Далян Шэнь Сюмин ворочался без сна, снедаемый тревогой. Не выдержав, он сел на кане и виновато, запинаясь, вымолвил:
— Брат Сяоцю… ты… ты всё ещё держишь на меня обиду?
Прежде в этой комнате ночевали четверо мальчишек, теперь же остались только Сяоцю и братья Шэнь. Четвертый, почуяв неладное и не желая навлекать на себя беду, поспешил перебраться в другое помещение.
Сяоцю не успел даже раскрыть рта, как вперед выскочил Эрлян Шэнь Сювэй:
— Брат, ну до чего же ты мягкотелый! Словно сам не знаешь, какая дрянь этот Юньсаньэр! С какой стати ты перед ним винился, да ещё на глазах у всех?
Шэнь Сюмин густо покраснел. Благо во тьме никто не видел румянца стыда.
— Да разве я сам того хотел? Но за принца вступился даос Чжан! Он так зыркнул — кто бы посмел перечить?
— А вот брат Сяоцю посмел!
Шэнь Сюмин не желал больше спорить с младшим братом. Глядя в темноту туда, где угадывался силуэт Сяоцю, он вздохнул:
— Брат Сяоцю, ты ведь нажил себе врагов и в лице принца, и в лице даоса Чжана. Ну и дерзость у тебя — прилюдно назвать его Юньсаньэром! Меня сегодня не меньше десятка человек тайком выспрашивали, откуда взялось это прозвище.
— И ты им выложил всю правду? — тут же спросил Шэнь Сювэй.
Дневная стычка оборвалась ничем: заметив, как помрачнел Синь Ютао, Чжан Линшэн мгновенно велел детям разойтись, не позволив Сяоцю и дальше позорить царственного отпрыска.
— Ну… сказал самую малость. Хотя они и без моих слов обо всем догадались бы.
Шэнь Сювэй презрительно фыркнул. Днем он твердо встал плечом к плечу с Сяоцю и ни капли об этом не жалел:
— Вот узнают все вокруг, что Юньсаньэр — обыкновенный трус, поглядим тогда, как он станет задирать нос!
Сяоцю лежал на спине, глядя в темный потолок.
— О чем Синь Ютао говорил с вами потом?
Шэнь Сюмин снова залился краской. После дневного столкновения принц подозвал к себе нескольких ребят из поселка Елинь. Сюмин вышел из покоев принца последним. Он собирался завести об этом разговор чуть погодя, но Сяоцю спросил прямо в лоб.
— Да так, ни о чем особенном… Принц просто… Брат Сяоцю, брось с ним враждовать, прошу тебя! Больше всех принц ненавидит Шэнь Хао. Он сказал: если завтра за утренней трапезой ты сам подойдешь и принесешь извинения, он забудет прошлое и одарит тебя богатыми подарками. Неужто ты забыл? Шэнь Хао с малых лет был твоим недругом, с чего ты вдруг взялся заступаться за него и таскать для него каштаны из огня? У него есть родной дядя, он за ним как за каменной стеной, обойдется и без чужой помощи. А мы… наш дом сгинул, нас едва приютила ортодоксия горы Паншань — к чему навлекать беду на ровном месте? Принц есть принц, на Паншани все непременно встанут на его сторону.
Сяоцю слушал спокойно и молча. Они с Даляном всегда были лучшими друзьями. Всякий раз, когда Сяоцю одолевала горячность, лишь Шэнь Сюмину удавалось его образумить. Но не в этот раз.
Сяоцю тоже поднялся, сел на кане и тронул за плечо Шэнь Сювэя, не давая младшему вспылить:
— Далян. На людях я зову тебя Шэнь Сюмином, но наедине ты для меня по-прежнему Далян.
— Хоть на людях, хоть без свидетелей — ты всегда для меня брат Сяоцю, — с искренней душевной теплотой отозвался старший.
— Поселок Елинь сгинул без следа, — негромко произнес Сяоцю. — Нас осталось всего девятеро. Мы и есть наш поселок — и ты, и я, и Шэнь Хао. Если Синь Ютао захочет дружить — я не против, и словом больше не помяну былое. Но ему нужны не друзья, а слуги и прихвостни. Далян, нам нельзя гнуть спину. Склонишься сегодня — вовек не поднимешь головы. А коли так, то и от Елиня ничего не останется. Верни кинжал Синь Ютао. Передай ему: я его не трогаю, и он пусть ко мне не лезет.
Тот кинжал Сяоцю отобрал, когда Синь Ютао был пленником в глухой чаще, и теперь рассудил, что вещь пора вернуть владельцу. Но Эрлян Шэнь Сювэй возмутился:
— С какой стати возвращать? Этот Юньсаньэр отобрал у Фанфан масляную лампу и что-то возвращать не спешит!
Сяоцю ничего не ответил, лишь молча достал кинжал и вложил его в руку Шэнь Сюмина. В комнате повисла глухая тишина. Трое сидели на кане, каждый погруженный в собственные невеселые думы.
— Можно мне переночевать у вас? — раздался за дверью тихий голос, нарушивший безмолвие.
Это был Шэнь Хао. Неведомо, сколько он простоял на пороге.
— Заходи, — отозвался Сяоцю и подвинулся, уступая место.
Шэнь Хао толкнул дверь, взобрался на кан, расстелил постель, разделся и лег. В комнате вновь воцарился покой. Спустя пару минут он глухо прошептал:
— Спасибо тебе, брат Сяоцю.
Далян Шэнь Сюмин молча отвернулся к стене и за всю ночь больше не проронил ни звука.
Появление Синь Ютао вмиг раскололо заведенный в гостевом подворье порядок. Прежде несколько десятков мальчишек и девчонок сами собой сбивались в небольшие кружки, общались между собой и жили мирно. Девятеро уроженцев Елиня держались сплоченно и пользовались чуть большим весом просто потому, что их было много. Но на этом всё и заканчивалось: никто никого не притеснял, и ни о какой вражде не велось и речи.
Принц же царства Сицзе потребовал от каждого недвусмысленного выбора: либо ты склоняешься перед ним, либо становишься изгоем.
Поутру Синь Ютао не вышел на кулачную разминку, и брожение среди детей еще не бросалось в глаза. Но стоило ему явиться в трапезную переднего двора, как всё переменилось.
Сяоцю, Фанфан, Шэнь Хао и Шэнь Сювэй сели за один стол. Остальные ребятишки старались держаться от них как можно дальше. Шэнь Сюмин и четверо других елиньцев забились в самый глухой угол, подальше от закипающей распри: они всё ещё находились на испытании и не заслужили права приближаться к особе принца.
Синь Ютао поначалу занял отдельный стол в полном одиночестве. Окинув трапезную цепким, ленивым взором, он указал на двоих подростков, велев им сесть напротив. Он неторопливо вкушал пищу, благосклонно принимая нескончаемые излияния благодарности: вчерашние щедрые подношения сослужили отличную службу. К тому же добрую половину принятых на Паншань учеников составляли уроженцы царства Сицзе, и перед собственным принцем они робели невольно.
Сяоцю было глубоко плевать на повисшее в воздухе отчуждение. Он весело переговаривался с Эрляном, Фанфан сдержанно улыбалась, и лишь Шэнь Хао сидел чернее тучи, казня себя за то, что втянул троих товарищей в эту беду.
Деревенские стряпухи, разносившие еду, сразу подметили неладное, но благоразумно делали вид, будто ничего не замечают. Лишь одна из них, скуластая женщина, то и дело оглядывалась по сторонам с ненасытным любопытством: прежде доставка обедов казалась ей нудной поденщиной, теперь же здесь заваривалось занятное зрелище.
Когда утренняя трапеза подошла к концу, стряпухи подхватили пустые судки, прижали к бокам свертки с подаренным шелком и довольные потянулись к воротам. Сяоцю понял: даже эти женщины уже не останутся в стороне.
Синь Ютао сменил повадки. Он больше не лез напролом против упрямых елиньцев, избрав обходной путь. И к вечеру эта уловка принесла ему оглушительную победу.
Дядя Шэнь Хао вернулся. В полдень он через местных жителей велел вызвать племянника наружу. Разговор затянулся на долгие часы. Лишь к вечерней трапезе Шэнь Хао переступил порог трапезной. Мальчик выглядел так, словно по нему проехались тяжелым жерновом. Плечи его поникли, походка стала шаркающей — от былой выправки второго молодого господина клана Шэнь не осталось и следа. Уставившись в пол и ни на кого не глядя, он поплелся прямиком к принцу.
— Ва… ваше высочество…
— Я же говорил: в ортодоксии горы Паншань все мы равные собратья по дао. Не смей величать меня высочеством, — Синь Ютао восседал с подчеркнутым величием, словно перед ним стояли не плошки с рисом и вареной зеленью, а изысканные блюда царской трапезы.
— Собрат по дао Синь… молю, простите мне мою прежнюю дерзость и неотесанность. Я тогда не ведал, кто передо мной, иначе ни за что на свете, будь я хоть во сто крат храбрее, я не посмел бы…
Трое ребят за столом Сяоцю больше не могли этого выносить. Оставив недоеденный ужин, Сяоцю, Фанфан и Шэнь Сювэй поднялись и вышли вон. Мало кто обратил на них внимание: все вокруг остолбенели от внезапного смирения Шэнь Хао и лишь крепче уверились в том, что с принцем шутки плохи.
В читальне Эрлян Шэнь Сювэй в ярости мерил шагами пол:
— Эршуань — форменный мерзавец! Мы за него горой, а он… подлец, чистый подлец!
Фанфан в растерянности покачала головой:
— Совершенствующимся не подобает так себя вести. Вот поднимемся на пик Взращивания Духа, начнется истинное постижение пути — быть может, тогда в их сердцах всё переменится. Зачем непременно мериться силой и грызться за первенство?
— Синь Ютао хочет превратить всех в своих рабов, — отрезал Сяоцю. Смертельной вражды к принцу он не питал, но переступить через собственное достоинство не мог. — Я перед ним спину не согну.
— И я не стану! Хоть забейте до смерти, перед Юньсаньэром на колени не паду, — Шэнь Сювэй удрученно потёр урчащий живот. — Только в следующий раз давайте не сбегать так быстро. Надо было доесть рис, негоже добру пропадать.
Фанфан не сдержала смешка:
— Да и не нужно к нему лезть. Здесь всё-таки владения ортодоксии горы Паншань. Даже сам правитель Сицзе, явись он сюда лично, не вправе силой принуждать людей к покорности.
— Неужто и такое правило есть? А ну-ка, расскажи подробнее! — у Шэнь Сювэя разом прибавилось духу, и он с невиданным прежде терпением принялся внимать премудростям из прочитанных ею книг.
Когда спустились сумерки, Сяоцю и Шэнь Сювэй вышли во двор и добрый час отрабатывали кулак закалки костей, и лишь затем вернулись на ночлег.
Далян Шэнь Сюмин съехал в другую комнату, не желая больше делить кров с братом и старым другом. А вот Шэнь Хао остался. Он лежал на кане, не шелохнувшись и не издавая ни звука, словно давно уже спал глубоким сном.
Шэнь Сювэй презрительно хмыкнул и улегся с краю, так что Сяоцю пришлось лечь посередине.
Минуло с четверть часа, и Шэнь Хао разрыдался. Он плакал навзрыд, горько, судорожно глотая слезы. Шэнь Сювэй поначалу кривился от брезгливости, но вскоре сердце его смягчилось:
— Да ладно тебе, брось убиваться. Он всё-таки принц, повиниться перед таким — не великий позор.
— Дядя… дядя заставил меня! — давясь всхлипами, выговорил Шэнь Хао. Обида душила его, излить душу было некому, кроме товарищей по комнате. — Он ведь мелкий чиновник в городе Сицзе… до смерти боится мести принца! У меня не было выбора… А когда вы ушли, Синь Ютао велел мне сесть подле него. Он совал мне куски со своего стола, гладил по голове… словно… словно я его ручная собачонка! Все это видели! Все до единого! Я знаю, они в кулак надо мной смеялись!..
— Выходит, и от дядьев не всегда один лишь прок, — Шэнь Сювэй проникся к нему ещё большей жалостью. — Раз выхода не было — что уж теперь. Но зачем ты сюда вернулся? Узнает Юньсаньэр — опять станет глумиться.
— Он сам приказал мне вернуться, — Шэнь Хао с трудом унял слёзы, сгорая от стыда. Он приподнялся, вытащил из постели сверток и толкнул по кану к Сяоцю. — Он велел передать это тебе. Сказал: если ты не покаешься при всех, не признаешь себя вором и не объявишь, будто россказни про три обморока — твоя чистая ложь, он кинжал не примет и тебя не простит. А ещё…
Шэнь Хао запнулся, всем сердцем презирая ту унизительную роль, которую ему навязали.
— Что ещё? — спокойно спросил Сяоцю, желая знать, до какой степени Синь Ютао намерен извратить правду.
— Сказал, если не извинишься — будет открытый поединок. Он докажет всем свое мастерство, а тебя выставит лжецом. Докажет, что вовсе не падает в обморок по любому поводу.
Сяоцю помолчал. Земляки из родного поселка один за другим сдавались принцу: кого-то тот переманил посулами, кого-то подчинил, кого-то сломил через родню. Но от этого на душе у Сяоцю становилось лишь спокойнее и яснее. Он трижды взвешивал решение и трижды отвергал его, пока не понял, что иного пути не осталось:
— Что ж. Поединок так поединок.
С этими словами он забрал кинжал и лёг спать.