за всю историю здешних мест была стая голодных волков, пришедшая из дальних краев в лютую зиму, да и то случилось несколько десятков лет назад.
— Сумасшедший, — пробормотал Сяоцю себе под нос, глядя на противоположный берег.
Трава в пояс лишь едва колыхалась под ночным ветром. Ни единого шороха. Сяоцю протер глаза, уже сомневаясь, не померещился ли ему тот зеленый всполох.
Ночь вступала в свои права. Жители поселка Елинь рано отходили ко сну; лишь изредка доносился ленивый собачий лай. Кругом царил покой, даже бродячие коты не нарушали безмолвия. Единственным во всем поселке, чья душа металась в смуте, оставался Сяоцю.
Приятели, с которыми он условился встретиться у моста, так и не пришли.
К разочарованию примешалась жгучая обида. В его возрасте верность слову ценилась превыше всего, и сейчас Сяоцю чувствовал себя преданным.
Стиснув зубы, он зашагал в поселок, решив действовать в одиночку.
— Брат Сяоцю? — послышался робкий шепот из-под нависшего карниза ближайшей крыши.
Сяоцю замер. Мрачные тучи на душе вмиг рассеялись.
— Ты чего здесь прячешься? Мы же у моста договаривались! А остальные где?
Из тени показался Далян. Он испуганно прижал палец к губам, призывая к тишине. На улице стояла кромешная тьма; Далян до смерти боялся ночи, и, чтобы переступить порог дома, ему потребовалось немалое мужество.
— Не ходи к дому Фанфан, — прошептал он. — Эршуань со своими там сидит, тебя караулят.
— С чего бы это? — опешил Сяоцю.
— Не знаю. Может, проболтался кто, а может, Эршуань сам смекнул. Только говорят, они возле дома господина Циня засаду устроили. Увидят тебя — живого места не оставят.
Налетевший порыв ветра сорвал бы соломенную шляпу, если бы Сяоцю вовремя не прижал ее ладонью.
— Ну и пусть! Сразимся, я его не боюсь.
Далян перегородил ему дорогу:
— Нельзя! С Эршуанем взрослые. Нам их ни за что не одолеть. Да и… да и Фанфан ты так все равно не спасешь.
Эти слова подействовали как ушат ледяной воды. Сяоцю стянул шляпу и растерянно опустил голову:
— И что тогда делать?
— Да ничего тут не поделаешь, — беспомощно развел руками Далян. — Ты же ей ничего по-настоящему не обещал. Все, что в детстве болтали, — пустые шутки, кто ж такое всерьез воспринимает? Ничем ты ей не обязан, плюнь. А через пару дней подкараулим Эршуаня и всыплем ему как следует за то, что язык распускает…
— Ладно, понял, — глухо отозвался Сяоцю. На сердце стало тяжело: дело было вовсе не в пустых словах, но объяснить это другу он не мог.
Далян с облегчением выдохнул:
— Я побегу домой. Помнишь того чудака у моста? Мой батя говорит, никакой он не юродивый, а даос. Ходит по деревням, высматривает ребятишек: кто приглянется — уводит с собой, семье ни слова не скажет. Отпускают разве что лет через восемь-десять, а то и вовсе с концами. Я с ним уходить не хочу! И ты давай, беги домой.
— Фанфан лучше бы с даосом ушла, чем так, — обронил Сяоцю.
Далян на мгновение опешил:
— Ну… может, и лучше. Только с чего бы даосу на нее позариться? Все, я побежал…
Он припустил по улице, то и дело испуганно оглядываясь по сторонам, словно странный даос мог в любой миг шагнуть к нему из ночной тени.
Сяоцю не стал возвращаться сразу, а все же побежал к школе. Далян не соврал: по округе действительно ходили дозором. Там были и Эршуань со своей ватагой, и семеро или восьмеро взрослых мужиков. Впрочем, прислушавшись к их ленивым пересудам, парень понял: караулили они вовсе не его. Перед свадьбой в деревне полагалось отгонять от дома невесты дурной глаз и злых духов.
Вернувшись домой, Сяоцю выскреб из котла остатки ужина, поел и рухнул на топчан. Он думал, что не сомкнет глаз до утра, но усталость взяла свое, и он провалился в тяжелый сон.
На следующий день, выгоняя лошадей на лесные поляны, Сяоцю все время ходил чернее тучи. Другие пастушата, чувствуя за собой вину, наперебой таскали ему спелые дикие ягоды и плоды, но о Фанфан никто не заикался.
Молчал и Сяоцю.
К исходу дня, когда выпас закончился, он срезал гибкий ивовый прут вместо кнута, согнал коней в табун и вместе с ребятами направился к поселку.
У моста на этот раз никого не было. Эрлян не удержал языка за зубами и брякнул:
— А ведь у клана Шэнь сегодня свадьба, потому Эршуань и не пришел.
По обычаям поселка Елинь невеста должна была переступить порог дома жениха на закате. До заветного часа оставалось совсем немного.
Перейдя мост, пастушата стали расходиться по домам. Далян на прощание шепнул:
— Брат Сяоцю, завтра подловим Эршуаня и намнем ему бока, чтоб неповадно было зубы скалить.
— Угу, — глухо отозвался Сяоцю и припустил за табуном.
У самого въезда в поселок до ушей Сяоцю донеслись звуки свадебных дудок и барабанов — похоже, невесту как раз подвозили к воротам клана Шэнь.
Кони по привычке свернули на заднюю улицу к загону, но Сяоцю вылетел вперед, перегородил им путь и силой погнал табун на главную улицу. В голове билась одна упрямая мысль: хоть издали поглядеть… одним глазком.
Господин Шэнь был первейшим богачом в округе. Половину жителей поселка позвали на пир гостями, а остальные толпились вдоль дороги, с завистью глазея на чужое богатство.
Шестидесятилетний дедушка Чжан сокрушенно качал головой:
— Какая пышность, сколько добра изводят… Девчонку только жаль, дитя ведь совсем…
Тут старик приметил Сяоцю с табуном и, выставив клюку, окликнул:
— Эй, мартышка чумазая! Ты чего сюда приперся?
— Посмотреть, — буркнул мальчишка.
— Гляди не гляди, а Фанфан отныне сноха клана Шэнь. Неужто она с тобой обратно пойдет?
Соседи дружно загоготали, переведя взгляды с праздничных ворот на запыхавшегося пастушонка.
Местный бездельник Лю Эр, которого на пир не позвали, ядовито ухмыльнулся:
— Что ж ты, Сяоцю, батю не уломал сватов заслать? Вот и досталась твоя Фанфан дурачку Шэнь Даше! Чего стоишь, иди да расстрой свадьбу!
Дедушка Чжан с размаху огрел Лю Эра клюкой по спине:
— Попридержи язык, пустомеля! Парень еще несмышленыш, а ты над ним глумишься!
Сяоцю ничего не ответил. Он молча вскочил на спину гнедого коня. Решение созрело само собой.
— Земляки! — во всю глотку заорал Сяоцю.
Его звонкий юношеский голос не мог заглушить грохот праздничных барабанов клана Шэнь, но те, кто стоял рядом, разом вскинули головы и в изумлении уставились на него.
— Дорогу дай!
Сяоцю взмахнул гибким прутом и со всей силы хлестнул вожака по крупу.
Жеребец взвился на дыбы, протестующе и яростно заржав. Следом опустился второй удар — обезумевшее животное сорвалось в бешеный галоп, увлекая за собой весь табун. Лишь гнедого Сяоцю держал в железном повиновении.
Только тут зеваки осознали, что значат его слова. Дедушка Чжан выронил клюку, Лю Эр зайцем метнулся в подворотню, третья тетушка Ли схватила ребенка на руки, четвертый дядюшка Чжао со страху шлепнулся прямо в дорожную пыль… Вся главная улица поселка Елинь превратилась в сущий бедлам.
Верхом на гнедом, прямо вслед за ошалевшим табуном, под онемевшими взглядами односельчан Сяоцю вихрем вылетел к парадным воротам клана Шэнь.
Толпа, теснившаяся у входа, в панике брызнула во все стороны, оставив широкое пустое пространство. Грузная сваха Лю плюхнулась на землю, и воткнутые в ее прическу живые цветы мелко дрожали от страха. Музыканты так и застыли с дудками у ртов и занесенными палочками, не в силах извлечь ни звука.
Все ошеломленно таращились на Сяоцю, не понимая: то ли это дурацкая мальчишеская выходка, то ли господа Шэнь приготовили гостям какую-то невиданную забаву.
Среди оцепеневших гостей Сяоцю мельком увидел отца. Лаоцю остолбенел с открытым ртом: он и помыслить не мог, что старший сын осмелится на такое безумство, наплевав на все предостережения.
Впереди показался свадебный паланкин, а перед ним — маленькая фигурка.
Сяоцю перегнулся со спины коня, протянул правую руку и отрешенным, глухим голосом бросил:
— Хватайся. Поехали со мной.